Скачать книгу Кузьмин Николай Павлович - Приговор в формате .docx





Николай Павлович Кузьмин родился в 1929 году на Алтае, в селе Новоалейка.

Детство его прошло в Усть-Каменогорске. В 1943 году четырнадцатилетним подростком он по комсомольскому призыву уезжает в освобожденный от блокады Ленинград и работает там грузчиком в порту, кочегаром на буксире.

В 1952 году окончил факультет журналистики Казахского университета.

Первая повесть Н. Кузьмина «У крутого яра» опубликована в журнале «Советский Казахстан» в 1956 году. В последующие годы были изданы его романы и повести: «Авария» (1957), «Первый горизонт» (1960), «Победитель получает все» (1967), «Летопись тысячи зимовок» (1969), «Меч и плуг» (1976), «Рассвет» (1980), «Экзамен» (1981), «Короткий миг удачи» (1982), «Два очка победы» (1984) и другие.

В 1984 году роману «Приговор» была присуждена премия ВЦСПС и Союза писателей СССР.


© «Роман-газета», 1986 г.


Оглавление


РОМАН-ГАЗЕТА 9

ИЗДАНИЕ ГОСКОМИЗДАТА СССР

МОСКВА

(1039) 1986

Основана в 1927 г.


© Издательство «Современник», 1983 г.


Николай Кузьмин

ПРИГОВОР


Роман

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Новый секретарь Полянского райкома партии Геннадий Иванович Ивакин о колхозе «Прогресс» узнал еще в обкоме: передовое хозяйство, маяк области. Председатель «Прогресса» Федор Иванович Мшаров здесь родился, вырос, в тридцатом году ставил колхозы, был настоящей грозой кулаков. В него стреляли, подкарауливали на дорогах, несколько раз жизнь его висела на волоске — спасся чудом. В «Прогрессе» он был бессменным председателем со дня организации.

Начиная знакомиться с районом, Геннадий Иванович прежде всего направился в «Прогресс». Такого человека, как председатель знаменитого колхоза, он перенимал из рук в руки с благоговением, словно старое заслуженное знамя района. Ведь по таким, как Мшаров, судили и будут судить о работе райкома.

В деревню Князево, где находилась центральная усадьба «Прогресса», от райцентра вела благоустроенная, хорошо укатанная дорога. Заведующий сель- хозотделом Бариков, наклоняясь с заднего сиденья, рассказывал о местах, мимо которых проезжали. Он называл фамилии председателей колхозов. Кое о ком Геннадий Иванович уже слыхал.

Принимать район Ивакину приходилось спешно, на рабочем, можно сказать, ходу, — начиналась уборка урожая. За несколько дней, пока готовился организационный пленум, он успел получить представление о районе и райцентре. Городок был небольшой, но старинный, ровесник Москвы. В центре, на главной улице, тянулись торговые ряды, построенные в начале века, сохранились купеческие особняки, тяжелый приземистый собор и несколько стройных церквушек, приспособленных под склады для горючего. Район был сельскохозяйственный, из промышленности в нем всего два заводика: консервный и кирпичный да овчинно-меховая фабрика. Имеется сельскохозяйственный техникум и медицинское училище, детская спортивная школа и Дом юных техников. Колхозы Полянского района страдали от обилия кислых почв, требующих облагораживания, луга забивал кустарник — настоящая зеленая зараза здешних мест; отстает механизация ферм, плохо с кормами, не хватает трактористов, шоферов, доярок — Москва, Ленинград, областные города с их постоянной потребностью в рабочей силе сильно увеличивают отток населения из деревень.

Погода стояла сухая, за машиной до полнеба поднималась пыль. Сбоку по обе стороны открывались не слишком обширные поля, кое-где они поднимались на увалы. Окатистые холмы, поймы спокойных линий, дороги тянутся между холмов, рощиц, пашен, иногда мелькнет церквушка. Места тут колыбельные, изначальные, святые для каждого русского.

В дороге Геннадий Иванович постоянно думал о самой знаменитой артели области. Прославленный председатель представлялся ему человеком волевым, кремнистым, зачастую даже грубым, способным сорваться в горячую минуту — таким его сделало само время. Люди, подобные Мшарову, стояли у истоков колхозного движения и вынесли на своих плечах нескончаемые испытания самых тяжких лет страны. Достаточно наслышавшись об этом человеке, о его характере, Геннадий Иванович принимался расспрашивать Барикова. Заведующий и восхищался Мшаровым, и как бы загодя предостерегал:

— О-о! С ним... знаете? У меня, например, никакого здоровья уже не хватает. Закон, не закон — ему плевать. Куда захотел, туда и поворотил... — В разговоре прошла часть пути. Когда машина миновала перекресток и резко повернула вправо (седоков качнуло), Бариков негромко обронил, что это — к Мшарову, а налево — дорога в «Красный пахарь». Новое название артели заставило Ивакина оживиться. Он стал расспрашивать заведующего о людях, которых он, как старожил, должен был знать лучше всех в районе — о председателях. Ну, за Мшарова лучше всего говорит высокая репутация «Прогресса». Но вот «Луч» и «Красный пахарь»? Сколько там перебывало председателей — и ни один не удержался! В последнее время в тот и другой направили свежих людей. И что же? Малкин в «Луче» потерял партийный билет, получил инсульт и сейчас доживает в городе глубоким инвалидом. Сафонов в «Красном пахаре» вроде бы еще держится, однако — надолго ли?

Прежде чем ответить, Бариков, собираясь с мыслями, обеими руками потер щеки. Ну, Малкин... Не находя слов, заведующий со страдальческим видом поднял плечи и развел руками. Жалко, конечно, человека, но кто же виноват? Сам, только сам. С первых дней принялся чудить: отказался продавать хлеб сверх плана, не захотел обновлять семенной фонд, затем прогнал из колхоза инструктора обкома партии. А последние «художества» Малкина вконец переполнили чашу терпения. В качестве наказания для своих колхозников он намеревался ввести отстранение от работы на пятнадцать суток (именно: не принуждение к работе, а наоборот — отстранение!). Смеху в районе это новшество вызвало немало. Но применить его Малкин ни разу не успел. Осенью у него ушел под снег большой клин неубранной пшеницы, и его исключили из партии, сняли с председателей,

— А этот... Сафонов?

Тут заведующий оживился. «Красный пахарь» он знал как никто другой. Долгое время работал там бригадиром, затем председателем колхоза. Из «Красного пахаря» его и взяли «в район», на нынешний пост.

Никудышный колхозишко был «Красный пахарь», рассказывал Бариков, извечный позор- Полянского района. Председатели там долго не засиживались. Нынешний, Сафонов, был по счету двадцать седьмым или двадцать восьмым. До колхоза Сафонов работал в городе, в научно-исследовательском институте, писал диссертацию. Что его толкнуло поехать председателем, да еще в самый отсталый колхоз, Бариков не мог взять в толк. Как. и Малкин, приехавший в район чуточку раньше, Сафонов со своими городскими привычками скоро приобрел в районе самую скандальную славу. Он, например, сразу же установил для себя восьмичасовой рабочий день, и заявись вечером в колхоз хоть сам секретарь райкома — Сафонов к нему уже не выйдет. (И был однажды случай — не вышел!) Дня не проходило, чтобы в районе не узнали о новых сафоновских причудах. Разогнал все колхозное начальство, оставив человек семь или восемь, потом объявил борьбу с хищениями и не придумал ничего лучше, как убрать ночных сторожей (тащи, выходит, кому не лень!). А первые же деньги, которые ему удалось выбить в банке, он всадил не в хозяйство, а в ремонт клуба, стал бесплатно показывать кино, постановил бесплатно пользоваться электросветом, радио, раза два или три привозил из города бригаду артистов. Влетало это колхозу в хорошую копейку. Понятно, что со всей районной властью Сафонов, как и Малкин, оказался на ножах.

— Но хозяйство все-таки наладил! — заметил Ивакин.

Впервые за многие годы отсталый колхозишко стал разгибаться и поднимать голову. Уже на пленумах райкома поминали «Красный пахарь», кое-когда в газетке проскакивала фамилия Сафонова, а недавно совсем незаметно по мясопоставкам «Красный пахарь» стал соперником самому «Прогрессу».

Бариков скривился:

— Тоже ведь, если честно-то сказать, на грани уголовщины. Спекулянт, махинатор... Он тут у нас на свиньях помешался. Хотя опыт передовых наших хозяйств показал, что свиньи у нас нерентабельны. Уж на что Мшаров, а и тот: попробовал — и нет, не надо. Так Сафонову хоть кол на голове!

— Но он как будто тоже собирается строить комплекс?

Бариков разочарованно скривился:

— Да затевает что-то. Но... сомневаюсь, сомневаюсь. Куда ему!

Комплексы чрезвычайно интересовали Ивакина. Именно с ними он связывал все свои надежды на подъем района.

Тем временем показались постройки «Прогресса», и дорожный разговор пришлось прекратить. Геннадий Иванович попросил ехать потише. Сзади над плечом заворковал тенорок Барикова:

— Обратите внимание... во-он, налево. Теплица. Первая в области. В «Правду» сообщение давали. Я вам потом вырезку покажу.

Бариков показал еще Дворец культуры, когда проезжали мимо, больницу, школу, даже ателье мод. В «Прогрессе» было что посмотреть.

Мшарова нашли на хозяйственном дворе. Федор Иванович, выпячивая челюсть, сердито отчитывал немолодого понурого шофера с ветошью в руке:

— Кулацкая морда! Все мало? Все больше хочется? Сдай машину к чертовой матери! В скотники! Не хочешь ездить как человек, иди навоз кидай.

Шофер угрюмо, волком, смотрел под ноги.

«Крепко», — подумал Геннадий Иванович. Первое впечатление от Мшарова не обмануло его ожиданий.

— Характер! — шепнул ему на ухо Бариков. — Чуть что не по его... лучше на глаза не попадайся. Мы с ним, например, с самой весны не разговариваем.

Мшарову указали на приехавших, он узнал белую райкомовскую «Волгу».

— Все! — заявил он шоферу и коротко рубанул рукой. — От машины я тебя отстраняю. Надоело! Бери вилы.

Уважительно, но не теряя достоинства, он направился к гостям: кряжистый, осанистый, в добротном кителе. Ивакин отметил нездоровую припухлость мшаровского лица. «Возраст, годы, — подумал он. — Сердце, скорей всего...»

Бариков поздоровался с председателем дружески:

— Все воюешь, Федор Иваныч? С кем это опять? Кто не угодил?

— Язык болит с ним лаяться! — пожаловался Мшаров. — Вчера опять звонили из ГАИ. Насажал с базара полный кузов баб. Я его, дурака, уже не знаю, чем пужать. А если, говорю, не дай бог опрокинешь да убьешь кого? Вышка же верная! Ничего не хочет понимать. За рублевку голову заложит. Ну, ничего, пускай теперь в скотниках походит.

Бариков приобнял председателя за плечи, тиснул.

— Не волнуйся, Федор Иваныч. Плюнь на него и разотри. Себя, себя береги. Ты ж представляешь, что ты для района. Да какое там для района... для области!

Высвобождаясь, Мшаров отстранился.

— Ладно, ладно, не сепети. Ишь, ласковый какой! Или, думаешь, я все забыл? Я, брат, ничего не забываю.

С Бариковым у него были сложные отношения. Как свое начальство Федор Иванович не ставил его ни в грош В его глазах Бариков как был бригадиром из голодного «Красного пахаря», так им и остался. Он даже его недолгое председательство в колхозе считал недоразумением. А уж в заведующие Бариков вознесся явно дуриком — отломил кусок не по зубам. Со своим авторитетом Мшаров привык обращаться через голову сельхозотдела прямо в райком и райисполком. До поры до времени Бариков терпел. Бороться с прославленным председателем ему было не по силам.

Нынешней весной, небывало мокрой, беспрерывные дожди так размесили почву, что остановились сеялки. Председатели колхозов, кто поробей, названивали в сельхозотдел, в райком. Что делать? Ответ был увилистым: ждать. А время уходило, золотое время! Тогда Мшаров рискнул и пустил вместо сеялок разбрасыватели минеральных удобрений. В райком тут же поступил сигнал, что в «Прогрессе» знаменитый Мшаров сеет с вопиющими нарушениями агротехники. Прежний секретарь райкома Петр Филиппович, уже болевший, собирающийся па покой, послал разбираться Барикова. Издерганный Мшаров с ним и разговаривать не захотел. «Осенью будешь меня судить. А сейчас катись отсюда, не мешай». Цену Барикову он знал. Оскорбленный заведующий умчался жаловаться, но Федор Иванович и самому секретарю райкома заявил: «Пусть лучше не лезет под руку, не суется. Не его ума это дело!» Авторитет Мшарова был в районе вещью основательной. Бариков притих и затаился, ожидая осени, уборки. Весеннее ненастье неминуемо скажется даже на «Прогрессе». Первого хлеба, первых намолотов он ждал нетерпеливей самого Мшарова.

Бариков предложил:

— Может, сразу махнем к комбайну? Геннадию Ивановичу очень интересно глянуть на наш первый хлеб.

— Наш! — самолюбиво усмехнулся Мшаров. — Мы пахали... Мой это хлеб — запомни. А ты меня за него под выговор подводил. Ладно, Петр Филиппович треснул тебя по рукам. А то бы... Ну, да хватит об этом. Все!

Предложение махнуть к комбайну он решительно отверг:

— Ни-ни-ни! После дороги-то? Комбайн от нас не убежит. Потом.

И повел приехавших обедать.

Сели в белую «Волгу», Мшаров поздоровался с давным-давно знакомым райкомовским шофером и приказал: «Ко мне!» Дорогу тот знал.

Федор Иванович неожиданно почувствовал, что Бариков наступил ему на ногу — и жмет, жмет. Он в недоумении глянул на него. Бариков незаметно подмигнул и еще подпихнул локтем в бок. К чему это он? Потом догадался. В колхозах района издавна существовало правило сначала усаживать наехавшее начальство за стол, а уж потом везти по хозяйству. За столом, в непринужденной обстановке, удавалось заглаживать главные грешки. Такие мероприятия назывались «мягкими посадками». Намек заведующего оскорбил Мшарова. Пусть он Сафонову мигает или Кандыбе, им жмет ногу! А у него скрывать нечего.

Бариков сообразил, что сделал что-то невпопад, и в испуге отодвинулся. Сейчас как ляпнет... у него же никакое слово не залежится! Но машина вильнула с дороги к пышному палисаднику и остановилась у крепких зеленых ворот. Приехали!..


ГЛАВА ВТОРАЯ


В «Прогрессе» новый секретарь райкома пробыл целый день.

В доме Мшарова ему понравилось. Пианино, книжные шкафы, письменный стол. Все по-современному, просто, красиво. И только над письменным столом в кабинете как бы уголок давно прошедшего былого: портрет самого Мшарова, молодого, с крутым поворотом головы в буденовке, ниже — шашка в ободранных ножнах и в затертой кобуре наган. Здесь хранилась пороховая молодость хозяина, память о далеких отгремевших годах.

Геннадий Иванович притронулся к висевшему оружию с почтением.

— То еще? С тех времен?

— Да. — Федор Иванович, сунув левую руку в карман галифе, качнулся на ногах, как старый рубака-кавалерист. — Были дела. И шашкой, и... этим вот немало пришлось. У меня к ним, гадам, сердце каменное было. Ну да и они мне, — показал на правое плечо, — тоже оставили память. Всю жизнь помню...

В столовой, стеснительно прохаживаясь у накрытого стола, Геннадий Иванович обратил внимание на висевший в простенке большой портрет: точь-в-точь молодой Мшаров, только в пиджаке и галстуке. Чуть не спросил хозяина, на минуту исчезнувшего по зову жены на кухню. Хорошо — Бариков предупредил его: сын, погиб на фронте. Не надо было любопытствовать, бередить родительские раны.

Под портретом висел скудный снопик сухих колосьев, перевязанный ленточкой. Бариков, оглядываясь на дверь, наспех рассказал, что у этого снопа целая история. Мшаров Иван и его товарищ Яков Полухин, еще в бытность учениками, вместе с классом собирали в поле колоски. Была тогда такая детская повинность: помогать взрослым убирать урожай вплоть до последнего зернышка. Федор Иванович, имевший обыкновение проверять колхозные работы собственным хозяйским глазом, обнаружил, что парни, собирая колоски, небрежничают. А каждый колосок — один грамм зерна. Расправа у Мшарова всегда была короткой: он сорвал с себя ремень. Обихаживал он парней с приговором: знайте, враженята, что без копейки нет рубля, без грамма нету центнера! В дополнение он оставил Ивана с Яковом в поле, приказав пройти по полосе еще разок. Вот эти-то колоски и висели под портретом как память о сыне. Той же осенью обоих парней, Ивана с Яковом, проводили на фронт.

Первую рюмку Федор Иванович поднял торжественно.

— Ну, молодой человек, — с чувством произнес он и бережно чокнулся с Ивакиным, — всего вам: и удач, и счастья, и большого полета. У нас, я скажу, люди быстро растут. Крылья расправить есть где.

— Да и есть с кем! — ввернул Бариков, преданно глядя на Мшарова.

Выпив, Федор Иванович сморщился и принялся как попало заедать. Ивакин понял, что выпивкой хозяин балуется редко. Это ему понравилось. Сам он спиртного не терпел. Разве только по какому-нибудь случаю, да и то через великую силу.

Наспех похватав с разных тарелок, Мшаров устроил бесполезную руку на коленях и отвалился от стола. Глаза его смотрели на Ивакина дружелюбно, ласково.

— Но я тебе что хочу сказать, Иваныч? Ты уж извини, что я так к тебе... в. сыновья годишься. Про Нечерноземье наше у меня душа болит. Вот пишут, говорят: возрождать, возрождать. А чего возрождать- то? Разве мы когда-нибудь плавали глубоко? Я-то помню, когда мы по три центнера с гектара брали!

Ивакин одобрительно кивнул:

— Правильно, Федор Иваныч. Не возрождать, а поднимать нам надо Нечерноземье. Но только повыше!

— Ну, это уж твоя забота, Иваныч. Мы свое дело знаем. За нас не беспокойся, не подведем.

— В одиночку меня хотите бросить? — пошутил Ивакин. — Не по-товарищески!

— Ты знай веди, — посоветовал ему Мшаров. — Вот оно, плечо-то. Хоть и одно, но крепкое. Подопру!

— О, совсем другой разговор! — подхватил Ивакин.

— Федор Иваныч у нас скала! — разливался Бариков. — Если сказал — закон. За ним как за каменной стеной!

— Сиди, сиди, — слегка остудил его польщенный Мшаров.

Поддержав шутку, Бариков изобразил на лице ужас и замахал руками: молчу, молчу!

Возникла насильственная пауза. Ольга Матвеевна что-то переставляла на столе. Бариков, вдруг тихо рассмеявшись, погрозил хозяину пальцем:

— Я смотрю: жалеешь ты Петра Филипповича. А за что же ты его тогда Нетерпеливым-то прозвал? Последнее время его никто иначе и не называл. Разве один Кандыба!

Он показал Ивакину на Мшарова и подмигнул: дескать, пытайте его, спрашивайте, это интересно! Геннадий Иванович, улыбаясь, уставился на Мшарова, он ждал.

Против ожидания, Федор Иванович нахмурился: — Кто тебя за язык-то тянет?

Заведующий растерялся, заюлил, но слово было сказано, пришлось Ивакина посвящать.

Постановление о подъеме Нечерноземья застало Петра Филипповича врасплох. Пятьдесят два миллиона гектаров, целое государство! Поднять его, да еще в такие сроки, надо иметь и силы, и голову. Впопыхах Петр Филиппович задумал обширную программу обновления Полянского района. Планировались мелиорация, огромное строительство. Само собой, в голове своих затей он ставил Мшарова, передового председателя. Федор Иванович сначала показал себя единомышленником и помощником, он пустил на свои земли мелиораторов, а затем поддержал строительство межколхозной ГЭС. К сожалению, обе затеи вышли боком, деньги зарыли огромные, а пользы никакой, одни убытки. Тогда Петр Филиппович решил поправить дело одним махом, одним большим скачком, соорудив крупную современную фабрику мяса — комплекс. Уговорить Мшарова уже не удалось, Федор Иванович заявил, что хватит с него мелиораторов и межколхозной ГЭС. Тогда строить комплекс вызвался Кандыба, председатель колхоза «Луч». Малкина только, что сняли, исключили из партии, в председательское кресло снова сел, Кандыба. Взяться за сложный комплекс его подстегнуло жгучее тщеславие. «Мы и сами кое-что можем, без чужих!» Но, конечно, не с умом Кандыбы и не с его возможностями было браться за такое дело. Мшаров правильно сказал: «У него сто коровенок нечем прокормить, а тут... Шутка сказать!» И — как в воду глядел. К середине зимы коровы у Кандыбы съели весь запас кормов. Спасая «Луч» от падежа, стали лихорадочно хватать что под руками. Посылать за соломой Кандыбе пришлось аж в Челябинскую область. К тому же ветеринарного контроля никакого. Сели с треском. Вот за этот-то замах, за такой скачок и прилипло к Петру Филипповичу прозвище Нетерпеливый.

Бариков, стараясь замять возникшую неловкость, с настойчивостью допытывался у хозяина:

— Федор Иваныч, или я что не так сказал? Было же ведь? Было.

— Мало ли что было! — строго заметил Мшаров и вдруг насмешливо спросил: — А что же ты тогда помалкивал? Даже наоборот: подталкивал, зажигал. Завалить мясом обещались!

У Барикова действительно с кандыбинским комплексом рыльце было сильно в пушку: тоже хотел прославиться.

— Федор Иваныч, — обиделся Бариков, — все-таки кто руководитель-то у нас? Ему же в первую голову положено все знать. Такое место... Сквозь землю надо видеть!

— Сколько мог он, столько и видел, — продолжал заступаться Мшаров. — Не забывай, это же при нем мы перешагнули через двадцать центнеров. А начинал он со скольких? С семи! Забыл?

«Э, да он молодец!» — оценил Геннадий Иванович заступничество Мшарова. Ему понравилось, что Мшаров не поливает ушедших грязью.

Растерявшийся Бариков пробормотал:

— Все-таки образование-то... Не шибко. А такое место...

— Образование! Ты думаешь, он сам не мучился, что не пришлось как следует за партой посидеть? Некогда было. Сам посуди — когда? Время-то какое было! Ты знаешь, какую я, например, первую арифметику узнал? Вон... номер нагана да номер партбилета. Вот какая наша грамота была!

— Да это... мы понимаем... Почет и уважение...

— Был, конечно, у Петра Филиппыча грешок, — признал Мшаров. — Под конец уж так блажить принялся! То одно, то другое, то третье... Не знаешь, что и придумает на следующий раз. Но и то: каждому охота покрасивше выглядеть! И характер стал не тот — теленок забодает. Ну, Малкину он обломал poгa. Но этот-то... Сафонов! Представь, Иваныч, приезжает к нему секретарь райкома, а тот ему: «Не принимаю. Завтра приезжай!» А? Да другой бы на его месте... ого-го! В бараний рог согнул бы. А этот... ничего, как будто так и надо.

Разговор пошел о разорительных затеях Петра Филипповича, больно ударивших по колхозному карману, о чудаке Сафонове, не принявшем однажды секретаря райкома, потому что тот приехал вечером, а председатель колхоза сидел в клубе, смотрел новый фильм. Выйти из зала Сафонов отказался, лишь передал, что прием посетителей у него завтра с утра. У Петра Филипповича хватило ума стерпеть, он не стал показывать власть, не забушевал, а сел в машину и уехал. Правда, больше он в «Красный пахарь» до самой пенсии ни ногой...

Перемывая косточки «городским агрономам» (терпеть их не могли оба: и Бариков, и Мшаров), помянули о последней причуде Сафонова: отстранении от работы на пятнадцать суток и покупке духового оркестра. Это при ихней-то нищете! Оба, Федор Иванович и Бариков, были убеждены, что век незадачливого председателя тоже недолог, вот похудожничает еще немного, натешится досыта и уберется к себе в город. А что ему? Не местный, отступить есть куда.

— Ладно вам, — вступилась за Сафонова хозяйка. — Сбежит, сбежит... Зачем же он тогда квартиру в городе сдавал?

Мшаров даже поперхнулся:

— А ты верь, верь... сдал он! Тещу оставил караулить.

— А есть у него теща-то?

— Ну, не тещу, так еще кого-нибудь, — рассердился Мшаров. — Что уж... и оставить некого?

Характер мужа Ольга Матвеевна знала: если взъелся на кого.... конец!

Сердито вытирая платком лицо, Мшаров отдувался. Не понимает толком ничего, а защищает! О Сафонове они спорили уже не первый раз. Стажировку молодой председатель проходил в «Прогрессе».

— В городе-то тоже не дураки сидят. Нам они сплавляют кого похуже. «На тебе, боже, что нам негоже!». Лучших-то с какой стати отдавать? У нас возьми: я бы Брякина вон с радостью отдал, Малышева. Да еще и приплатил бы в придачу!

— И все-таки, — признался Ивакин, — почему Сафонов, как говорится, не жилец?

Оба, Бариков и Мшаров, разочарованно посмотрели друг на друга. Действительно не понимает? Или притворяется?

— Навалились на парня, — ворчливо заметила Ольга Матвеевна. — А нет, чтобы подсказать, помочь.

— Ему поможешь! — зловеще протянул Мшаров.

Бариков затряс густыми мелкими кудряшками и показал все свои крепкие зубы.

— Он вас, Ольга Матвеевна, и слушать не станет, внимания не удостоит. Разве мы не пробовали? Ты ему — одно, а он тебе Ленина шпарит.

— Ученый же! — ехидно ввернул Мшаров. — Словечки у него на всякий случай разные. Меня он как- то окрестил...

— А меня? — воскликнул Бариков. — Какой-то вдовой обозвал. При чем здесь вдова? Зачем? Дурак какой-то. Заучился.

— Перестаньте! — потребовала Ольга Матвеевна. — Перестаньте! Зачем зря наговаривать на человека?

Мшаров строго глянул на жену:

— Мать, ты... ну, прям как прокурор!

Ольга Матвеевна волновалась:

— Не люблю несправедливости!

Она избегала смотреть на Барикова, и заведующий стал защищаться:

— Ольга Матвеевна, голубушка, так ведь факты... факты! Обзывает он нас всех? Обзывает. За пример кого берет? Канаду. Не Мшарова, заметьте, не Федора Иваныча, а — вон кого! Ну и самое последнее — Сакенькин лог. Уж вы-то это знаете!

— Опять вы этот лог! — воскликнула Ольга Матвеевна. — Но он же прав!

— Слушай, мать, — сурово заметил Мшаров. — Мы в твои дела не лезем. Не лезла бы и ты в наши. Мы уж как-нибудь сами...

— Не прав ты, Федор, — произнесла она, поднялась из-за стола и ушла на кухню.

Оставшись одни, мужчины помолчали.

Лог, о котором только что было помянуто, носил название Сакенькиного лога. Когда-то, еще до революции, здешние мужики поймали там и забили насмерть известного цыгана-конокрада. Золотое дно был этот лог! Сафонов, едва оглядевшись в своем «Красном пахаре», вдруг раскопал, что часть Сакенькиного лога, от Цыганской могилы до Голой межи, Мшаров как-то незаметно оттягал у них и запахивает уже много лет. До Сафонова никто из прежних председателей об этом и не заикался. А Мшаров, захватив когда-то чужую половину лога, свыкся и считал ее своей. Нынешней весной Сафонов впервые потребовал вернуть захваченную землю. Мшаров поднялся на дыбы. В притязаниях молодого председателя он увидел покушение на свой многолетний авторитет. Какой-то городской агрономишка, без году неделя... Он твердо заявил Сафонову: «Как сеял, так и буду сеять. И не лезь, не приставай, а то худо будет!» В районе знали, что с Мшаровым шутки плохи. За примерами ходить недалеко: Малкин. Не захотел жить в дружбе с Мшаровым — где он теперь? Ссориться с Мшаровым — все равно что плевать против ветра. Зато кто Мшарову друг, у того туз на руках.

— Если ему, Иваныч, укорот не дать, — упорно нажимал хозяин,— он нам тут еще наколбасит. Ты бы знал, сколько он Петру Филипповичу кровушки попортил! Спекулянт, базарник. Тебе рассказывали, что он с помидорами-то выкинул?

— Да, слышал, — негромко отозвался Ивакин.

— Ну, порядок это?

Геннадий Иванович слегка пожал плечами:

— Может, деньги позарез понадобились? Он же комплекс строить собирается.

— А кому сейчас деньги не нужны? — спросил Мшаров. — Все строятся. Лишняя копейка ладошку не прожгет.

Бариков вкрадчиво заметил:

— Банк же есть. В ссудах сейчас отказу нет.

Мшаров напустился и на него:

— Он в банке уже выбрал все, что можно. В такие долги залез... век не рассчитаться.

— Ты же не берешь, Федор Иваныч! — успел вклеить Бариков.

— И не возьму! Что я... совсем уже? Век без долгов прожил. Пускай другие берут, а я своими обойдусь. Слава богу, кое-что имеется. Правда... кой-кому это не глянется, что у меня деньги в банке лежат. Зато я, Иваныч, государству не стою ни копейки. Мне каждый день проценты в банке набегают, и я на них, например, зарплату людям выдаю. Государству от меня, Иваныч, одна прибыль. На деньгах сижу и буду сидеть. На базаре спекулировать не стану. Стыдно!

Он начинал впадать в кураж.

— Но этот лог, — потребовал Ивакин, — он все-таки чей?

Бариков замкнулся, стрельнул глазами на хозяина.

— Пополам нам его разделили, — с неохотой пояснил Мшаров. — Половина — им, половина — нам. Но я сдуру взял да и послушался Петра Филипповича, пустил туда мелиораторов. Думал, дело доброе, пускай. А сейчас... локоть — вот он, да не укусишь. Они мне из Сакенькиного лога Каракум устроили. Вся вода ушла. Теперь там хоть верблюдов заводи.

— И вы, следовательно, решили компенсировать...

— Да ничего я не решал! Земля у них все равно взапусте лежала. Я там одних кустарников черт знает сколько выдрал. А теперь он... здрасте, явился на готовенькое!

— Но земля-то его! — продолжал настаивать Ивакин.

Мшаров перевел дух:

— Колхозная у нас земля, товарищ секретарь. Народная. И ты еще возьми в соображение такое: он какую-то хреновину собирается разводить, для свиней. А я — хлеб. Для людей. Есть разница?

Разговаривать он стал сердито, срыву. Если бы удалось «расколоть» Ивакина на осуждение ненавистного соседа, потом, пользуясь этим, можно было дожимать и дожимать. Но Ивакин не дался. Молодой-молодой, а себе на уме, выходит!

Наблюдая за ожесточением хозяина, Бариков подумывал, как бы половчей вмешаться. Иначе... Эта багровая краска на щеках, ворочанье шеей, словно стал тесным воротник, это официальное обращение: товарищ секретарь. О, в районе знали, как умеет Мшаров треснуть по столу своей единственной рукой! Но втайне Бариков торжествовал. Секретарь райкома сам, своими глазами убеждался, что за орешек знаменитый председатель. Работать с ним... ой-ой!

А Мшаров решил сходить с последнего козыря.

— По правде сказать, — признался он, — я тебя ждал, Иваныч. Обидно, понимаешь. Какой-то мальчишка, молоко не обсохло на губах... Никакого, понимаешь, уважения! Да еще и обзывает всяко... Малкину, правда, надавали по сусалам. А этому? Кто он такой?

Сбоку Бариков пытался подать хозяину знак, утихомирить. На его взгляд Федор Иванович в гневе, как обычно, «брал с перебором». Человек приехал свежий, надо бы сначала хорошенько подразведать, разузнать.

— Чего молчишь, Иваныч? Не согласный, что ли?

С лица Ивакина не сходило озабоченное выражение. Непонятно было: вникал или уже недоволен?

— Н-ну, как вам сказать, Федор Иваныч...

— Прямо говори. Я прямоту люблю.

— Гм... Если прямо, то боюсь, что прав все-таки он, а не вы.

Вздернув голову, словно от удара, Мшаров уставился бешеными глазами:

— Ага... Значит, такое твое последнее слово?

Ивакин вздохнул:

— Придется возвратить.

От возмущения у Мшарова начали пучиться глаза. А главное — свою единственную руку он задиристо упер в колено, оттопырив локоть. Этот выверт локтя показывал, что Мшаров закипел и намерен постоять за себя, кто бы перед ним ни сидел.

— А я не дам!

Отъезжая вместе со стулом от стола, Ивакин усмехнулся:

— Что же вы, Федор Иваныч, махновец? Не разбойник же на большой дороге!

Мшаров самолюбиво задышал: «Та-ак... Такое, значит, отношение?»

Преодолеть тягостную минуту помог Бариков, деловито предложил начать осмотр хозяйства. Из кухни появилась Ольга Матвеевна. Мшаров стоял мрачный, здоровой рукой застегивал крючки на кителе. Бариков побежал сказать, чтобы подавали машину.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Порядок, с чего начинать показ хозяйства, существовал у Мшарова давно. Однако Ивакин потребовал везти его в поле. Начавшаяся уборка, первый хлеб представлялись ему сейчас самым важным.

Выборочную косовицу «Прогресс» начал два дня назад. Мшаров пояснил, что брать хлеб пока приходится кусками — там, где успел созреть. На вопрос Ивакина о видах на урожай ответил скуповато, без хвальбы. Чего загадывать заранее? Вот уберемся полностью, тогда и посчитаем.

— А людей хватает? — спросил Ивакин.

Мшаров поразмышлял:

— Да ведь смотря каких людей. Мне сейчас не каждый гож. Это раньше — лишь бы две руки, и ладно. А сейчас — квалификация. Но я за своих борюсь. Недавно в армию провожал. Проситесь, говорю, ребята, в танковые войска. Получите специальность, дома вам цены не будет! Поговорил и с военкомом. Устроил.

— Думаете, вернутся? В город не сбегут?

Ответил Мшаров с достоинством:

— У меня этого и после войны не было, чтобы сбегать. А уж сейчас-то!

Ивакин живо повернулся:

— А вы считаете, что народ побежал из колхозов после войны?

— Ка-анешно! До войны этой моды не было и в помине. Раньше парня или девку в город заманивать приходилось. Держались они за дом, за родителей, за привычную работу. Династии были. Да и где им быть, как не в деревне! А после войны и пошло: так и зырят в город.

Бариков вкрадчиво заметил:

— А не хватит ли на войну-то все валить, Федор Иваныч? Сорок лет уже!

— Да хоть сто! — отрезал Мшаров. — Она нам еще до-олго будет икаться.

— А может быть, — и Геннадий Иванович показал на Барикова, — все-таки не в одной войне причина?

— Да не-ет! — досадливо поморщился Мшаров. — Кого ты слушаешь? Война, она самая. Ты-то, правда, еще молодой, ничего не видел, не знаешь...

— У меня отец погиб на фронте, — вставил Ивакин.

Откинув голову, Мшаров посмотрел на него так, словно разглядывал заново.

— Ага, значит, и тебя она куснула?.. А где он у тебя?

— В Венгрии.

— А мой в Польше... — и подавил тяжелый вздох.

Некоторое время ехали молча. Мшаров сидел кулем, подняв плечи. Угнетенное молчание давило.

— Миллионы наших мы закопали по всей Европе, — проговорил Федор Иванович. — В одной Польше — шестьсот тысяч. Мне бы сейчас хоть десяточек из них! И сами бы они работали, да еще деток произвели. Вот и зашумели бы опять наши деревни!

Соглашаясь, Ивакин с грустным видом покивал. Самых отборных мужчин съела проклятая война! Иначе разве дошла бы до такой беды русская деревня? Он смотрел прямо перед собой, на бегущую под колеса дорогу.

— А ну стой, — негромко произнес Мшаров, тронув шофёра за плечо, и первым полез из машины.

Остановились на самом краю поля и долго смотрели, покачивали головами. Да, ливень похозяйничал! Впечатление было такое, будто по полю прошел каток.

Здоровой рукой Федор Иванович попробовал приподнять и выпрямить охапку спутанных колосьев. Бесполезно. Попутно он заметил и вырвал с корнем сухой скорежившийся василек.

— Тут у нас еще самый ранний посев, — объяснил он Ивакину. — А там дальше... на неделю позже. Там похуже. Проплешины, хиль. Кое-где пришлось удобрениями подкреплять.

Ивакин сорвал несколько колосьев, обмял их и задумчиво пересыпал зерна с ладони на ладонь. Солнце отвесно поливало головы и плечи. Федор Иванович стал рассказывать, что жатки нынче пришлось регулировать на самый низкий срез и косить против полегания.

— Жатки! — хмыкнул Бариков. — Комбайны, комбайны выгоняй, Федор Иваныч. Где ты их прячешь?

Отвечал Мшаров не ему, а Ивакину. Комбайны в «Прогрессе» нынче ведут уборку только напрямую, для косьбы в валки пущены жатки.

Бариков не унимался:

— Выходит, Федор Иваныч, плохо читал решение обкома партии. Или совсем не читал. Всю технику надо пустить на свал.

Мшаров смерил его презрительным взглядом:

— Умник! Пущу я их на свал... а сколько времени потом придется потерять, пока переоборудуешь на молотьбу?

— Подумаешь, три дня!

— Для тебя — подумаешь, а для меня три дня — много! — отрезал Мшаров. — И вообще, знаешь... помолчи. При расчете будем говорить. Сейчас чего зря языками трепать!

Бариков приставил козырьком к глазам ладонь и всмотрелся в дальний угол поля. Там, в самом конце загонки, стоял в бездействии комбайн. Ивакин с Мшаровым замолчали. Комбайн выглядел покинутым, рядом ни души. В ярком свете солнечного дня двумя тусклыми пятнышками горели фары — сигнал бедствия.

— Надо подойти, — предложил Ивакин.

Впереди, раздирая ногами спутанные колосья, пошел Мшаров.

— Федор Иванович, — позвал Ивакин,— не боитесь, осыпания не будет?

Не оборачиваясь, Мшаров ответил:

— Если что... врукопашную возьму. Весь народ подниму!

Когда до комбайна оставалось совсем немного, Ивакин внезапно свернул в сторону. Глаз его заметил нескошенную «гривку» — явный огрех в работе комбайнеров. Но нет, это оказалась трава, а не колосья. Мшаров наблюдал за секретарем райкома с еле скрываемой усмешкой торжества: «Не там огрехи ищешь, Иваныч, у меня в колхозе такого не бывает!» Возвращаясь, Ивакин поднял с земли оставленный колосок, поискал еще, но больше не нашел. И снова усмехнулся председатель: «Ищи, ищи!» Но в душе он оценил хозяйскую настырность молодого секретаря райкома. Глаз у человека есть, считать умеет!

Из-под комбайна доносилось металлическое звяканье — там, распластавшись на земле, орудовали комбайнер с помощником. Ивакин присел и заглянул:

— Что у вас, ребята?

Рядом опустился на корточки Мшаров.

Высунулась невыразимо чумазая физиономия. Комбайнер узнал Мшарова, увидел посторонних. Он так и остался лежать на спине. Щурясь от солнца, бившего в глаза, он сердито заявил, что вот уже, наверное, десятый раз заклинивает барабан.

Мшаров поднялся с корточек, потер рукой усталую спину. Вечная история!

На дороге показалась «летучка» техпомощи. Мшаров сказал комбайнеру: «Ну вот, дождался» — и повел гостей на соседнее поле, за лесной полосой. Здесь Картина была еще безрадостней: перепутанные колосья вповал лежали на земле. Ивакин страдальчески сморщился, словно от боли. Мшарову стало его жалко.

— Так уж нас господь бог расположил на глобусе, — утешил он. — Редкий год обойдется. Обязательно погода чего-нибудь да выкинет.

Пересекая несжатое поле, они пошли к работавшему вдалеке комбайну. Оттуда их скоро заметили и остановились.

Возле комбайна Бариков оживился и голосисто, петушком, поздоровался, стал каламбурить, обошел всех, пожал руки. Он запанибрата разговаривал с пожилым лысым комбайнером, называя его Егорычем. «Профессор», — представил он Егорыча Ивакину.

О первых намолотах комбайнер отозвался сдержанно. Он посматривал на Мшарова, уступая ему самому отвечать начальству. Геннадий Иванович на глаз прикинул делянку скошенного хлеба и полез заглянуть в бункер. Он полной горстью зачерпнул зерно и, поднимая руку, просыпал его обратно. Золото! Венец годовых усилий...

С проселка, поднимая пыль и переваливаясь на кочках, к комбайну пробирался автопоезд — грузовик с двумя прицепами.

— Погода погодой, а хлеб есть, — заявил довольный Ивакин, спрыгивая на землю.

— Вы-ырвем! — уверенно отозвался Мшаров. — В долгу не останемся!

На душе Ивакина потеплело.

— Ну вот, — задорно высказался он, — а жалуются: весна! А здесь что: другое небо?

Польщенный Мшаров энергично потряс кулаком:

— В нашем деле, Иваныч, знаешь какой характер надо иметь... военный! Этот дурак, Малкин-то, уж как меня не крыл! Вылезет на трибуну — и ну в меня пальцем тыкать! А не понимал, балда, что у нас тут как на войне — обстановка десять раз на дню меняется. А обстановку упустил — все, каюк! Вот и теперь... ты зиму ждать заставишь? Нет. И я не заставлю. И даже он, — ткнул в Барикова. — Она на нас и ухом не поведет!.. Съездите потом, гляньте у Кандыбы: зелень еще стоит. Да и у других... А снег свалится, что они снова запоют? Вся надежда на государство.

Мшаров засунул палец за ворот кителя и завертел головой: его душил гнев.

Молчавший Бариков решился возразить хозяину.

— Ты, Федор Иваныч, тут немножечко... того... уж извини. Это же наше достижение, наша заслуга, что любой неурожай государство принимает на свой счет, так сказать, гарантирует народ от голода. Этим гордиться надо, спасибо за это говорить. А ты?

Он искоса посматривал на Ивакина: так ли высказался?

Мшаров с возмущением, во все глаза, уставился на говоруна.

— Ишь ты ловкий какой, я погляжу! То-то у нас кое-кто по хлебу ездит на санях.

Бариков обиделся:

— Так что ты предлагаешь… голодом людей морить?

— А и поморить! — Мшаров топнул ногой. — Ничего ему не сделается. Зато как посидит на лебеде да на воде — враз поумнеет, корку будет подбирать. Забыл, как в войну было? А то... государство!.. на свой счет!.. гордиться надо!

Спорить с Мшаровым, когда он закипал, Бариков опасался. Меры в гневе тот не знал.

В туче пыли, громыхая бортами, подошел порожний автопоезд. Бариков зафыркал и попятился, Ивакин замахал перед лицом рукой. Один Мшаров терпеливо подождал, пока пыль отнесло в сторону. Он спросил Егорыча:

— А кто у нас на Конской гриве убирает? Я смотрю — там тоже ползает.

По краю поля тянулся ряд тополей. За этой стеной деревьев можно было разглядеть работавший комбайн.

— Там помощники, не наши, — ответил Егорыч.

— Не проверял: как они? — поинтересовался Мшаров.

Вместо ответа Егорыч махнул рукой: дескать, когда еще и за другими-то смотреть?

— Тогда пойдемте глянем, — предложил своим гостям Федор Иванович.

По дороге он объяснил, что попросил на несколько дней парочку комбайнов у Кандыбы, председателя колхоза «Луч». Чего им зря стоять и дожидаться, пока свой хлеб созреет? Пусть лучше помогут по-соседски. Заодно и заработают!

— Все партизанишь, Федор Иваныч, — обиделся Бариков. — Почему отдел об этом ничего не знает? Хоть позвонил бы!

— Некогда было, — буркнул Мшаров.

— Ломаешь нам весь график, — упрекал его заведующий. — Мы работали, работали, а ты? Нельзя же так!

На комбайне развевался флажок. Бариков заметил:

— О, Кандыба-то! Передовика тебе прислал. Не пожалел.

Но Мшаров смотрел не на флажок, а себе под ноги. Одна гривка нескошенного хлеба, другая; третья... Обратил внимание на явный брак и секретарь райкома.

— Эк чешет! — вырвалось у Ивакина.

Комбайн носился по полю с предельной скоростью.

— Стой! — закричал Федор Иванович и побежал к комбайну. — Стой, я тебе говорю!

Комбайнер его не слышал. Мшаров догнал и, помогая себе единственной рукой, полез наверх, на мостик. Комбайн остановился. Что там произошло — ни Ивакин, ни Бариков не разглядели. С мостика комбайнер скатился кубарем и упал на землю. Он вскочил и стал грозить Мшарову наверх:

— Ты не думай... я тебе этого так не оставлю. Теперь не царское время, чтоб убивать!

— Диверсант! — орал ему сверху председатель. — Вредитель! Уйди лучше с глаз, а не то...

Заметив посторонних, комбайнер утих, вытер рукавом разбитую губу и посмотрел на рукав.

— Сам тогда коси, черт сухорукий! — снова разозлился он и пошел с поля.

Бариков посматривал на комбайнера с брезгливой гримасой. Он с трудом признал в нем своего односельчанина Митюху Брякина. Не видел он его давно. Как усох, как постарел! Да ведь «белая головка» никого не молодит! Давным-давно выгнанный из «Прогресса», Митюха слонялся по району, пробавляясь случайной работой. В «Прогрессе» у него оставалась жена с двумя убогими ребятишками. Бедная Анисьюшка постоянно жаловалась на своего пропойцу-мужа. Дети ее в каждом классе сидели по два года, а в пятом даже три. Видимо, сейчас Митюху пригрел Кандыба. Но черт же его дернул сажать этого пропойцу. на комбайн, да еще с флажком передовика!

Федор Иванович с трудом слез с мостика комбайна. Он задыхался:

— Видел, Геннадий Иванович? Галопом по Европам! И ничего с ним не поделаешь. Почему? Да потому, что у него в башке одни гектары. А урожая хоть не бывай! У него весь заработок зависит от гектара, а не от урожая. Это же какую дурость надо иметь, чтобы придумать такую систему?

Он оглянулся, ища сбежавшего куда-то комбайнера, сказал: «Придет, никуда не денется» — и повел приехавших назад, к машине. Немного остыв, он с обидой выговаривал Ивакину за пагубную практику. Заработок механизаторов всецело зависит от скорости, с какой они гоняют по полям, наматывая гектары. А урожай... да пусть хоть совсем ничего не уродится!

— Больно мне на это смотреть, Геннадий Иванович. И я, знаешь, шибко на тебя надеюсь: может, мы поломаем это как-нибудь? Пора нам по-умному работать. От дурости уже с души воротит. Сколько можно?

— С сознательности надо начинать, с сознательности, — тоном знатока заметил Бариков. — У нас во всем так: глаз да глаз! Пока стоишь над душой — ничего, работает, а только отвернулся... Но у себя в хозяйстве, на себя, они ломят так, что спина трещит!

Снова, остановившись, Мшаров так и эдак поразглядывал заведующего. Он явно издевался:

— Нет, Геннадий Иванович, не слушай, что он тебе плетет. Я же по сю пору помню, как люди работали, когда в колхозы записались. Не поверишь: чуть какой огрех заметят — голову снимут. А потом... потом мы где-то растеряли эту активность. Но я-то знаю, когда и где! На моих глазах случилось. Это когда мы вместо земли бумагу стали чтить. Лишь бы на бумаге все было хорошо! Вот тогда-то и народишка из колхозов побежал. В канцелярии-то легче, чем на земле!

Он замолчал и некоторое время шел, насупившись. Бариков недовольно проворчал:

— По-твоему, в канцеляриях люди не работают, а отдыхают!

Совсем не слушая его, Федор Иванович внезапно рассмеялся и тронул Ивакина за рукав:

— Будешь у нашего Американца... ну, у Сафонова, так спроси-ка: за что его однажды чуть не растерзали в поле? Спроси, спроси!

Ивакин подождал, не добавит ли он еще чего, и заметил:

Что-то я гляжу, у вас тут скорые расправы пользуются почетом!

Мшаров тяжело вздохнул:

— А что делать, Иваныч? Душа же не выносит! Этого... сегодняшнего-то... — он показал пальцем куда-то себе за спину, — я как-то вообще чуть не излупил. Такой гад, хуже всякого вредителя!

— А прокурор?

С презрительным видом Мшаров фыркнул.

— Что-то пока не жалуются. Чует кошка, чье мясо съела! Их тут у меня вообще-то целое гнездо. Шофера... слыхал, я нынче костерил? И этот вот еще. Одна порода, харловское семя. Но того я крепко в свое время за вихор схватил. А этих не могу. И носит же их земля!


Из всего сельскохозяйственного производства Ивакину ближе всего было животноводство — в свое время он окончил зоотехникум.

На мшаровской ферме он первым делом обратил внимание на градусник, висевший на стенке у самого входа. Так и полагается... Кормушки у коров побелены, широкие проходы посыпаны тырсой, окна вымыты. Доносились женские голоса: доярки ругали слесаря за то, что сегодня в коровник подается недостаточно теплая вода. Жужжала соломорезка — солома на ферме измельчалась, сдабривалась патокой и витаминными добавками. Кормами в «Прогрессе» занимался специалист… В красном уголке Геннадий Иванович с интересом просмотрел кипу бумаг на столе: графики суточных надоев, рационы кормления, данные о количестве молока... Ничего не скажешь — образцово. Ивакин оценил все, что увидел и узнал.

Своей фермой Мшаров гордился, а заведующего Якова Полухина, фронтовика, орденоносца, заслуженного человека, называл молочным богом. Яков вел дело умно, грамотно, на взгляд Федора Ивановича, даже излишне грамотно, часто донимая его вычитанными в журналах новшествами. Мшаров нового в общем-то не сторонился, но и рушить старое не торопился, соблюдал меру. А то недолго и прославиться, как Кандыба. Захотел стать передовее всех, а вместо комплекса выстроил позор себе и мавзолей колхозу. С тяжелыми долгами «Луч» не рассчитался до сих пор.

Якова Полухина, как толкового заведующего, хорошо знал и ценил прежний секретарь райкома Петр Филиппович.

Показывать гостям ферму Мшаров уступил заведующему. Ивакин час от часу светлел и веселел. Такие бы фермы каждому колхозу! Но он уже представлял, что другие хозяйства с «Прогрессом» не сравнить, — Мшаров всегда жил наотличку от остальных.

— У вас двухсменка? - спросил Ивакин заведующего фермой.

— Да ну! — Полухин слегка смутился. — Еще не можем. Разве на будущий год.

«Выходит, и в «Прогрессе» доярок не хватает». Геннадий Иванович отпил парного молока и посмотрел стакан на свет. Стенки стакана остались белыми. Густое молоко!

— Сколько у вас идет первым сортом?

По скупой точности вопросов Полухин догадался, что говорит со специалистом.

Почти весь надой в «Прогрессе» шел первым сортом (точнее, девяносто пять процентов). С каждой тонны молока колхоз получал восемьдесят пять рублей прибыли. Ивакин наклонил голову: неплохой доход.

В красном уголке сейчас, перекидывая на столе графики надоев, он засек, что вчера или позавчера за одну из смен доярки почему-то недобрали около центнера молока. Отчего вдруг такой сбой? Мшаров был уверен, что такая мелочь проскочит мимо глаз секретаря райкома. Не проскочила!.. Полухин стал жаловаться на произвол «Сельэлектро»: привыкли отключать электричество без предупреждения. Дойка задерживается, а у коров, если пропущен привычный час, молоко уже идет хуже.

— Так сказывается? — удивился Ивакин,

— О, реакция мгновенная! Живые же существа.

Ты уж... — проворчал Мшаров, — со своей коровьей психологией.»

Увлеченность своего заведующего фермой Федор Иванович ценил, но «перебора» в этом не одобрял. «Корова, она и есть корова. Не первый год разводим! Чего мудрить-то слишком?»

— Федор Иваныч, — загорячился Яков, — у них же у каждой свой характер. О, вот вам и не может быть! Хотите, я вам покажу таких хулиганок, что их не только на пятнадцать суток сажать, а — на полный срок! Я таких, кстати, в первую очередь пускаю в выбраковку. В коллективе от них житья нет. А есть и скромницы, боязливые. Пугнут их эти нахалки, они и к корму боятся подойти.

— Ну, тебя послушать, так у нас коровьей милиции не хватает! — оборвал Мшаров.

Но Полухин стоял на своем. На ферме он установил строгие порядки. Во время дойки, например, не разрешалось даже громко разговаривать. Тишина, как в операционной!

Ивакин спросил Полухина, как тот относится к последним новинкам в современном животноводстве — комплексам. «Ну, сейчас начнется!» — подумал Мшаров. Якова хлебом не корми, только дай поговорить об этих самых комплексах. Он уже приступал к председателю, советуя перестроить работу фермы, как он выражался, на индустриальный лад. «Иди-ка ты со своим ладом! — сказал ему Федор Иванович. — Охота будет, съезди в «Луч», глянь, что там Кандыба нагородил».

Перед новым секретарем райкома Яков не робел, отвечал бойко, а кое в чем принялся возражать. Помянули они, конечно, и прогоревшего Кандыбу. Ивакин взял председателя «Луча» под защиту, назвав его пионером важнейшего и перспективнейшего дела. Полухин усмехнулся: у него насчет «пионера» было свое мнение. Если даже Малкин не решался строить комплекс, то уж Кандыбе-то и думать было нечего! Комплекс — это, по существу, новый способ хозяйствования, новый уклад всей сельской жизни. И вдруг какие-то рывки, скачки... Действительно, нетерпеливые нашлись! В первую голову следует думать не о возведении «коровьих дворцов», как это затеял Кандыба, а о кормовой базе. Животноводческий комплекс Яков сравнивал с большим заводом, поставившим выпуск продукции на поток. А то построили, скажем, домну, а железной руды нет!

О том, что их ждут, Ивакин и Полухин словно забыли. Бариков с недовольным видом посматривал на часы.

Рассуждая о том, что выгодней при комплексах: стойловое содержание скота или выпас, секретарь райкома и заведующий фермой резко разошлись. Геннадий Иванович был сторонником пастьбы, Яков вежливо, но непреклонно возражал: стойло. Загорячились.

Вокруг спорящих постепенно собирался народ, подходили и подходили. Слушали Ивакина внимательно: городской человек, а рассуждает дельно. Кое- кому еще было невдомек, кто это приехал, с кем так увлеченно режется Полухин. Ишь ведь... тот слово, а Яков ему два! Даже Федор Иванович притих и стоит как посторонний.

Неожиданно Яков обернулся к коровнику и крикнул:

— Аннушка, а ну-ка покажи нам Зорьку!

Среди собравшихся порхнули улыбки. Аннушка, любимица прежнего секретаря райкома, была со своей рекордсменкой Зорькой постоянной участницей областных сельскохозяйственных выставок. Яков удачно нашел минуту показать товар лицом.

Из ворот коровника величаво выступила обремененная тяжелым выменем Зорька. На ее равнодушной' морде читалось сознание исполненного долга. Перед выхоленной красотой рекордсменки на Ивакина нашел приятный столбняк. Действительно — загляденье!

Восхищенный Ивакин обошел вокруг коровы. — Интересно, какой же удой? — спросил он. — Шесть тысяч, — ответил Яков.

Лицо Ивакина вытянулось.

— И это вы считаете рекордом?

Но сбить Полухина было непросто. Он согласился, что да — шестью тысячами литров сейчас удивить трудно. У канадцев, например, стандартный показатель надоев на корову поднят, дай бог памяти, до шестнадцати тысяч литров. Однако что ценно в местной породе? Удивительная отзывчивость на корма и высокое содержание белка и жира в молоке. У Зорьки жирность молока достигает почти пяти процентов. Это значит, в перерасчете на базисную жирность, ее удой следует увеличить чуть не вдвое. А таким показателем не стыдно похвалиться и перед канадцами.

Федор Иванович слушал своего заведующего фермой, и сердце его обливалось теплом. Яков не уронил марки «Прогресса». У самого Мшарова до чтения не доходили руки. Правда, выписывалось в доме много, кое-что ему подкладывала Ольга Матвеевна. Иногда он листал, пробовал читать, вникать, но быстро уставал и стягивал очки. Поздно ему учиться, ушли годы... Но если самому ему не довелось как следует посидеть за партой, зато люди-то у него... кадры-то!

Мшаров заметил смущавшуюся Аннушку, поманил поближе, велел подойти тетке Матрене и Надежде.

— Наша династия, — представил он всех троих Ивакину. — На них держимся.

Доярки чувствовали себя неловко, стремились поскорее уйти, но Ивакин их не отпустил.

— Династия... — проговорил он, с улыбкой рассматривая тетку Матрену с дочерьми. — Значит, и внуки — тоже?

— В женихов дело упирается, — ответил Мшаров. — Женихов у нас маловато.

Движением руки он отпустил доярок, они поспешили скрыться, увели с собой величественную Зорьку.

Мшаров заметил, что секретарь райкома задумчиво смотрит вслед дояркам. Он похвалился:

— Обратил внимание, Иваныч, какие у нас бабы. Без них бы я кормил страну одними рапортами. Они все делают. Это кони, а не бабы. Главная моя сила. Моя гвардия!

— Да, да, — покивал Ивакин. — Правильно вы сказали: скосила война наших мужчин.

— Мы с тобой, Иваныч, еще доживем, что бабе памятник поставим. А что? Не заслужила? Только не с шашкой, как в Сталинграде, а с вилами, с плугом, с трактором. Ты бы знал, как им тут в войну с тракторами маяться пришлось! Рассказать — не поверишь.

Бариков снова с отчаянным видом заворотил рукав, взглядывая на часы.

Осмотр хозяйства затянулся до вечера. Садилось солнце. Бариков уже бросил отгибать рукав и взглядывать на часы. А Ивакин по-прежнему не торопился. Казалось, он совсем забыл о времени. «А теперь куда?» — спрашивал он хозяина, усаживаясь в машину. И Мшаров вез его дальше.

После поля и фермы председатель показал секретарю райкома Дворец культуры, школу, ателье мод. Это был парадный фасад колхоза, сюда в «Прогрессе» обычно и везли гостей. Однако на ударных объектах секретарь райкома задерживаться не стал и осмотрел их мельком, зато вдруг попросил свернуть на хозяйственный двор, где сегодня утром председатель колхоза распекал Брякина. Там Геннадий Иванович вступил в долгий разговор с шоферами, затем заглянул в кузов каждой машины, проверяя, хорошо ли они подготовлены к перевозкам зерна. В одном месте сунул палец в небрежно заделанную щель. «Ну, дошлый!» — думал Федор Иванович.

На Барикова жалко было смотреть. Сомлев, он возил по распаренному лицу скомканным платочком. Раз или два он страдальчески, в поисках сочувствия, взглядывал на Мшарова.

Самому Мшарову не нравилось, что Ивакин совсем не восхищался тем, чем неизменно восхищались все, кто приезжал в «Прогресс». К тому, чем Федор Иванович гордился, секретарь райкома отнесся как к чему-то само собой разумеющемуся. Он настойчиво выспрашивал, как думает Мшаров улучшать колхозные поля, осваивать пойменные земли, увеличивать поголовье. Мшарову казалось, что секретарь райкома с удовольствием еще раз завернул бы на ферму, чтобы продолжить ученый спор с Яковом Полухиным. Усталость Федора Ивановича стала сказываться в том, что он свое раздражение перенес и на Якова. Он знал, что Полухин водится с Сафоновым, набирается от него ума. На канадцев-то кто его научил ссылаться?

Сам Ивакин об усталости, казалось, не имел понятия.

Наконец осталась теплица — ее Федор Иванович всегда оставлял на «закуску». После этого стали прощаться. Остановились у машины. Бариков придерживал открытую дверцу.

Собираясь с мыслями, Ивакин смотрел себе под ноги.

— Знаете, о чем я думаю, Федор Иваныч? Хорошо живете, ничего не скажешь. Но все ваши достижения — уже вчерашний день. Не согласны? Сейчас нам даже этого мало. Даже этого! Читали: «Животноводство — ударный фронт!» Надо многое менять, ломать. Масштаб, масштаб нужен!

Слушал Мшаров с кислым выражением. «Мало!.. Это ты, милый, еще не был нигде, ничего не видел. А съезди-ка в «Луч», в «Красный пахарь». Тогда и поговорим. А то — мало. Хорошенькое мало!»

— Я вижу, вы в чем-то со мной не согласны, Федор Иваныч? — встревожился Ивакин.

Посапывая, Мшаров завесился бровями.

— Да что, товарищ секретарь... Смотри сам. У тебя — своя голова, у меня — своя. Как мог, так и старался. Умеешь по-другому — валяй. А я… — расстроился, махнул рукой.

Обида Мшарова искренне удивила секретаря райкома.

— Неужели вы согласны топтаться на месте, Федор Иваныч? Никогда не поверю. Давайте вместе смотреть вперед.

— Масштаб! — фыркнул оскорбленный Мшаров. — А у Кандыбы еще не был? Съезди, глянь... Масштаб!

Вмешался Бариков:

— Зато сейчас-то он, а? От желающих отбою нет!

После позорного провала с комплексом хитроватенький Кандыба придумал брать гусят на инкубаторе и раздавать их на откорм в личные хозяйства колхозников. Затея неожиданно привилась. За приработком к Кандыбе потянулся народ из соседних деревень.

Презрительным взглядом Мшаров смерил заведующего с ног до головы.

— Умник! А ты подумал бы своей башкой: чего это он раздает гусят колхозникам? Почему в колхозе не откармливать?

Бариков искренне удивился:

— Будто не знаешь, Федор Иванович! Падеж большой.

Действительно, Кандыба сначала пробовал откармливать гусят в колхозе, но из-за гигантского падежа вынужден был отказаться.

— О! — воскликнул Мшаров, поднимая палец. — Какие интересные у него гусята! В колхозе мрут, а на дворах нет.

Бариков слегка растерялся:

— Ну... так получилось.

— Вот то-то и оно! — принялся отчитывать его Мшаров. — Выходит, на колхоз работать у Кандыбы не хотят, а на себя — пожалуйста. Это что же получается? Пропади колхоз пропадом, лишь бы мне было хорошо? Так? Ох, снял бы я с него штаны за это и... — не договорив, Федор Иванович энергично потряс кулаком.

— Прав, Федор Иваныч, прав, — проговорил Ивакин.

— Еще бы не прав! — воскликнул Мшаров, обрезая взглядом поникшего заведующего. — Эдак у нас скоро вообще перестанут в колхозе работать.

Бариков совершенно потерялся. К его дальнейшему разочарованию, Ивакин назвал кандыбинский почин шагом назад. Этим Нечерноземья не поднимешь!

Дружески задержав руку Мшарова в своей, Геннадий Иванович признался напоследок:

— Если уж быть откровенным до конца, то на все ваши успехи я смотрю как на точку отсчета, на-а... как бы нулевой цикл, что ли. От них мы должны вверх расти. Вот тогда мы нашу задачу выполним.

Смотрел он на хозяина сердечно, дружелюбно, ' но... лучше бы он этого не говорил! Лицо Мшарова мгновенно превратилось в маску. Хорош нулевой цикл! А что же тогда об остальных артелях говорить!

Настроение Мшарова не укрылось от Ивакина. Кажется, он снова чем-то невзначай обидел заслуженного председателя. Но он же о будущем говорил! Недаром, едва приняв дела, он выехал в «Прогресс». На кого и опереться в своих планах, как не на передового председателя?

Наконец встревоженному Барикову удалось шутливо вклеить присказку: «Не бойся гостя сидячего, бойся гостя стоячего!» Рассмеявшись, Ивакин завалился в машину. Бариков сам захлопнул дверцу и побежал на свое место. Уехать поскорее от греха подальше!

Пыль от машины давно улеглась на деревенской улице, а Мшаров все еще стоял, повесив голову, и мрачно думал, думал....

Первые минуты Ивакин молчал, умащивался поудобнее в машине и размышлял о председателе «Прогресса». Все-таки не отнимешь — колоритный человек. Правда, уговорного слова, слабого голоса Мшаров, как видно, не уважал. Кто его услышит? А если и услышит, так сделает вид, что не слышит... Но хозяин выдающийся. В самые тяжелые времена он не дал согнуть шею своему колхозу. Как это ему удалось — можно лишь догадываться. Видимо, приходилось всяко — и правдами, и неправдами. Но Ивакин был уверен, что «Прогресс» смог держаться только благодаря незаурядному характеру своего председателя. В сложную минуту, как, например, нынешней весной, такой, как Мшаров, не побоится взять всю ответственность на себя и без колебаний примет любое смелое решение. У таких, как Мшаров, ни государство, ни колхозники без хлеба не останутся... Ивакин уловил своеобразную гордость колхозников «Прогресса» своим председателем. Они сознавали, что живут не в пример остальным. Почитание Мшарова было всеобщим. Одно беспокоило Ивакина: уж слишком прочно стоял Федор Иванович в прошлом (славном своем прошлом!) и непомерно гордился настоящим. На свежий глаз особенно заметно, что гордость Мшарова уже отдавала похвальбой. А хочешь не хочешь, похвальба эта — в ущерб будущему. Геннадий же Иванович во всех своих планах на новой работе жил только будущим. Он считал, что Нечерноземью самой историей положено быть авангардом в борьбе за изобилие России — теперь его и следовало поднимать на уровень авангарда. Жаль будет, если Мшаров для этого окажется постаревшим.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Проводив гостей, Федор Иванович поплелся домой. Обессилел он сегодня, словно камни таскал.

Из головы не выходили последние слова Ивакина. «Это же надо... «нулевой цикл»! Да ты сначала остальных вытяни и подравняй. Или тоже собираешься одним скачком? Ох, негоже бы дурить на секретарстве. Такое место!»

На памяти Мшарова колхозы района пережили и четырехразовую дойку коров (голова бы у того отсохла, кто ее придумал!), и торфоперегнойные горшочки, и кукурузу, и эпидемию строительства из камыша. Неужели что-то начнется и теперь?

«Молодой, горячий, показать себя охота... Как примется ломить!»

До сегодняшнего дня Федор Иванович считал, что постановление о Нечерноземье «Прогресса» не касается, оно для тех, кто в нищете. И он собирался помогать Ивакину подтянуть отстающих до своего уровня. А выходило, что задирать штаны и готовиться скакать надо самому!

Недобрым словом помянул он ушедшего на покой Петра Филипповича. Чего, спрашивается, торопился, кто толкал? А с новым... ох, с новым как бы не пришлось ругаться!

Дома Ольга Матвеевна при свете настольной лампы проверяла школьные тетради. Тихо, чисто, убрано. Он принялся устало расстегивать надоевший теплый китель. Уходил же его Ивакин!

Ольга Матвеевна взглянула на мужа поверх очков:

— Ну... как тебе новый?

Стягивая китель с плеч, Мшаров не торопился с ответом. Трудно, трудно сказать...

— А мне понравился, — объявила Ольга Матвеевна. — Интеллигентный. Самостоятельный,

— Ну, лишь бы тебе! — отшутился он и с кителем в руках направился в кабинет.

Насчет интеллигентности жена правильно подметила. Этот не из прежних, кто любил брать горлом. Бывало, как разинется!.. Но надолго ли хватит деликатности Ивакина? С тихим голосом у нас много не сделаешь...

— Но этот Бариков твой! — крикнула Ольга Матвеевна, — Вот уж... Тебе не показалось? Слишком он что-то ласковый сегодня!

И это она правильно засекла. Бариков такой... ласковая змейка. В глаза патока, а за глаза — яд. Секретарь райкома, человек свежий, новый, непременно примется расспрашивать его, и Бариков этим обязательно воспользуется.

«Но что он может ему наболтать? Что?.. А, пускай!»

— Федор, — снова позвала жена, — а меня Суржиха сегодня встретила. У нее сын из армии приходит.

Степку Суржикова, по прозвищу Степка-Самолет, Мшаров помнил. Балбесистый рос парень. Потакала ему мать, продавщица сельпо. Но в армии Степка стал шофером — самая колхозная специальность. Шустрая Суржиха просила Ольгу Матвеевну вот о чем: для Степки в колхозе имелась аккуратная чистая должность — шофером на новенькую председательскую «Волгу». Обычно Ольга Матвеевна не вмешивалась в колхозные дела мужа. Но от людей же не скроешься: постоянно останавливают, просят.

— Обещала, нет? — спросил Федор Иванович жену.

Она удивилась:

— Как я могу обещать? Так... поговорю, сказала.

— Ну, ты у меня совет министров! — похвалил Мшаров и заперся в кабинете.

Жуликоватой продавщицы он не терпел, но уважить ее просьбу каким-то образом придется, иначе Степка может удрать в город. Кроме того, Федор Иванович слыхал, что из армии Степка настойчиво писал Аннушке Поливановой. Еще и девку сорвет с места, дуралей!

Утром же, решил Федор Иванович, надо распорядиться, чтобы демобилизованному Степке выписали всю положенную от колхоза помощь: деньги, хлеб, картофель. Возьмет — уже привязан будет!

В доме установилась глубокая ночная тишина. Лишь изредка Ольга Матвеевна прошелестит страничкой.

Свой большой холодноватый дом Мшаровы не любили. Федор Иванович строил его в расчете на внуков, на семьищу, а вышло так, что вмешалась война и доживать им с Ольгой Матвеевной, стариться пришлось вдвоем. Поэтому оба они и не спешили никогда домой, а до самой последней минуты искали заделья на работе. Настоящая жизнь у них была за стенами дома, здесь они лишь пережидали время, когда можно будет снова отправляться к своим привычным обязанностям. По ночам Ольга Матвеевна обычно засиживалась над тетрадками. Сам Федор Иванович в это время спит — не спит, а так, перемогается, — дремлет в каком-то забытьи, дожидаясь рассвета. Для него эти ночи хоть бы совсем не наступали, одна только маета от них.

За стеной в столовой задребезжал поздний телефонный звонок. Послышался голос Ольги Матвеевны. Разговаривала она долго, затем постучала в дверь.

— Федор, мне надо уйти. Яков звонил. Тетке Дарье плохо.

Мшаров рывком поднялся с дивана, вышел.

— Иди, конечно.

Болезнь тетки Дарьи, вся её нелегкая судьба содержала тайный и болезненный укор мшаровской душе. В деревне знал об этом каждый, знала и Ольга Матвеевна, хотя ни разу за все годы об этом не было сказано ни слова, — переживалось молча.

— Я задержусь, наверное. Ты не беспокойся.

Проводив ее, он остался один во всем доме. Пусто, тихо. Он не знал, чем себя занять. Ему, конечно, следовало пойти вместе с женой, но вход в дом Полухиных был только одной Ольге Матвеевне, сам Мшаров там не показывался с войны. Хотя в свое время они с отцом Якова Полухина были друзьями, вместе организовывали теперешний «Прогресс», Жизнь так сложилась, жизнь развела.

В этот бессонный поздний час Федор Иванович, расхаживая по пустому дому, всюду зажигал свет. Сидеть и дожидаться в темноте было невмоготу. В столовой комнате он остановился перед портретом сына. Иван смотрел на отца ясным мальчишеским взглядом. Таким он был перед мобилизацией. Совсем мальчишками уходили они на святое и страшное дело защиты своей земли, верили только во вражескую смерть, не допуская даже мысли, что могут не вернуться в родительский дом. И вот пошел уже четвертый десяток лет, как они с Ольгой Матвеевной живут без своего Ивана... Федор Иванович собрал со стола осыпавшиеся из снопа зернышки, порассматривал их на ладони, словно они должны были чем-то отличаться от обычных, закинул в рот и стал медленно разжевывать. Нет, и вкус был тот же самый, много раз пробованный, привычный.

— Ах, сын, сын... — вдруг громко произнес Федор Иванович и по привычке оглянулся: не слышит ли жена?

Так уже бывало, и тогда Ольга Матвеевна приходила из своей комнаты, строжась, выговаривала ему за то, что мучается сам и не дает заснуть другим, подавала лекарство и укладывала спать. Он делал вид, что засыпает, Ольга Матвеевна уходила, но из ее комнаты долго слышались вздохи, сморкание в платочек, скрип кровати. Невыносимо тяжелыми оказывались для обоих эти бесконечные стариковские ночи...


Своего отца Федор Иванович не помнил. Работник деревенских богатеев Харловых, он погиб в год начала войны с Германией: в раннее половодье торопился из поездки, стал переправляться через реку и вместе с возом провалился под лед. Тело его нашли через две недели, когда сошла большая вода. Беда бедой, но за погубленную хозяйскую лошадь пришлось всю жизнь отрабатывать матери Федора Ивановича.

Харловы, по-уличному Битюги, имели дом под железной крышей, держали молоканку, на лето для своей скотины нанимали пастуха. В работники старик Харлов брал мужиков семейных, бессловесных. В его хозяйстве находилось дело и бабам с ребятишками. Так пришлось взяться за лямку и Федору Ивановичу: хозяйский Семка еще бегал в школу, а он уже пошел в подпаски.

Война начисто подобрала мужиков по деревням. В работниках у Харловых остались только мать Федора Ивановича да немой дурачок Кирюшка. Управляться с большим хозяйством приходилось через силу.

Однажды, еще до свету, старик Харлов снарядил две подводы на мельницу. Мать неловко подняла чувал с зерном и упала. Хозяин испугался, стал кричать:

— Дурость чертова! Я тебе что наказывал? Не жадничай! Нет, все по-своему норовишь.

А мешки сам насыпал под самую завязку и торопил скорее ехать.

Мать похоронили наспех, кое-как. Через два дня, снова еще не рассвело, старик Харлов положил в торбу краюшку хлеба, несколько луковиц и спровадил осиротевшего парнишку за ворота.

— Ступай на хутор, к баптистам. К ним вашего брата много прибивается.

Было еще рано, еле развиднелось, сыпал снег, грязная траурная дорога заледенела, в пустых полях мотался ветер. Впоследствии Федор Иванович никак не мог вспомнить, оглянулся он возле ветряка или не оглянулся? Тоскливо, страшно было отправляться одному в ненастную сизую даль. Студеный ветер выдувал из-под тряпья последнее тепло.

На хуторах он не прижился. Чужих баптисты не любили, спускали с цепи собак. Кто-то посоветовал парнишке идти в город, а чтобы взяли на работу, сказаться на два года старше. Он так и поступил.

В городе он устроился на пристани, в затоне, где зимовали и ремонтировались пароходы.

В семнадцатом году Федор Иванович Мшаров стал большевиком и четыре года не слезал с седла — воевал. В эскадроне он прошел простую и жестокую науку и, все чаще вспоминая о родном селе, откуда его, оставшегося без роду и без племени, вытолкал взашей хозяин, думал о том, что узелок, который завязали отцы, развязывать придется сыновьям. Жаль, что военные дороги этих лет ни разу не завели его в места детства. Уж теперь-то Федор Иванович знал, как поступить!

Встреча с бывшим хозяином Мшарову не удалась: старик Харлов успел помереть. Но харловский дом под железной крышей стоял целый, владел им Семка, Семен, по-отцовски оборотистый, злой на хозяйство молодой мужик. А в доме этом, если посчитать, как и во всем харловском достатке, мшаровских трудов ой-ой сколько! Об этом Федор Иванович подумал еще на бугре у ветряка, откуда ему после стольких лет снова увиделась картина своего села.

Харловский наследник с Мшаровым и разговаривать не захотел. Только что хлебную разверстку в стране заменили продналогом, у крепких мужиков, словно охранные грамоты середняков, сберегались газетные странички с правительственным постановлением. Насчет старых долгов Семен заявил: мало ли чего было, с папашкой вы рядились, с него и спрос, я за него не ответчик. «А наш надел?» — попробовал нажать Федор Иванович. Отцовский земельный надел старик Харлов засевал по договоренности с матерью, пока она была жива. Самой матери управляться с землей не доходили руки Семен удивленно вытаращил глаза: «Какой еще надел? Знать ничего не знаю!» Папашка ему ничего не говорил... Ах ты, бесстыжие глаза! И Федор Иванович, недавний лихой конник, почувствовал себя будто обезоруженным. Бессильной оказалась его военная кавалерийская наука, никчемными наган и шашка. «Эх, чего-то мы до конца не довели!» — задумался тогда Федор Иванович. Землю он отвоевал, а для кого? Для Харлова?

Кулацкая сторона, как называлась верхняя часть села, год от года продолжала богатеть. Харлов постепенно прибирал к рукам лучшие земли. У него назревал конфликт с Брякиным, который не хотел расставаться со своим наделом в Сакенькином логу. Брякин приходился родственником Харлову, из года в год подрабатывал у него, но вел твердую линию на свое хозяйство. Не век же в батраках ходить! Он уже запряг в свое хозяйство дальнего родственника, подраставшего мальчишку Митьку, держал его впроголодь, в обносках.

У Харлова то и дело возникали стычки с деревенским комитетом бедноты. Земли Битюг нахапал, а управляться приходилось батракам. Хозяином он был прижимистым, на расчеты скупым. Немой Кирюшка теперь считался харловским родственником — для отвода глаз. Семен с завистью поглядывал на хутора: вот где была жизнь для хозяйственного человека! В мыслях он стремился к собственному поместью на отводе от села, хлебной ссыпке и паровой мельнице. Верил, что рано или поздно к этому придет.

У бедноты с нижнего конца села не было инвентаря, не хватало рабочего скота. Чтобы вырваться из нищеты и кулацкой кабалы, Мшаров вместе с нищим, оборванным солдатом Петром Полухиным придумал организовать супряги — несколькими семьями по очереди обрабатывать земельные наделы. Дело вроде бы пошло, да неожиданно подгадил Брякин. Как он изловчился превратить свою супрягу чуть не в батраков, никто не мог понять. Но осенью, когда стали подсчитывать доходы, оказалось, что вся супряга работала на него. Старый партизан Маркел Семеныч Малышев грозился пристрелить «паразита» из трехлинейки. С той осени Брякин резко откачнулся от своих и стал примазываться к верхним.

В тридцатом году наконец пробил долгожданный час: стали ставить колхозы. Снова, как и в гражданскую, Федор Иванович не сидел на месте. На себе самом узнал он кулацкое лукавство и беспощадность.

Ему грозили, подсылали письма, подстерегали на ночной дороге. А на баптистских хуторах однажды он только чудом ускользнул от смерти. Со своей стороны, и Федор Иванович не знал к кулакам ни жалости, ни снисхождения. Хитрость, злобу этих людей он ломал только силой. С ними, считал он, иначе нельзя.

С Семеном Харловым они сцепились посреди двора врукопашную. Сначала Битюг со всего плеча метнул в него увесистый кованый шкворень. Попади он — отгулял бы свое Мшаров на земле, схоронили бы за милую душу. Увидев, что промахнулся, Семен прыгнул по-звериному с крылечка, повис на Мшарове, стремясь вцепиться в горло, утолить слепую ярость. Но тут и Федор Иванович знал, что делать, да еще на помощь подскочили. За шкворень, едва не разваливший мшаровскую голову, Битюг ответил собственными боками. Растрепанного, связанного, его закинули в пустую бричку. Тужась разорвать веревки, он люто кричал Мшарову:

— Первый раз не попал, — второй раз попаду. Живой не буду, а вернусь. Стукнемся мы еще с тобой, Федька, запомни мои слова. Кровью разливаться будем!

«Пристрелить его, гада, что ли?» У Федора Ивановича дрожали руки.

Уполномоченный из города, Гранкин, постегивал себя прутиком по брезентовому голенищу и, слушая, что кричит из брички Харлов, качал головой:

— Вот враг! Церемониться с таким?

И Федор Иванович не церемонился. Всякую жалость он с малых лет похоронил. А что? Было время, они нас жали, теперь — мы их. Все справедливо.

В одиночку Федор Иванович ездил верхом, однако уполномоченный седла боялся и приказывал запрягать двуколку. Трусость его удивляла Мшарова. Ведь уполномочен он был «по линии страха» (выражение Маркела Семеныча). А сам-то?.. В двуколку Федор Иванович и Гранкин садились рядом, лошадью правил Мшаров. В тот раз, раскулачив Харлова, они уезжали из деревни вечером. От схватки с Битюгом пострадал рукав мшаровской гимнастерки, пришлось прихватить его на живую нитку. Неловко было перед уполномоченным за драку, но не он же ее начал!

Путь их лежал на хутора. У Федора Ивановича мелькнула мысль, не подождать ли до утра. С хуторянами придется разговаривать только силой, доброго слова они не поймут, не примут. Взять бы на всякий случай еще мужиков, да кого? С утра весь боевой народ из Князева во главе с Полухиным отправился в Тимофеевку: тамошние бедняки попросили у соседей помощи. Князевские были вооружены винтовкой Маркела Семеновича, да Мшаров дал Полухину свою шашку (наган он постоянно носил с собой).

Вечер выдался тихий, рано взошла звезда над лесом. Долго блестел сбоку крест князевской церкви. Лошадь трусила, двуколку мягко потряхивало, ехать было приятно. Федору Ивановичу хотелось рассказать попутчику про отца с матерью и самого себя, вытолканного за ворота, про то, как брел осенней омертвелой дорогой и над ним, плачущим, носилось и галдело воронье, однако посмотрел на равнодушное лицо уполномоченного, на неизменный прутик в его руке и промолчал. Черт его знает зачем ему этот прутик! Лучше бы наган завел. Сейчас на хутора едут, там не рукав — голову могут оторвать.

Ему что-то понадобилось в передке тележки, он наклонился, и тут раздался выстрел. Федор Иванович ощутил горячий удар в плечо, опрокинувший его на спину. Вожжи он выронил, испуганная лошадь понеслась вскачь по дороге. Удивительно, что уполномоченный не стал ловить вожжи, а изо всей силы принялся настегивать лошадь своим прутиком. Как только они не разбились! Остановили их свои же, деревенские: Полухин и Маркел Семеныч с мужиками. Возвращались они из Тимофеевки, возвращались шумно, с победой. Зажгли огонь, сорвали с руки набрякший рукав. Маркел Семеныч осмотрел мшаровскую рану.

— Это тебя из обреза шарахнули. Еще спасибо, что патрон настоящий. А если бы самоделкой зарядили? Все плечо разворотило бы.

«А не нагнись я? — подумал Мшаров. — Точно в голову влепил бы... Но где они, сволочи, берут оружие?»

— А я знаю, кто стрелял, — заявил уполномоченный. — И я до него доберусь.

Он говорил о Харлове.

Федор Иванович потерял много крови и с трудом держался на ногах. Его уложили в двуколку и шагом повезли в село. Гранкин с мужиками шли пешком. Уполномоченный узнал место, где ранили Мшарова. Здесь когда-то похоронили убитого цыгана-конокрада. Кусты возле дороги выглядели страшновато. Маркел Семеныч снял с плеча винтовку. Когда кусты остались позади, Гранкин снова принялся уверять, что стрелял Харлов. Его слова слышал лежавший в тележке Мшаров. Уполномоченный нес ахинею. Не мог Битюг быть в этот вечер на дороге, его везли в город связанного в бричке. Стрелял кто-то другой. Но кто?

Подлечившись, Федор Иванович с рукой на перевязи вернулся домой. Гранкин раздувал дело о покушении на деревенского активиста. Харлов сидел в городской тюрьме. Мшаров, когда его спросили, решительно запротестовал, что выстрел из обреза сделан Битюгом. На месть Битюг способен, но в тот вечер он просто не имел возможности стрелять.

Уполномоченный даже расстроился заступничеством Мшарова:

— Тебе что, жалко его? Нашел кого!

Гранкину было важно довести задуманное дело до конца. Он с особенным смаком произносил словечко «шлепнуть».

Рана Мшарова заживала, но рука стала сохнуть. В первое время он еще мог с трудом поднять ее до уха. Врачи советовали лечиться, да когда было? Время наступало самое горячее. Мшаров настолько закрутился в делах — не замечал, как пролетает день. Так и загубил руку. Постепенно он привык все делать левой. Правая рука осталась безжизненной. Вроде бы и есть рука и нет ее.

Досадно было. Пока воевал, в каких только переделках не был. Стреляли в него из винтовок, из пулеметов, садили из орудий, замахивались в бою шашкой — уцелел. Всего единственный разок цвикнула хищная пуля близко возле сердца, но только обожгла кожу на груди да перекусила ремешок патронной сумки. А тут надо же: попали из обреза. Наверное, сидел, от страха трясся, а попал. В голову целил, гад! Но кто же все-таки стрелял? В засаде сидел кто-то из своих, деревенских, никто чужой не знал, что они с Гранкиным отправлялись на хутора. Проще всего, конечно, свалить вину на Битюга. Но только в кустах сидел не он. В одном был уверен Мшаров: стрелявший из обреза был с верхнего конца деревни, из обиженных.

Колхозы, небывалое, еще не виданное на белом свете дело, становились на ноги трудно. Федор Иванович начал свой «Прогресс» с той же супряги, но уже на новый лад; несколько самых нищих мужиков построили возле Князева большой шалаш и стали не только вместе работать, но и вместе жить. Было у них спервоначалу шестнадцать гектаров земли, сорок рублей денег, две лошади, три коровы и тощий кобелек. Устав колхоза однорукий председатель составил сам, постарался выразить в нем всю свою веру в новую жизнь. «Трудящиеся крестьяне деревень Князево и Тимофеевки добровольно объединяются в сельскохозяйственную артель, чтобы общими средствами производства и общим трудом построить коллективное, т. е. общественное, хозяйство, обеспечить полную победу над кулаком, над всеми эксплуататорами и врагами трудящихся, обеспечить полную победу над нуждой и темнотой, над отсталостью мелкого единоличного хозяйства, создавать высокую производительность труда и таким образом сделать свой колхоз большевистским, а всех колхозников зажиточными».

Колхозники изо всех сил держались друг за дружку, делились всем, что наживалось. В то время сплоченность была их спасением. Каждый понимал, что вместе они сильней любого.

Неожиданно открылось, что Филька Суржиков, желая пофорсить, утаил от общества поросенка, продал его на базаре и купил хромовые сапоги. Сказал об этом обносившимся вконец колхозникам Илья Поливанов, из баптистских батраков, появившийся в здешних местах совсем недавно. Фильку потребовали к ответу, он во всем признался и стал просить снисхождения, но собрание освирепело и постановило исключить его из колхоза с резолюцией: «Не дозрел сознанием!» Тогда озлился и Филька и, щеголяя в новых сапогах, стал отпускать насчет колхозной нужды злые шутки. Был он языкаст, ехиден, складывал обидные частушки. Кормился Филька тем, что делал ложки, скалки на продажу в городе. Его часто видели на базаре с пьяненьким Митюхой (того Брякин выгнал со двора—стал ему родственник в тягость). Издеваться над колхозом Фильке пришлось недолго. Однажды осенью к нему на двор пришла колхозная комиссия и оприходовала все накошенное летом сено. «Наше сено, на нашей земле косил!» И тут Филька сник: понял, что плетью обуха не перешибешь.

Первые год-два колхозникам было не до жиру, лишь бы прокормиться. Но уже на третью осень стали подходяще выдавать на трудодни, а еще через год Федор Иванович смог сменить истрепанную гимнастерку с прихваченным нитками рукавом — памятью о стычке с Битюгом. Вместо гимнастерки он сшил себе китель.

Время шло, совсем забылись Мшарову и Битюг, и уполномоченный, и все, что было с ними связано, как вдруг обстоятельства поворотились.

Из ссылки Семея Харлов вернулся через десять лет, в канун войны с Гитлером. В селе он появился тихий, словно полинявший. В его доме помещалось правление колхоза «Красный пахарь». Двор стоял разгороженный, сараи завалились, с крылечка далеко видать — колхозишко жил бедновато. Зато о соседнем «Прогрессе», где председательствовал Мшаров, рассказывали с завистью. На месте хуторов, где когда-то особняком от мира жили баптисты, белели длинные постройки колхозной фермы. «Прогресс» славился высокими удоями, из года в год перевыполнял планы мясозаготовок. О самом Мшарове все без исключения говорили: голова. И точно, Федор Иванович вел хозяйство широко, с размахом. Был он отмечен еще на Первом всесоюзном слете колхозных активистов, побывал в Кремле, сфотографировался с Калининым.

Своего обидчика Семен несколько раз видел издали, но стукнуться, как обещал когда-то, и не пытался. Куда там! Укатали сивку...

Не интересовался Битюгом и Мшаров. Он и не вспомнил бы о нем совсем, если бы Битюг не наскандалил. Из ссылки он приехал к Брякину, тот испугался такого опасного родства и отказал ему от дома. Они люто подрались, разнимать их пришлось соседям. Какое-то время Битюг обретался в «Луче», где у него тоже оказался родич, потом началась война, забрали его в армию...

Войну, все четыре долгих надсадных года, колхозы пережили тяжело. Деревни обезлюдели, управляться приходилось бабам, ребятишкам. Невмоготу было даже «Прогрессу». Чтобы люди хоть до обеда выходили в поле, Федор Иванович распорядился варить на полевом стане затируху. Работающие кормились сами и подкармливали ребятишек. Мшаров это называл: «зацепить колхозника за интерес». По крайней мере, до обеденной поры выход на работу в «Прогрессе» был поголовный.

У соседей, в «Красном пахаре», поступали совсем иначе. Все колхозное начальство там ездило верхом, помахивало плеточками. Главной заботой этих людей было выгонять колхозников на работу. Подъезжал человек к избе, грозно стучал плетью в раму. Никаких объяснений он не слушал. Однажды в начальственном пылу бригадир Бариков не сдержался и отхлестал плетью тетку Дарью. Яков бросился на бригадира с вилами. Бариков спасся тем, что вздернул коня на дыбы и загородился от разъяренного мальчишки.

— Ишь ты, звереныш! — крикнул он, отскакав на достаточное расстояние, и погрозил Якову плетью.

Тем же вечером, узнав о происшествии, в Тимофеевку примчался Мшаров. Дарья, будто окаменев, сидела в исполосованной кофтенке. Лицо ее запеклось. Федор Иванович почувствовал огромную вину перед семьей погибшего друга. За своими заботами он совсем забыл о вдове и сиротах. Сердце его сделало перебой.

— Где он? — спросил сквозь зубы Мшаров у Якова и поднялся.

В правлении Барикова не оказалось. Тоскливым взглядом обвел Федор Иванович бывшее харловское подворье. Добротный дом все больше ветшал и приходил в негодность. «Эх вы, хозяева!» — подумал Мшаров.

Барикова ему удалось увидеть издали. Бригадир чуял, по чью душу явился Мшаров, и к правлению не подъехал. А у Мшарова так зудел кулак! С высокого крылечка харловского дома он погрозил струсившему бригадиру и побрел за Яковом.

— Собирайся! — скомандовал он Дарье.

Семью Петра Полухина он забрал к себе в колхоз, поставил вдове с ребятишками дом, Яков вместе с мшаровским Иваном стал ходить в школу, вернее, дохаживать, потому что учиться обоим оставалось года полтора. В сорок третьем Мшаров и тетка Дарья проводили своих парней на фронт.

В сорок четвертом лето выдалось сухое, хлеба взошли хилые, урожая не хватило, чтобы рассчитаться с государством. На трудодни колхозникам пришлось по восемнадцать копеек, да и те у них зачли в уплату за обеды в поле. Федор Иванович как-то весь день провел в райисполкоме, на совещании, вернулся домой поздно. Ольга Матвеевна с порога ошарашила его тревожной вестью: тетка Дарья унесла с току сумку зерна и попалась, поймал ее сторож, привел в правление, составил акт. Мшаров схватился за голову. Она с ума сошла! Только что на совещании районный прокурор держал перед председателями колхозов большую речь, наказывал перекрыть всякую утечку хлеба, беречь каждое зернышко.

Ольга Матвеевна ни о чем не просила мужа, но смотрела так красноречиво. Надо было выручать Дарью. Но как? Что он станет говорить? Да у него язык не повернется!

Жена, конечно, понимала, что у него творится на душе. Но… ведь Дарья же, родней родни обоим! Да и Яков...

Мшаров рассвирепел:

— Раз так, пускай теперь садится и сидит. Умела воровать, умей и ответ держать!

Ольга Матвеевна заметила, что у тетки Дарьи заболела девочка, лежит в больнице.

— Но почему же не прийти и не сказать? — с невыносимой мукой закричал он. — А теперь что делать? Как ее вытаскивать?

Спасти тетку Дарью от суда нечего было и думать. Судили ее открыто, в назидание другим, приговорили к шести годам. Из клуба, где заседал суд, Мшаров вернулся черный. Ольга Матвеевна его ни о чем не расспрашивала. Она лишь сказала:

— Я Танюшку решила из больницы взять к себе,

— Конечно! — обрадовался Мшаров. Затем добавил, что Якову на фронт, пожалуй, ничего писать не стоит. Зачем?

Забирать Танюшку из больницы Мшаровым не пришлось: девочка померла. Беда в одиночку не ходит.»

А Яков воевал и как будто ничего не знал. Изредка от него приходили скудные красноармейские треугольнички. Отвечала ему Ольга Матвеевна.

Через неделю после суда Федор Иванович сам сел писать письмо сыну. Он хотел, чтобы Иван подготовил своего друга к страшной вести. Война уже катилась к победному концу, наши уверенно шагали по Европе. Федор Иванович писал: «Жизнь — штука Трудная, но избавь вас господь искать легких дорожек. В настоящей жизни это верный гроб. Там, где труднее, там и победа слаще. А мне шибко хочется, чтобы у вас обоих было радости побольше...» Где-то в конце он обронил: «По совести скажу, что у меня лучшие дни всегда приходились на самые трудные. Пишу я не совсем гладко, но вы меня знаете и все поймете сами...»

Письма отца Иван прочесть не успел. Вскоре Мшаровы получили похоронку. Тут же пришло большое письмо Якова. Он сообщил, что Иван погиб на его глазах.

Так что свое горе у Мшаровых разделилось пополам с чужим.

Впоследствии Федор Иванович много раз задумывался над тем, мог ли он спасти тетку Дарью от суда, все ли, сделал, чтобы избавить ее седины от позора? По-теперешнему выходило, что попробовать все же было надо. Но не мог он тогда этого сделать! У кого воровали? У фронта! Угнетало его, что Яков, вернувшийся с недолеченной раной, держался отчужденно, — видимо, тоже считал виновником всех бед своей семьи председателя. «Самого бы на мое место!» — иногда думал Федор Иванович.

Тетка Дарья, вернувшись из тюрьмы, жила в деревне как живой покойник: ни сама — к кому-нибудь в гости, ни к ней — другие. Видно, хватила баба горького. Первый раз Федор Иванович встретил ее на улице и оторопел—так неожиданно столкнулись. Сразу все встало перед глазами... Остановился. Но Дарья, наклонив голову в темной старушечьей шальке, прошла мимо и только бледной рукой утерла похудевшие губы. Не простила. Так тяжело ему стало тогда, лучше бы Дарья изругала его самыми последними словами!

Несколько лет назад Федор Иванович был на областном совещании, его вдруг позвали из зала к телефону. Звонил Яков: с Ольгой Матвеевной худо, подозрение на инфаркт, отвезли в больницу. Мшаров той же ночью прилетел. В районной больничке, в сонном полутемном коридоре, он разглядел кого-то и ринулся выспрашивать. Ну, что там, как там? Потом спохватился: это была Дарья. Так же молча, как и в первый раз, она отошла и куда-то скрылась, а возле запаленного Мшарова оказался Яков. Положение, сказал он, утешительное, Ольга Матвеевна уснула, можно не волноваться.

Втроем они скоротали остаток ночи в коридорчике, а утром вместе, на одной машине, вернулись домой. После этого Яков отошел, стал разговорчивей, но Дарья словно закостенела: так ни разу на Мшарова и не взглянула».


Ольга Матвеевна вернулась от Полухиных поздно. Во всех комнатах горел яркий свет. Мшаров смотрел на нее молча, вопросительно. Она слегка кивнула, показывая, что в общем-то все в порядке. Они не сказали друг другу ни слова и разошлись по своим комнатам.

Осуждала ли его Ольга Матвеевна за тогдашнюю суровость? Мшаров задумывался об этом уже не первый раз. Конечно, сейчас на многое смотришь иначе. Но тогда-то!.. Зато разве не спас он Дарью в суровую послевоенную пору? Только он отстоял ее тогда, загородил от новой беды всем своим авторитетом. И все-таки никак не забывалось то, давнишнее.»

Постепенно легкое забытье овладело Мшаровым. Однако голова старого председателя не переставала работать и в дремоте. С утра, пока не рассветает, надо поспеть на утреннюю дойку, затем, конечно же, в поле, не забыть заглянуть еще в мастерские (иначе опять выйдут не все трактора), а если не удастся выкроить минутку, чтобы завернуть на ферму в час дневной дойки, то уж на вечерней дойке он должен быть обязательно. Мшарова не оставляло ощущение, что, если где его нет, там обязательно случится что-нибудь неладное. Хоть разорвись, а везде поспей!


ГЛАВА ПЯТАЯ


Дома у Поливановых демобилизация Степки вызвала тихую, но ожесточенную войну сестер. Надежда стала стеной. Не такого жениха она хотела для младшей сестренки. Ее бесило бессловесное упорство обычно послушной Аннушки. И чего, спрашивается, в нем нашла? Щеголь, бабник, лодырь... дедушка родимый, никуда не ходи! Вся порода у них такая. Степкин отец сбегал из колхоза, его из города с милицией вернули. А мать? С кем только не путалась!

Упоминался Юрка Малышев, недавно ушедший в армию. Парень-то... золото! Аннушка вспыхивала. При чем здесь Юрка? Подумаешь, проводил разок из клуба! Да и старше она Юрки, он себе найдет другую пару...

Тетка Матрена в душе была согласна со старшей дочерью, но помалкивала. Сейчас в колхозах с женихами стало плохо — детей, едва они подрастут, норовят рассовать по городам. Как бы и Аннушке не засохнуть в вековухах!

Своих дочерей тетка Матрена вырастила без мужа. Бедность Поливановых вошла у деревенских в поговорку. Беднее их были только Машкины из Тимофеевки, но те постепенно, правдами-неправдами, перебирались в город, а Поливановы оставались здесь, находились постоянно на глазах. Надежда с малых лет старалась помочь матери изо всех силенок. Сначала возилась с сестренкой, стирала пеленки, мыла полы, полола грядки, потом стала ходить на ферму. На подросшую Аннушку оставался весь дом, она кормила кур, давала корове сено, чистила двор. Надежда твердо решила послать младшую сестру в институт, вывести ее в люди, но Аннушка потянулась к тому, чем занимались старшие в семье. Где родился, там и пригодился!

Заведующий фермой Яков Полухин потихоньку приваживал старательную девчонку к работе, находил минуту поучить. Он действовал как взводный с новобранцем. В восьмом классе Аннушка могла с завязанными глазами разобрать и собрать доильный аппарат.

Свою любимицу Зорьку Аннушка спасла и выходила собственными руками. Телёнок родился без дыхания. Аннушка провозилась с ним ночь напролет. Помогали ей Малышев и мать с Надеждой. Аннушка привязалась к телочке, и Зорька отблагодарила свою спасительницу породистой статью, рекордными удоями. Другой такой коровы не было во всей области.

У Аннушки вообще обнаружился семейный поливановский талант: коровы за ней бегали, как прирученные. Жалея сестру, Надежда отдала ей свою группу коров, чтобы Аннушке на первых порах сберечь руки, не мучиться с раздоем. Во всем на ферме она старалась незаметно подставить за Аннушку свое выносливое костлявое плечо.

Наградой ей за все заботы была подымавшаяся Аннушкина слава. Ревнивый взгляд старшей сестры сопровождал теперь каждый Аннушкин шаг. На работу, с работы в клуб — только вместе. Письма с предложениями наладить переписку сначала прочитывались Надеждой и выбрасывались. Аннушке их незачем было читать. Много ли надо задурить девчонке голову!

Степкины письма, спасаясь от сестры, Аннушка придумала получать на почте. От Надежды не укрылось, что младшая сестренка стала подолгу задумываться. Вперится остановившимися глазами куда-то в угол и — смотрит, смотрит.

— О чем ты? — спросит с подозрением Надежда, Аннушка спохватится, очнется:

— Да так, ни о чем.

Однажды Надежда подсмотрела, как Аннушка страдальчески разглядывала свои руки. Она поворачивала их так и эдак, словно определяла: сменить или поносить еще немного. В самую душу ударило Надежду. Да, руки у девчонки выросли, будто лопаты. Как бы невзначай она посоветовала ей смазывать руки на ночь кислым молоком. А потом Аннушка уже сама из каждой поездки в город привозила наборы всяческих мазей и притираний.

В тот день, когда ждали Степку из армии, старшая сестра не спускала с Аннушки глаз. Она видела ее насквозь. Девчонка волновалась, хоть и не показывала виду. Вечером Аннушка стала собираться в клуб. Надежда поколебалась, но отпустила ее одну.

— Долго не ходить! — строго предупредила она.

Убежала Аннушка, и Надежда потеряла покой. Несколько раз она выходила на крылечко. Нет, тихо за воротами. Тетка Матрена незаметно вздыхала. И чего уж так убивается? Не съест же он ее! Но она побаивалась старшей дочери и молчала.

Покой в доме наступил, когда Надежда наконец дождалась сестры.

На следующий день Аннушка уехала с делегацией в соседний район. Уезжала она с неспокойной душой: должна была телиться ее любимица Зорька. Вернулась она поздно ночью и первым делом кинулась на ферму. Там ее встретила Надежда. Зорька отелилась благополучно, принесла двойню. Телята родились породистыми, в мать, Аннушка радостно расцеловала Зорьку в морду.

— Ах ты, моя красавица!

Телята мотались на длинных слабеньких ножках, тыкались мордочками в Аннушкино праздничное платье. Аннушка поддернула рукава и сбегала за подойником. Пока она разводила молоко, телята принялись жевать подол платья. Надежда стукнула теленка и подтащила его к подойнику. Сосать теленок еще не умел. С мягкой силой она наклонила голову теленка к молоку, он наконец распробовал и принялся с жадностью сосать, завертел хвостишком. Теперь дело пойдет!

Утром Аннушку снова ждала машина, вместе с Мшаровым она уехала на сессию райсовета. Ждали ее к вечеру.

Тетка Матрена весь день прихварывала. Надежда задержалась на ферме допоздна. Пришла она домой впотьмах.

— Мама, Анька где?

— Да еще не приехала.

— Нет, приехала. Я сейчас проходила — у Федора Иваныча свет.

— Тогда, видать, на ферму побежала.

Поужинали молча. Надежда взглянула на часы и стала собираться.

— Ты куда? — встревожилась мать,

— На ферму.

Вернулась она скоро.

— Нету ее там!

Тетка Матрена вздохнула:

— Да ведь молоденькая... Пусть погуляет.

— Нечего шляться! — отрезала Надежда. — Дома пусть сидит.

— Потом-то когда будет?

— Ах, мама! — с досадой сказала Надежда. — Идите вы спать.

«Вот горе-то еще!» — переживала тетка Матрена.

Надежда расхаживала по избе, стискивала кулаки, то и дело взглядывала на часы. Наконец не выдержала.

— Ты куда? — вскинулась мать.

Вместо ответа Надежда изо всей силы хватила дверью.

Суржиковский дом стоял темный, светилось лишь одно окошко. Надежда влезла на завалинку и заглянула, приставив с боков ладони. «Ну так и есть... сидят!» В Степкиной комнате играл магнитофон, на столе стояла винная бутылка, валялись конфетные бумажки. Обеими кулаками Надежда ударила в раму.

Выскочившей Суржихе она едва не вцепилась в горло.

— Спишь? А чем у тебя занимаются — не видишь?

— Да господи... — только и промолвила растерянная Суржиха.

Впереди хозяйки Надежда ворвалась в дом. Не останавливаясь, с маху залепила Аннушке пощечину, схватила ее за руку и потащила домой. Степке она пригрозила:

— А тебе, кобелина... Я вот завтра Федор Иванычу все расскажу!

Наутро, едва сестры ушли на ферму, к болевшей тетке Матрене заявилась принаряженная Суржиха. Подошла пора родниться! Суржиха побаивалась тетки Матрены: язык у старухи ядовитый. Но — обошлось. Гостья умело втянула хозяйку в пересуды о родне. Стали считаться, не спеша перебрали, кто из деревенских кем кому приходится. Мужнину родню Суржиха отметала от себя начисто. Она даже подумывала о перемене фамилии, чтобы Степку не корили ни дедом, ни отцом.

За разговором дождались Надежду, потом пришла Аннушка. Со вчерашнего вечера она ходила как потерянная. Когда стали собирать на стол, заехал на машине Степка, в одной руке — цветы, в другой — закатанная в газету бутылка. За столом Надежда сидела с каменным лицом. Но делать было нечего. Сама сестра выбрала, сама пускай и мается!

С Этого дня в обоих домах начались приготовления к свадьбе.

Выбор младшей сестры Надежда приняла как крушение своих самых радужных надежд. В тайном намерении устроить судьбу Аннушки она заносилась необычайно высоко. А что? Девчонка всем взяла!.. Особенно укрепилась она в своих мыслях той зимой, когда у них в доме квартировал Сафонов, проходивший стажировку. Попадаются же такие золотые мужики! Вот кому-то счастье подвалило!

Прожил у них Сафонов больше месяца и покорил всех, стал ближе родни. Сначала Поливановых смущал его городской облик, городской обиход. Даже к сестрам он обращался только по имени и отчеству: Надежда Семеновна, Анна Семеновна. В первый же день Вадим Петрович где-то обронил с руки перчатку и купил у Суржихи в колхозной лавке варежки. Так и проносил весь месяц на одной руке кожаную перчатку, а на другой вязаную варежку. Увидев, что постоялец совсем не модник, тетка Матрена слазила на печку и подала ему свои старенькие валенки. У нее душа болела смотреть на его муки: прибежит с мороза заледенелый, в очки ничего не видит, запустит большие пальцы под очки и трет одно стекло перчаткой, другое варежкой. А ногами-то, ногами в это время что выделывает!

Постепенно Поливановы вызнали от постояльца, что у него квартира в городе, хорошая работа, жена, ребенок. Непонятно стало: с какой стати человек добровольно лез в корявый председательский хомут? Добро бы еще в богатый колхоз! В Полянском районе «Красным пахарем» пугали председателей. Бариков так и говорил: «Смотри, допрыгаешься у меня: закатаю в «Красный пахарь»!»

Поднимался постоялец чуть свет, вместе с хозяевами, и спешил на утреннюю дойку. На ферме он совался в каждую кормушку, заглядывал в каждый подойник и что-то записывал в блокнот. Как-то на ферму заявился. Мшаров, одним летучим взглядом окинул смешную фигуру стажера в модном городском пальто и стариковских валенках. Здороваясь с председателем, Сафонов скомкал в варежке блокнот с записями и восхищенно посверкал запотевшими на морозе очками.

— Доярки у вас, Федор Иванович... академики! С такими доярками... — и глаза закатил. Дескать, какие дела можно вершить!

— Пишешь? — Федор Иванович кивнул на блокнот в сафоновской руке.

Вадим Петрович смутился, словно его поймали на подглядывании. Он решил перенять у Мшарова многое. Первую запись он сделал в первое же утро. Колхозники еще только поднимались, а в репродукторах раздался басовитый голос председателя (иногда вместо него на радиоузел приходил Великанов). Буркнув: «Доброе утро!», Мшаров объявил рабочие назначения бригадам на сегодняшний день. Такой порядок понравился Сафонову. Ни о каких «погонялках» в «Прогрессе» слыхом не слыхали, гнать на работу никого не приходилось...

По вечерам Сафонов, напившись огненного чаю и окончательно оттаяв, дожидался, когда улягутся хозяева, и располагался за кухонным столом работать. Листал блокнот с дневными записями, аккуратно переносил в особую тетрадь. Засиживался долго. Тетка Матрена иногда ворчала: ложился бы, не портил глаз!

Однажды постоялец пришел не один, а с гостем, привел с собой заведующего фермой Якова Полухина. Женщины засуетились, быстро накрыли стол. Сафонов испереживался, что доставил хозяевам столько хлопот. Якова он привел, чтобы дать ему какую-то книжку. На этот раз свет допоздна горел не только в кухне, а и во всем доме. Спать никто не ложился — как разговорились за столом, так не могли остановиться. Очень разгорячился Яков!

— И все-таки, Вадим Петрович, главного, насчет нехватки мяса, вы мне так и не объяснили. Корень, корешок-то в чем? Что же, раньше мяса, выходит, ели меньше?

— А вы что думаете? Конечно!

— Да ну-у!.. — протянул Яков.

Сафонов энергично ткнул себя пальцем в переносицу.

— Сейчас в городе ввели всего один рыбный день в неделю. И — паника! Анекдоты, сплетни... А сколько таких дней было раньше? Ну-ка, ну-ка… — Очки его задорно блестели.

— Да ведь... — Яков беспомощно развел руками. — Кто их считал?

— Э, нет! — запротестовал Сафонов. — Все сосчитано.

Он обратился к тетке Матрене, перетиравшей вымытую посуду. Неожиданно она приняла сторону Сафонова. Два-то дня в неделю было постных — это точно. А еще семинедельный великий пост, да еще филипповки... Стали считать вместе.

— О! — сияющий Сафонов поднял палец. — Сколько вышло? По-ло-вина года! А сейчас? День без мяса — скандал.

— Да уж жрать-то жрем! — отозвалась тетка Матрена. — Одну утробу и ублажаем.

— Но пельмени! — упорствовал Яков. — Это же наше, русское блюдо!

Сафонов рассмеялся.

— И много вы их ели?

Опять вступила тетка Матрена. Она ответила присловьем:

— «Мой дедушка видал, как наш барин едал». Хлеба до Рождества едва хватало. Какие уж пельмени! До весны народ дотянет, так на траву, как скот, бросается. А ты... — Она рассердилась на Якова. — И чего мелешь? Домой придешь, у матери спроси. Много она в своей жизни мяса съела?

Сконфуженный Яков чесал затылок. У него было голодное детство, но почему-то верилось, что другим жилось намного лучше.

— Ну, хорошо, — как будто сдался Яков, — а за границей-то... там что — до сих пор постятся?

Ответом ему было угнетенное молчание Сафонова. Затем Вадим Петрович протяжно и разочарованно вздохнул, стал рыться в стопке книг на подоконнике. Он обещал Якову книгу о поездке наших специалистов сельского хозяйства в Америку и Канаду.

— Вот, Яков Петрович, — он щелкнул по книжке, — почитайте, подумайте. Куча интересного. Три процента населения кормят всю страну. Да еще вывозят за границу! А почему? Минимум народа — максимум результатов. Как раз то самое, о чем мы с вами говорили утром.

— Да-а... — протянул Яков. — С начальством у них строго. Чего руками зря махать? Работать надо. А вот у вас в «Красном пахаре» всякого начальства расплодилось ой-ой-ой! Человек, однако, семьдесят.

— Восемьдесят один, — уточнил, поморщившись, Сафонов.

— Сами на конях ездят, — заметила Надежда, — а кого запрягают? Баб!

Быстрое облачко пролетело по лицу Якова Полухина. Ему вспомнилась давняя стычка с бригадиром Бариковым, привыкшим ездить по селу с плеткой в руке.

— Безобразие, — сказал Сафонов и сделал помет- Ку у себя в тетрадке.

Раскрыв книжку, Яков перелистнул несколько страниц, нашел какую-то фотографию и заинтересовался, стал рассматривать. Сафонов слегка привстал: чего это он там? Яков, показывая, что не в фотографии дело, небрежно захлопнул книжку.

— А вы знаете, Вадим Петрович, — слегка смущаясь, признался он, — я этих американцев уже знаю, видел. Мы их в Германии освобождали. Вот честное слово! Если разобраться, из-за них меня и ранили-то...

Аннушка не выдержала и похвасталась Сафонову:

— У Якова Петровича даже американский орден есть!

Удивленный постоялец во все глаза воззрился на заведующего фермой, как бы прикидывая на глаз совместимость его деревенского обличия с иностранным орденом, затем потребовал подробного рассказа. Яков засмущался еще больше. Рассказывать о себе он не умел и не любил. И все же Сафонову с помощью хозяек удалось вытянуть из него главное.

На фронте Яков Полухин, как и мшаровский Иван, попал в самоходную артиллерию, только в отличие от Ивана воевал счастливо, был всего один раз контужен. Случай с американцами, о котором он помянул, произошел уже в конце войны, в Германии. Американский десант, выброшенный торопливо, без подготовки, попал в окружение и погибал: кончились боеприпасы, продукты, медикаменты. Кольцо немецких войск методически сжималось. По просьбе союзников советское командование спешно создало специальную танковую группу. В нее попал и Яков Полухин на своей самоходной установке СУ-76. На третий день удалось взять в плен ефрейтора из эсэсовской танковой дивизии. Он рассказал, что немецкое командование не спешит добивать окруженных, надеясь взять их измором. О советской группе, торопившейся на выручку американцам, немцы ничего не знали. Глубокой ночью советские танкисты ворвались в спящий поселок и разгромили штаб эсэсовской дивизии. За поселком начинался лес. В неясном свете занимающегося дня среди деревьев показались какие-то фигуры. Это брели на звуки боя американские десантники. Выручка подоспела вовремя. До сих пор помнил Яков Полухин, с какой жадностью американские солдаты набрасывались на хлеб и папиросы.

— Я, конечно, понимаю: голод — не тетка, — рассказывал Яков. — Но—так! Прямо как звери.

— За это вам и орден? — спросил Сафонов.

Яков кивнул. Со спасенным десантом советские танкисты с боями стали прорываться назад, к своим. Здесь Якова и нашел вражеский осколок.

Церемония награждения американским орденом происходила в госпитале. Однажды в палату с большой свитой вошел долговязый американец в светлой мятой форме. Якову бросилось резкое отличие незнакомой речи от привычного командного лая немецкого языка. Нагнувшись к лежавшему на койке Якову, переводчик умело влезал в паузы и негромко пересказывал, о чем напевал на своем странном языке долговязый американец. «Президент Соединенных Штатов Америки в соответствии с решением конгресса... наградить за храбрость в бою...» Награда называлась — орден Серебряной звезды.

Ответил Яков американцу заученно, по-русски:

— Служу Советскому Союзу!

Из госпиталя Яков, не долечившись до конца, отправился домой и все свои награды запихал в сундук. Надо было устраивать жизнь заново. Лишь через два года, когда над головой и без того хватившей лиха тетки Дарьи стала собираться новая гроза, Федор Иванович попросил Якова достать свои фронтовые награды. Там, куда Мшаров повез показывать полухинские ордена и медали, американская награда вызвала почтительное удивление. Оказывается, в наградном свидетельстве было в приказном порядке записано: «Всем, кто увидит эту награду — приветствовать!» Но кому было приветствовать кавалера невиданного в Полянском районе американского ордена? Яков неприметно существовал, работая скотником на ферме.

Все же Мшарову удалось тогда отвести беду от тетки Дарьи — могло быть, помогла ему в этом иностранная награда Якова,

Полухинским рассказом Сафонов был приятно удивлен.

— Ну-у, Яков Петрович! Я считаю, вас надо посылать в Америку для переговоров. Представляете, всяк становится во фронт! А?

За разговором незаметно уходило время. Равнодушно тикали ходики на стене. А Сафонов, задорно тыкая пальцем в переносицу, рисовал картины, как Яков Полухин при всех своих орденах приезжает в Америку, и, принимая положенный законом почет, кой-кому основательно протирает глаза и мозги. А что? Они сейчас, видите ли, зерном нас попрекают, а забыли, что мы для них когда-то не жалели своих жизней!

Аннушке дремалось, но пойти спать она не захотела, стеснительно поежилась под теплой материнской шалькой и осталась. Такой разговор! Век бы не переслушал! Когда-то еще придется?

От затихающего самовара струился сухой уютный жар. Низенькие окошки слезились от позднего тепла. На шестке печи дремала кошка: приоткроет один глаз, посмотрит на горячо толкующих людей и снова прикроет. Надежда вздохнула и поднялась, заглянула в стеклянную банку, висевшую под подоконником, — в нее по тряпочке стекала талая вода. Вылив воду в помойное ведро, Надежда снова пристроила банку на место и уселась, подперла щеку. Война, война... Как ее забудешь? И хотелось бы иногда забыть, а — нет. В тридцать лет Надежда получила инвалидность, перешла было на легкую работу— уборщицей в контору, но не смогла и снова вернулась на ферму, чтобы хоть Аннушку сберечь, избавить ее от неминуемой надсады. Сама не знала в жизни ничего, кроме работы, пусть она свет увидит!

Тетка Матрена лежала на печи, но не спала, а высовывала голову и даже платок с уха убрала, чтобы лучше слышать.

Яков пожаловался на молодежь. Тятькин хлеб в деревне кажется тяжелым, каждый норовит правдами и неправдами улизнуть в город, на паркет, поближе к булочной. А здесь-то кто работать станет?

— Что же вы их, за дураков считаете? — возразил Сафонов. — Создайте им здесь городские условия — все ваши будут.

Создайте!.. А нам кто создавал?

— Поправочку на время сделайте, Яков Петрович, — посоветовал Сафонов.

— Вадим Петрович, — застенчиво спросила Аннушка, — а вот сейчас в «Луче» строят... это, по-вашему, как?

— Комплекс? Чудесное дело! Но только взялись с хвоста.

— То же самое и Федор Иваныч мне сказал, — вмешался Яков. — Он дает Кандыбе год. Больше ему не продержаться.

— Год? — удивился Сафонов. — Многовато. В первую же зиму задымит. Чем он скот будет кормить? Святым духом?

Аннушка удивилась:

— Но не дураки же они совсем! Наверное, думали.

— А я боюсь, что дураки, — самым серьезным тоном заявил Сафонов.

Срок стажировки кончился, Вадим Петрович уехал. Проводили его, как новобранца на боевое дело, и с нетерпением стали ждать вестей из Тимофеевки. Предчувствие было общим — ничего у него не получится, не позволят. Возражала одна Аннушка, но и у той на все мрачные предсказания находился один-единственный довод: «Ну почему же?»

В Тимофеевке состоялось первое собрание колхозников, Сафонов заверил всех, что осенью выдаст на заработанные трудодни сполна. Он просил колхозников об одном: выходить на работу всем, провести весенние работы дружно, в сроки. Будет урожай — появится и достаток. Больше впустую работать не придется.

К удивлению самого Сафонова, ему поверили. Чем-то он все-таки пронял народ. А может быть, просто надоела голодуха? Отсеялись в том году быстро и, пользуясь установившейся погодой, так же дружно взялись сажать картофель. Именно тогда и произошла история, о которой потом рассказывали всякому заезжему.

Решив провести так называемую «слепую» культивацию, Вадим Петрович распорядился по свежей посадке пустить бороны. Кое-кто засомневался: а это еще зачем? Разравнивая рядки, бороны поползли по полю. В одном месте, в другом зубья борон выковырнули из земли клубни только что посаженного картофеля. Тогда скандальная бабенка Марья Шелапутиха кинулась к председателю и по-мужски схватила его за грудки:

— Связывайте его, вредителя! Мужики, куда вы смотрите? Тащи его к прокурору!

Помятому председателю пришлось тут же, на поле, провести небольшой семинар. Довсхожее боронование помогает задержать в земле необходимую влагу. Что же касается вывернутых картошек, то это брак в работе тех, кто сажал: гоняли на слишком большой скорости и сошниками не заделывали как следует всех клубней.

Год для Сафонова выдался удачный: не подвела погода. Взяли хорошо и хлеба, и картофеля. Однажды на какой-то свадьбе главбух колхоза чуть ли не первый тост предложил за первую прибыль — так ждали люди осени, осеннего расчета.

Но осенью, как обычно, началось лихорадочное выколачивание из колхозов сверхплановых поставок хлеба. В Князеве затаились: сдаст Вадим Петрович, не сдаст? Не сдал! Нашел силу поступить по-своему. Аннушка ликовала: «Ага, а что я говорила?» Но пришла весть, что за самовольство молодому тимофеевскому председателю влепили выговор. Это был грозный признак. «Слетит. Недолго ему сидеть. Разве такого потерпят?»

Зиму, однако, Сафонов просидел довольно смирно. Он потихонечку обдумывал менять специализацию колхоза. Вместо бруцеллезного скота, зимующего в раскрытых стареньких коровниках, он намеревался завести более выгодных свиней.

Весной Вадим Петрович окончательно рассорился с начальством. Получив известие, что секретарь обкома летает над полями на вертолете, он наотрез отказался убрать сеялки. У него еще оставался незасеянным изрядный клин. Напрасно ему грозили, а затем и уговаривали потерять всего лишь один день, не портить общую картину. Этим он сильно подвел тех, кто поторопился отрапортовать о завершении в районе сева. С тех пор выговоры стали сыпаться на Сафонова один за другим, что, однако, нисколько не мешало молодому председателю упрямо гнуть у себя в колхозе свою линию.

В Князеве живо обсуждали удивительные перемены у соседей. Огорчала неожиданная распря Федора Ивановича с Сафоновым. Глухо зрело недовольство Мшаровым. И чего взъелся на парня? Не для себя же человек старается!

Зимой, как и предсказывал Сафонов, оскандалился со своим комплексом Кандыба. В феврале и марте случились продолжительные оттепели, кончился корм, и Кандыба стал соваться по соседям, умоляя выручить. «Дураку — наука!» — изрек Мшаров и в помощи отказал. Чтобы спастись от поголовного падежа, кандыбинские решили гнать скот к скирдам в поле. Десятка два коров пало по дороге.

Кандыбинский позор не остановил Сафонова. Вскоре до «Прогресса» дошли слухи, что у соседей тоже собираются строить комплекс (правда, для свиней). Слегка расстроились. Мшаров уже пробовал, ничего не получилось: слишком дорого обходятся свиньи. Не миновать убытков и Сафонову. А ему только этого сейчас и не хватало!.. Мшаров, узнав о новом увлечении соседа, насмешливо обозвал его «свинодуем». Федору Ивановичу было обидно, что даже опыт «Прогресса» не остановил Сафонова. Что ж, видно, денег ему некуда девать. И этот фукнет, как и Малкин! Одна цена обоим...

Видеться с Сафоновым удавалось одной Аннушке, встречалась она с ним на разных совещаниях в райцентре. Вадим Петрович помнил всех и обязательно передавал поклоны. Аннушка находила, что жизненные передряги нисколько не изменили бывшего постояльца, — каким был, таким и оставался. Она рассказывала, что Сафонов постоянно вспоминает об увезенных валенках и обещает привезти, нагрянуть в гости. Тетка Матрена махала на дочь рукой: «Еще чего выдумал? Там добра-то!..»

Как-то весной князевские отправились в Тимофеевку на концерт городских артистов. Народу в клуб ломилось — не протолкнуться. Мест не хватало даже для своих. Сафонов узнал старых знакомцев, расцвел в улыбке, подошел.

— Ну, это мы вам сейчас устроим, — пообещал он. — Хоть постоять!

В зале было битком. Вадим Петрович уступил свое место Надежде, сам пристроился у стенки рядом с Аннушкой и Малышевым. Стояли, переговаривались о последних новостях.

— Недавно мы с вашим Федором Иванычем поспорили, — рассказывал, смеясь, Сафонов. — Как он там... дуется? Ну, он же обидчивый, я знаю.

Малышев нашел, что Вадим Петрович спал с лица. Достается человеку! Но держался Сафонов бодро, балагурил.

— Я теперь как Красная Шапочка, — говорил он Малышеву на вопрос о самочувствии. — Придет Серый Волк и съест!

На обратном пути с концерта князевские обсуждали молодого председателя соседей. Малышев уверял, что с Сафоновым ничего не смогут сделать. Попробуй тронь такого! Это же не прежний бессловесный мужичонка, который минут пять пыхтит, пока выведет свою корявую фамилию...

Дома Надежда с Аннушкой застали мать уже на ногах. Тетка Матрена поднялась печь хлеб. У Поливановых издавна привыкли к своему хлебу, не из магазина. Бывало, муж придет измученный, а она ему на стол горячий каравай. Это поддерживало в доме вековую крестьянскую основательность: свое хозяйство, свой хлеб. Тетка Матрена, а затем и подросшие дочери уверяли, что свой хлеб куда вкуснее покупного.

Расспросив дочерей о бывшем постояльце, тетка Матрена отправила их спать и занялась печью. Надежда с Аннушкой легли, но сон не шел, они негромко, чтобы мать не слышала; переговаривались. Надежда вспоминала отремонтированный клуб в Тимофеевке. Вся масть бы возить артистов в Князево. Однако Федору Ивановичу только заикнись об этом! Облает, и весь разговор.

Голоса дочерей услышала тетка Матрена.

— Эй, гулены, а ну-ка спать!

Затихло в доме. Аннушка, свернувшись, подложила обе ладошки под щеку. Надежда долго ворочалась, вздыхала. Ей снова думалось о том, какой счастливый жребий выпадает некоторым бабам. Взять жену Сафонова; ну, чем взяла, чем заслужила?..


ГЛАВА ШЕСТАЯ


За руль мшаровской «Волги» Степка сел в самую горячую пору. Из-за плохой весны сроки созревания сдвинулись и подперло как-то сразу все: и зерновые, и картофель, и горох. Успевай вертеться!

С первого же дня Степка убедился, что это такое — председательская жизнь. Мшаров не сидел на месте. Он не щадил ни себя, ни людей. Кажется, дай ему волю, он не отпустил бы с поля никого. Разве можно спать в такое время?

Мотаться приходилось без конца. Мшаров носился по своим полям, как боевой генерал. Противник поджимал неумолимый—зима. Степка тонко подладился под настроение хозяина и завел в обиходе с ним военно-полевой тон: «Есть!», «Будет сделано!» Ему такое напряжение нравилось. Решалась судьба урожая, и он чувствовал себя едва ли не главным членом мшаровского штаба.

Комбайн лысого Егорыча сигналил фарами с середины поля. Впрочем, сам Егорыч, прыгая в плотно свалявшихся и перекрученных колосьях, словно заяц, мчался к проезжавшей председательской машине. Он издали отчаянно махал: стой, стой!

Задыхаясь и унимая грудь, Егорыч злобно напустился на вылезшего из машины председателя:

— Говоришь — считай минуты! Долбишь — давай, давай! А какого черта, спрашивается, я стою? Дай хоть еще одну машину. Всего одну! У меня же до тока дальше всех. Нету, что ли, головы сообразить?

Рассерженному комбайнеру Мшаров отвечал смиренно:

— Да нету же машин, нехватка. Где я тебе возьму?

— Тогда пошел к черту и не стой у меня над душой! — Егорыч чуть не затопал ногами.

Федор Иванович, к удивлению Степки, только тяжело вздохнул. Человек орал по делу — прищемило. Имеет полное право.

В машине, объясняя Степке необычную горячность лысого комбайнера, Федор Иванович проговорил:

— А у него ведь действительно до тока целых двенадцать километров!

И все-таки нет: на Степкин взгляд, Егорыч преступно нарушил субординацию. Мало ли что!

Уверенно гоня машину, Степка осторожно глянул вбок. Щеки Мшарова набрякли, председатель с головой зарылся в свои думы. С транспортом на вывозке зерна всегда самое узкое место. Придется ехать в райком, где нажать, где козырнуть авторитетом, кого-то при случае отпихнуть, если уж на всех не хватает...

В отличие от своего шофера, к короткой стычке с Егорычем он отнесся как к самому обычному рабочему моменту страды и никакой обиды на комбайнера не оставил. Одно дело делаем!

Знал он Егорыча с давних пор, еще по временам, когда вся техника была в руках МТС. В первый послевоенный год на уборку в «Прогресс» прибыл эмтээсовский комбайнер и с порога мшаровского кабинета поставил ультиматум:

— На обед мне, председатель, чтобы обязательно курятина была. Другого не ем. Здоровье не позволяет.

Его помощник, молоденький парнишка, льстиво хихикнул.

Федор Иванович понимал кураж комбайнера. У председателя колхоза безвыходное положение, деваться ему некуда: хлеб созрел и осыпается, а первую заповедь перед государством каждый стремится выполнить так, чтобы раньше соседей получить квитанцию с элеватора за сданное зерно.

Нахальный комбайнер с обидой пожал плечами и сделал движение к выходу.

— Смотри, дело твое. Надо мной-то не каплет.

В кабинете находился Яков Полухин, недавно демобилизованный, бледный, еще не поправившийся после госпиталя. По армейской привычке он одернул на себе гимнастерку и обратился к Мшарову:

— Федор Иваныч, разрешите? Меня за дверью хлопцы ждут. Дайте нам эту шкуру, — кивнул на комбайнера,— мы его пинками из деревни выставим.

Губы Якова белее мела, руки, чтобы не дрожали, он изо всех сил вытягивал по швам. Видали наглеца: курицу ему! Да по всей стране люди хлеб над горсточкой едят...

У комбайнера от изумления вылезли глаза. Он переглянулся со своим помощником. Уж не ослышался ли?

Словно не замечая посторонних в кабинете, Мшаров спросил Полухина:

— Комбайн ты предлагаешь не отдавать?

— Так точно.

— А кто работать на комбайне будет?

— Я. Кое-что кумекаю. Дело нехитрое.

Комбайнер наконец обрел дар речи:

— Да вы что... с ума тут посходили? Так я и отдам вам комбайн! Держи карман!

— Отнимем, — коротко сказал Яков, не поворачиваясь в его сторону.

— Прав у вас на это нет! — заревел комбайнер, сжимая кулаки.

Яков спокойно посмотрел ему сначала на ноги, потом на голову:

— Имеем. У машин и у Земли один хозяин. А ты можешь идти жаловаться.

Нахальный комбайнер слинял на глазах. На самом деле могут отобрать. Потом иди жалуйся на них...

Боковым зрением Федор Иванович не переставал следить за комбайнером.

— Ну вот что, — подытожил он, обращаясь к Якову. — Я слышал, комбайнер он не из последних. Да и не пошлют к нам плохого! Я думаю, мы вполне можем доверить ему уборку нашего урожая. Как, Яша, можем?

— Да в общем-то... — Яков еще не догадывался, куда гнет председатель.

Мшаров строго посмотрел на притихшего комбайнера — и словно представил его к награде:

— Значит, урожай колхоза мы вам доверяем. Со своей стороны: после первой квитанции с элеватора сам привезу вам в поле зажаренную курицу. Договорились? Тогда за дело.

Похвалив тогда комбайнера наугад, Мшаров не ошибся. Егорыч на самом деле оказался первоклассным мастером уборки. Пока существовали МТС, Федор Иванович каждый раз звонил директору и просил прислать в «Прогресс» старого знакомца. Когда упразднили МТС, Егорыч сам явился к Мшарову. Уборочная страда была его стихией. Как с комбайнером, с ним редко кто мог сравниться. В позапрошлом году после града и дождей хлеб полег так, что убирать его было одно мученье. Тут требовалось высокое искусство, своего рода высшая хлеборобская математика. И Егорыч подтвердил свой класс. Даже в таких невыгодных условиях он занял второе место в районе.

Став нечаянным свидетелем непривычного мшаровского смирения, Степка немного погодя увидел, каков может быть его хозяин в необузданном гневе.

Мшарову зачем-то понадобилось заскочить в правление. Ворвавшись в улицу, Степка запустил машину так, что в днище забренчали камешки. Хвост пыли относило в сторону. Издали увидели: возле крыльца правления Великанов о чем-то спорил с Малышевым. Трясся хохолок на малышевской голове. Наскакивал он на Великанова, словно рассерженный петух. Степан Степанович с обычной своей улыбкой мирно отвечал и поглаживал себя ладошкой по голове. Вывести его из равновесия было нелегко.

— Что у вас тут? — строго спросил Мшаров, вылезая из машины. На Малышева он глянул так, будто ткнул ломом.

Приезжали, как выяснилось, из «Луча», от Кандыбы, жаловались на свою беду. Они в этом году заняли большие площади картофелем, однако картофель уродился мягким, на комбайновых транспортерах клубни бьются и совершенно не годятся на хранение— будет одна гниль. Это сущее наказание: вроде бы техники достаточно, а толку от нее никакого. Пускать комбайны дальше — только клубни портить. В «Луче» прослышали, что у Мшарова вместо комбайнов работают обычные копалки. Правда, подбирать приходится вручную, следовательно, картофель обходится дороже, однако голодом-то еще дороже!

Степан Степанович хорошо знал, как Мшаров не любит делиться ни добром, ни опытом. Дескать, на готовенькое охотников много. Пусть сами соображают, нечего на чужое рот разевать! И кандыбин- ские посланцы уехали от Великанова ни с чем. Как на грех, среди кандыбинских колхозников оказался какой-то малышевский родственник. Встретились, разговорились. И Малышев забушевал.

Выслушав, что тут случилось без него, Федор Иванович соображал мгновение, не больше.

— Смотрю я, знаешь, на тебя, — обратился он к Малышеву, — и не пойму. Где ты рос? На какой земле?

Малышев слегка опешил:

— При вас я рос, Федор Иваныч. И вы это знаете.

— Ага...—Мшаров помедлил, меряя его взглядом с головы до ног. — Тогда почему же ты такой дурак- то вырос? Я что — для себя все это делаю? Себе в карман стараюсь? Для вас же!

В Малышеве забурлила кровь:

— Ты нами брось, не козыряй! А то привык... Ты для себя стараешься, для своего почета. И так уж как Чингисхан какой. Все хапаешь, хапаешь. Скоро пазуха лопнет.

— Ну, слушай! — грозно выдавил Мшаров. — Ну, знаешь... Ох, выведешь ты меня!

— Не пугай, не пугай! Человеком надо быть, вот что. А то... О революции-то совсем уже забыл. Для себя ее приспособил.

Мшаров неукротимо замотал головой:

— Язык... Язык свой поганый придержи! А то...

Он с размаху кинулся в машину, мотнул Степке головой: давай! Ему долго не хватало воздуха. Несколько раз он оглянулся.

— Ведь вот народ! Прямо шпион какой-то. Его счастье, что я Маркела Семеныча помню. А то бы... То-то я все чую: кто-то роет, роет. Это такие вот и роют. Убил бы!

Возмущение хозяина Степка разделял полностью. Он уже ухватил стратегию своего председателя: чем недосягаемей дистанция между «Прогрессом» и отстающими соседями, тем выгодней. Какой же дурак согласится сокращать ее собственными руками!

Отходил Мшаров медленно. Успокаиваясь, он заметно грузнел и расплывался, опускались плечи, появлялась мешковатость. Становилось видно, какой груз протащил он на своих немолодых плечах. Степка невольно проникался жалостью. «За всех пашет. А отношение? Эх, люди!»

Утешать Мшарова было делом пустым — не такой человек Федор Иванович, чтобы нуждаться в сочувствии. Но сделать ему приятное хотелось.

— Федор Иваныч, не слыхали? Наш-то, новый- то? (Так Степка называл Ивакина.)

— Ну? — угрюмо буркнул Мшаров.

— Говорят, в «Луч» недавно ездил.

Мшаров сразу словно проснулся:

— Гляди ты! Ну-ну... и как он там?

— Да что! Смех и грех. Или вы Кандыбу не знаете?

Ожив, Мшаров расположился слушать. Не иначе Ивакин отправился своими глазами глянуть на «пионера». Со стороны-то заманчиво: и комплекс, и выпускники на ферме. Кандыба, конечно, из шкуры вылез, чтобы как следует принять дорогого гостя. Об его умении организовывать «мягкие посадки» знал в районе каждый. Но неужели Барикову удалось соблазнить Ивакина? Вроде бы не тот человек...

Мшаровские подозрения Степка немедленно развеял:

— Нет, Федор Иваныч, у Кандыбы вышел пустой номер. Наш-то, новый-то, совсем не по этому делу.

Мшаров потребовал подробностей. Степка, выкладывая все, что разузнал, невольно сбавил ход, но Федор Иванович, любивший быструю езду, этого сегодня не заметил. По Степкиным словам, поездка секретаря райкома в «Луч» закончилась скандалом. Усаживаться с дороги за стол Ивакин решительно отказался и потребовал везти себя на ферму, знакомиться с молодежью, оставшейся в родном колхозе после десятилетки. Бариков, прекрасно зная, что их ждет на ферме, попробовал спасти положение. В шутливом тоне он доложил Ивакину:

— Они у нас тут, Геннадий Иванович, неисправимые комплексники. Они и нас решили встретить комплексно: так сказать, обедом и разговором. У них в красном уголке актив собрался. Чтобы, так сказать, не терять даром времени. Да и час уже адмиральский, Геннадий Иванович. Времени-то! А как Суворов говорил? Штык продай, но перед обедом выпей.

Старался Бариков напрасно. Не отзываясь, Ивакин сердито сел в машину. И — началось! Сначала приехавшим досталось от молодых доярок. Весной, соблазняя выпускников колхозной десятилетки, Кандыба обещал им райские условия и, конечно же, обманул. Сейчас у него за каждой дояркой закреплено по двадцать пять коров, девчонки сами их привязывают и отвязывают, таскают на своем горбу горы навоза, а при раздаче корма надевают «напузницы» — корзины с лямками.

— А Мироновна? — спросил Федор Иванович. — Неуж молчала?

— Куда там! — разливался Степка. — Она-то, говорят, и врезала!

Мшаров рассмеялся, закрутил головой. Мироновне лучше не попадайся. Ох и язык!.. Когда-то она работала в «Прогрессе», а после войны вышла замуж и переехала в «Луч». Это ее, к слову, раздел трактор на Битюговой меже. У Мироновны выросла дочь, окончила ветеринарный институт, сейчас работает главным зоотехником Полянского района.

Увидев, какое удовольствие доставляют Мшарову новости, Степка решил продлить расположение председателя и вспомнил рассказ матери о Сафонове. Она смеялась над ним, как над набитым дурачком. Из всего дефицита в колхозном магазине Сафонов приказал оставлять ему одни дешевые папиросы.

И снова правильно сработало Степкино чутье.

— Точно знаешь? — спросил Мшаров, пристально взглянув в глаза своего шофера.

Невольно смутившись, Степка ответил чрезвычайно горячо: ему ли не знать!

— А он что... курит много? — продолжал допрашивать Мшаров.

Этого Степка, к сожалению, не знал.

— Ага, ага... — про себя соображал Мшаров и больше не произнес ни слова. Но Степка понял: этим своим рассказом он угодил больше всего.

Степкины сведения Мшаров исподволь проверил. Все было правильно: и насчет поездки Ивакина в «Луч», и насчет папирос в «Красном пахаре». Кандыба, как передавали, готов был провалиться сквозь землю. Ивакин, усадив его в свою машину, возил с одного места на другое, словно преступника во время следствия. Открылось сразу все. Кандыбу обескураживало, что секретарь райкома не орал на него. А лучше бы уж покричал и выкричался!.. Сафонов же, как выяснил Федор Иванович, сам не курил, в рот не брал табаку, но дешевые папиросы действительно приказал оставлять только для него. Брал он их, оказывается, для раздачи. («Любимчикам!» — сразу смекнул Федор Иванович.) Он немедленно нашел возможность «капнуть» Барикову: это же надо, каким путем старается влезть в авторитет к народу! Бариков удивился и тоже переспросил, точные ли сведения. Мшаров стукнул себя в грудь:

— Отвечаю!

Заведующий прикрыл глаза и стал соображать. Мшаров знал, что мысленно Бариков уже пристроил все услышанное в свою папку. А уж оттуда ничего не пропадет. Такой человек: умел хранить любую мелочь до подходящего момента.

Постепенно Степка вошел во вкус своих новых обязанностей и стал ухом и глазом председателя. Федор Иванович ценил верных людей, доверие его к своему шоферу стало безграничным. Теперь частенько, в хорошем настроении, он поворачивался к Степке и принимался рассказывать о том, что с ним происходило в высших сферах, иногда вслух рассуждал, планировал. Степка жадно впитывал. Он входил в курс всех районных дел, как бы поднялся над многими, непосвященными, и это прибавляло ему значения в собственных глазах. Важничая, он уже не отделял себя от Мшарова и на своих сверстников поглядывал покровительственно, сверху вниз: муравьиная порода, копеечный народ, дальше комбайновой загонки ничего не видят.

Одно сначала угнетало Степку: по своей необузданной вспыльчивости Федор Иванович в первую очередь обрушивался на шофера, потому что тот раньше всех подворачивался под горячую руку. Но и к этому, оказалось, можно притерпеться. Зато в минуты хорошего настроения откровенность Мшарова с лихвой окупала любое незаслуженное унижение. Федор Иванович был нараспашку как в гневе, так и в доброте. И Степка научился не обижаться на хозяина. Надо же человеку остудить душу, если в ней один кипяток!

— А что, Степан, — благодушно обратился Мшаров, заваливаясь в машину, — не завернуть ли нам с тобой в гости?

Научившись понимать и даже угадывать мшаровские мысли и желания, Степка улыбнулся. Федору Ивановичу по дороге в район захотелось проскочить по полям соседей и еще раз удостовериться, насколько безнадежно они отстали от «Прогресса». Восемь — десять дней в такую пору выигрыш изрядный. Главное — погода. За все это время брызнуло только однажды. А что начнется недели через две! Недаром райком решил на скорую руку провести совещание председателей колхозов. Мшаров отправлялся на совещание с видом триумфатора. Он и нынче сумел обмануть надвигающееся ненастье. Но вот как остальные?

В «Красном пахаре» уборка набирала полный мах. Опытный глаз Мшарова засек, что Сафонов тоже пощадил свои комбайны и на свал использовал одни жатки. Впрочем, нет.

— Постой-ка, — попросил он Степку и вгляделся. Ему показалось, что один комбайн все же кладет валки. Ну, так и есть!

— Да стой же, черт! — рявкнул он на Степку.

Остановились. Посапывая, Мшаров почти лежал на Степкиных коленях и смотрел, смотрел, напрягал глаза. Комбайн, как разглядел он, оказался старенький, видимо подлатанный в колхозных мастерских специально для помощи жаткам. Силы новеньких машин Сафонов берег для прямого комбайнирования. Мшаров даже расстроился. Ему доставил бы удовольствие полный провал всех сафоновских затей, а лучше всего — бегство самого Сафонова с председательского места назад в город. Тогда сбылись бы все мшаровские предсказания, все стало бы на свои места. Но Сафонов, как на грех, не только не собирается сбегать, а лезет из кожи и даже вот — подсматривает за соседями и обезьянничает... Вспомнив, как на стажировке Сафонов всюду совался со своей тетрадкой, Федор Иванович ругнул себя: научил на свою голову!

Зато на полях Кандыбы губы Мшарова снова сморщила усмешка превосходства.

— И кого, дурак, слушал? — высказался он. — Как пить дать, снег захватит. Думаю я на буксир его цеплять, а? Сам-то он все равно не справится. Предложу убрать исполу. Половина — ему, половина — нам.

Не отрывая глаз от дороги, Степка наклоном головы полностью одобрил намерение председателя. Чудесная мысль! В самом деле, зачем добру пропадать? Хоть половиной попользуются, и то хорошо...

В районный центр они приехали пораньше специально: Федору Ивановичу нужно было зайти в автоинспекцию выручить документы оштрафованного Брякина. Ждать его пришлось недолго. Полезные знакомые у Мшарова имелись всюду.

— На, отдашь ему, — кинул он Степке корочки. — Но это последний раз! Так и скажи.

После этого заехали побаловаться пивом, затем, поскольку еще оставалось время, Федор Иванович попросил подвезти его к сельхозотделу. У него была слабая надежда уломать Барикова и перехватить пусть несколько машин за счет соседей. А вдруг выгорит? От лишнего поклона голова не отвалится.

— Я скоро, — кинул он Степке и захлопнул дверцу.

В длинном темном коридоре слышался из-за какой-то двери надсадный голос, кричавший в трубку. Федор Иванович разобрал.

— Вам занаряжено одиннадцать машин... Одиннадцать!.. О-дин-над-цать! О, черт! Повторяю по буквам...

Барикова на месте не оказалось: с утра вызвали в райком. Федор Иванович прикинул, что следует, пожалуй, заглянуть к Алевтине Трифоновне, районному зоотехнику. Алевтина Трифоновна, дочь той самой Мироновны, которую в войну трактор раздел на Битюговой меже, родилась и выросла в «Луче», но, по примеру матери, считала себя князевской, даже не просто князевской, а мшаровской. После института Алевтина сразу попала в отдел к Барикову и при каждой встрече с Мшаровым жаловалась, что совсем не видит живого дела, а только слепнет над бумагами. От своей матери Алевтина унаследовала мужскую

хватку в работе, грубоватую и хлесткую прямоту в суждениях. Однажды ей пришлось присутствовать при споре Мшарова с Петром Филипповичем. Разбиралась жалоба мелиораторов. Мшаров чуть не прибил их за испорченный Сакенькин лог. Алевтина тогда не выдержала и напрямик заявила секретарю райкома: «Петр Филиппович, я у вас тут человек новый, но знаю, что мелиоратор у нас — слово матерщинное». Молодец девка! Одно ему не нравилось в Алевтине; приходилась она какой-то родней Малышеву. Но ведь она не Суржиха, чтобы выбирать себе родню!

Из кабинета районного зоотехника и раздавался на все здание надсадный голос. Докрикивая в трубку последнее распоряжение, Алевтина Трифоновна энергично замахала заглянувшему Мшарову рукой: заходите, заходите! От напряжения у нее на шее выступили жилы.

— Какие уважительные причины? — распекала она кого-то. — Вы с ума сошли! У неубранного хлеба нет уважительных причин. И не может быть!

Дожидаясь, пока она докрикивает в телефон, Федор Иванович вдруг обнаружил, что с возрастом прежняя девчонка становится все больше похожей на свою двужильную мать. Появилась та же сухость в теле, проступает та же крепкая крестьянская кость. А уж Мироновна-то была работница! Бывало, для перетяжки залезет под трактор, отнимет картер, и, пока снимает бесконечные прокладки, масло заливает ей и глаза, и рот; умываться потом приходится керосином, оттираться землей, песком—кожа постоянно в волдырях... Вдвоем с Матреной Поливановой они таскали на ломике' в мастерскую коробку трактора, а в ней девять пудиков. Несут по рыхлой пахоте, мотаются от натуги, и обе заливаются слезами. Бедные девчонки военной поры!..

Откричавшись, Алевтина бросила трубку и несколько мгновений приходила в себя. Потом схватила зеркальце, летучим движением руки мазнула по растрепавшейся прическе и засмеялась:

— Фу-у... вот жизнь, дядя Федя! А ведь уборка только началась. Да и погода пока... Что же будет к концу?

Мшаров полюбопытствовал, с какой стати районный зоотехник занимается транспортом.

— Пал Ваныч распорядился. Временно. У нас сейчас все вот так, — Алевтина Трифоновна поморщилась.— Представляете: обещали из городских организаций сто тридцать пять машин, а на линию вышло всего пятьдесят три. А тут еще с горючим... Без ножа режут!

«Да-а... ничего, однако, у меня не выгорит»,— подумал Мшаров.

— А я к тебе как раз насчет этого самого, — признался он. — Кой-кто еще только разворачивается. А мне бы денечка на три, на четыре хоть парочку машин. Вот так выручишь!

А сам знал: только бы вырвать, заполучить в руки, потом пускай требуют, стыдят. Хлебом рассчитаемся!

— Дядя Федя, о чем вы говорите? — поразилась Алевтина Трифоновна. — Все железно расписано и утверждено. Только к Геннадию Ивановичу!

«Это я и без тебя знаю...» Для приличия Мша- ров понурился, показывая, в какой зарез ставит его отказ Алевтины Трифоновны. Однако уходить с пустыми руками он не привык и поинтересовался минеральными удобрениями.

— Этого добра навалом, — сказала Алевтина Трифоновна, раскуривая сигарету. — Со станции уже звонили: когда возьмем. А чем? С транспортом-то...

— Ты мне пиши, пиши, — заторопился Мшаров. — Я возьму.

У Алевтины Трифоновны удивленно подскочили выщипанные брови, она засмеялась:

— Ой, дядя Федя, а и хитрый вы! На чем же вы повезете?

Глаза Мшарова заплыли в добродушнейшей улыбке.

— Это, мать, не твоя забота. Ты только дай. Баб запрягу. Чего им жиром-то обрастать?

Он балагурил, скрывая неловкость. Ну, проговорился маленько, разоблачила. В целом же он был доволен, что зашел. Хоть что-то, а урвал!



Возле райкома он наказал Степке, чтобы надолго не пропадал.

— Я думаю, мы скоро. Чего языками-то трепать? Работать надо.

Поднимаясь на второй этаж, в кабинет секретаря райкома, Федор Иванович обратил внимание, что покрашены перила лестницы и, кажется, вычищена истертая ковровая дорожка на ступеньках. Ох, эта дорожка! Временами, бывало, поднимался по ней, как на эшафот.

Входить Мшаров привык без доклада. Геннадий Иванович разговаривал по телефону.

— Решение райисполкома по дополнительной мобилизации населения обсудили? Товарищи дорогие, так в чем же дело? Придется провести бюро.

Он стал выслушивать оправдания и не дослушал.

— На предприятиях, во всех учреждениях, везде без исключения, обсудить на партбюро! Надо, надо послать. Хлеб же!

Пока он разговаривал, Федор Иванович на глаз прикинул его состояние. Вид немножечко усталый. Мелькнула мысль, что климат на таком высоком месте не для каждого. Вот и начинается одышка.

Мшаров огляделся в знакомом кабинете. Перемены небольшие. Прибавилось стульев вдоль стен, да исчезли некоторые вещи, назначение которых новым хозяином не проверено. Не стало, например, дивана, на котором Петр Филиппович имел обыкновение прилечь. В углу по-прежнему стоял роскошный сноп — память о выдающемся урожае семилетней давности.

Закончив разговор, Геннадий Иванович медленно провел рукою по лицу и сжал виски. Еще недавно он считал, что здорово уставал за время экзаменов. Смешно! Вот теперь была усталость! На новом месте он оказался в настоящей осаде неотложных дел. Как выяснилось, Петру Филипповичу в последнее время о многом и не докладывали. Зачем? Еще расстроится... С первых дней Ивакин убедился, что болеть на этом месте некогда. Слишком дорого обходится государству.

Сообразив, кто перед ним сидит и дожидается, Ивакин спохватился и с улыбкой протянул через стол руку.

— Что-то я... — признался он,— ну никак! Запурхиваюсь.

«Еще бы... после Кандыбы-то! — с удовольствием подумал Мшаров. — Ну, съездил, посмотрел? Теперь еще в «Красный пахарь» съезди, глянь. А то — «нулевой цикл»!..»

— О чем голова болит, Иваныч? — бодро спросил он. — Может, чем помогу.

Мшаров подъехал к столу вместе со стулом.

Собираясь с мыслями, Геннадий Иванович усталым жестом провел рукою по лбу. Во время поездок по району его сначала удивляла, а затем стала раздражать, даже злить бесхозяйственность. Бензин в бригады завозился в бочках и щедро проливался на землю. В нескольких хозяйствах он нашел, что травы скошены на небывало высоком срезе. А в колхозе имени XVII партсъезда драгоценную люцерну сгребали в копны сильно пересушенной, с облетевшими листочками и соцветиями. А ведь в них более всего питательных веществ!

Жалуясь Мшарову, он с горечью воскликнул:

— Будто не на себя, а на чужого дядю работают! Почему так, Федор Иванович?

Мшаров, слушая, с сочувствием поматывал головой. Знакомая картина.

— Эх, Иваныч, Иваныч! Разбаловался народ. Выгонишь лодыря, пьяницу, бракодела — его в другом месте берут с руками и ногами. А вот побегал бы он без работы годика два — посмотрел бы я на него! И другим был бы урок.

— Сколько у нас сыплется меж пальцев! — сетовал Ивакин. — Страшно смотреть.

— Плохие, плохие стали мы хозяева, — соглашался Мшаров. — Пакостим добро без всякой совести.

Потихоньку сворачивая разговор к тому, ради чего он зашел, Федор Иванович спросил о ходе уборки. Ивакин расстроился еще больше. Трудности район испытывал большие. Не хватало рабочих рук. Из городских учреждений послали в колхозы три тысячи человек. Сейчас нужно наскрести еще самое малое тысячу. Оперативная группа при райисполкоме тщательно проверила, как используется транспорт на предприятиях города. Только из райцентра удалось дополнительно забрать сорок два грузовика. Конечно, машины не оборудованы для зерна. Но ничего, пусть доводят на месте!

«Гм... Как же мне-то половчей подъехать?» — соображал тем временем Мшаров.

Геннадий Иванович принялся рыться в бумагах на столе. Вчера, сказал он, пришел утвержденный план развития поголовья скота. Полянскому району на будущий год планировалось увеличить поголовье на целых семь процентов. А в районе механизирована всего одна треть ферм, плохо с кормами, не хватает людей — некому работать.

— Через год добавят еще столько же, если не больше, — безжалостно сказал Мшаров. — А через год — еще. Это закон. Народишка растет, есть просит.

Об ежегодном увеличении плана говорил и Бариков. Однако недавняя поездка в «Луч» показала Ивакину, что для животноводческих комплексов требуется огромный объем подготовительных работ. Кандыба с его кормовой базой был заранее обречен на неудачу. Но вот Сафонов с его желанием строить откормочный комплекс для свиней! Скороспелая свинина. представлялась сейчас Ивакину лучшим выходом из положения. Он уже жалел, что потратил целый день на поездку в «Луч» («Времени же, времени в обрез — не замечаешь, как и день проходит!»). К Сафонову надо было ехать. Геннадий Иванович наметил, что как только дождется роздыха, он отправится в «Красный пахарь».

— А я к тебе, Иваныч, со своей бедой, — объявил Мшаров. — Забегал сейчас к кучерявому (так он по привычке называл Барикова), нету его. У меня хлеб идет, машины надо. Не успевают.

Отодвинув в сторону груду неряшливо перемешанных бумаг, Геннадий Иванович нашел и положил перед собой несколько листочков, сцепленных канцелярской скрепкой. Транспорт!.. Неразрешимая проблема. И не один Мшаров обращается—все просят. Информационно-вычислительная станция подсчитала, что нынешней осенью Полянскому району потребуется около двух тысяч автомашин. Цифра, конечно, немыслимая, никто столько не даст. ЭВМ считала равнодушно, по-казенному. Заявку подписал еще Петр Филиппович (не хотел подписывать такую несуразицу, но подумал, подумал и подмахнул). Как и следовало ожидать, обком партии срезал заявку района в четыре раза, пообещав, правда, выделить около сотни мощных новеньких КамАЗов. Вчера Бариков принес разграфленную ведомость: в какой колхоз сколько машин. Кое-что Ивакин счел возможным изменить, кстати, добавил несколько КамАЗов в «Прогресс». Сегодня с утра Бариков снова отправился на информационно-вычислительную станцию подрабатывать, как он выразился, график вывозки хлеба, уже исходя из добавленного количества автомашин,

— Туго, туго нынче с транспортом, Федор Иванович, — вздохнул Ивакин. — Может быть, подкинем малость. Но едва ли, едва ли... За счет кого? Всем надо.

В приемной уже гомонили вызванные председатели. Ивакин сворачивал разговор.

— Ну... всем! — слегка обиделся Мшаров. — А ты по-человечески рассуди. Все же от тебя зависит. Ты давай распорядись... а?

— Не могу, Федор Иванович, никак не могу. За что же остальных обижать?

— Они не обидятся. Скажешь, что мне.

— Нет, не просите. Не могу.

Из глаз Мшарова подули сквозняки. Уж Петр Филиппович не отказал бы!

— Что ж, Иваныч, извини тогда. Придется как- нибудь обойтись.

Он хотел выйти, но Ивакин кому-то в дверь сделал знак, чтобы заходили. Мшаров остался и сел нарочно с самого краю — поскорее выскочить, едва закончится совещание. Зря приехал!



В кабинете секретаря райкома председатели рассаживались по давным-давно заведенному чину: одни— за большим столом, приставленным впритык к рабочему столу хозяина, другие — поскромнее, на стульях вдоль стен. Мшарову. всегда оставлялось место справа, во главе стола, поближе к самому. На этот раз Федор Иванович поместился с краешку, всем видом показывая, как ему некогда. От председателей не укрылась эта мшаровская демонстрация, они. недоумевали, но догадывались о какой-то размолвке — ведь Мшаров прошел в кабинет секретаря райкома задолго до начала совещания. Зудило любопытство: в чем же, интересно, они не сошлись? Ишь, Мшаров-то... словно отравы нахлебался!

Ивакин, наблюдая исподтишка за недовольным Мшаровым, испытывал легкое сожаление. Но не мог он поощрять это бесконечное неравенство. И без того обид полно. Остальным же тоже надо!

Скрипнула дверь. Опоздавший Кандыба на цыпочках проник в кабинет и, всеми силами стараясь сократить свои размеры, стал пробираться к стенке.

Геннадий Иванович издали проводил Кандыбу взглядом, зачем-то пристально прищурился, словно желая получше его разглядеть, и, усмехнувшись, опустил глаза. Надо же, кого он считал пионером важных дел!

В Полянском районе Кандыба был знаменит как вечный, «непотопляемый» председатель колхоза. Много раз его снимали, но столько же раз, прогнав очередного провалившегося председателя, ставили снова. Он легко и охотно каялся в своих ошибках и был удобный человек для управления: сделает все, что ни прикажи. Одна беда у Кандыбы — хозяйство при нем шло из рук вон плохо. Свои провалы Кандыба переносил стойко, зная, что час его все равно настанет. Он любил повторять, что ласковый теля двух маток сосет. Сколько бурь пронеслось над его опытной головой, а что же? Руки-ноги целы, дом стоит благополучно, выросла дочь, растет любимый внук — словом, земля крутится, и светит солнышко по-прежнему. Нет, жизнь — штука хитрая, к ней надо приловчиться!

Федор Иванович, раскаиваясь, что приехал сам, а не послал вместо себя Великанова, плохо слушал, о чем там говорит Ивакин. Голова его была занята своим. Насторожило подозрительное поведение соседей. Все почему-то вдруг стали украдкой оглядываться на него. Федор Иванович очнулся. «О чем это он? Уж не обо мне ли?» Так и оказалось. Не называя, правда, фамилий, Геннадий Иванович говорил о порочной практике «заначек», о «подкожных» центнерах. Мшаров стал возмущенно набирать, набирать в грудь воздуху. «Нашел к чему прицепиться! Для себя он их заначивает, что ли?»

Первую его реплику Ивакин снисходительно пропустил мимо ушей. Но Мшаров уже кипел. В душе поднялась вся муть, вызванная оскорбительным отказом выделить сверх разнарядки хоть несколько автомашин. «Ехал... черт меня принес! Только день зря потерял. С Алевтины больше выбил, чем с него».

Окончательно допек его Ивакин, заговорив о слепой привязанности руководителей некоторых артелей (даже передовых на первый взгляд артелей, вот в чем беда!) к устарелым методам ведения хозяйства, к дедушкиному опыту. А постановление о подъеме Нечерноземья в первую очередь требует ломки старого, требует нового... масштаба, масштаба! «Дураку же ясно, в чей огород камешки!»

— Масштабы, — словно бы себе под нос буркнул Мшаров. — У нас любят — космос, БАМ... А в навозе-то кто ковыряться будет?

Снова перебитый на середине слова, Ивакин на этот раз помедлил мгновение, другое. Отмалчиваться становилось невозможно.

— Федор Иваныч, но вы же не жалеете, что телегу заменил самолет!

Этого Мшаров и добивался. Он полез пальцем за воротник.

— Самолет! Выходит, знать землю, любить ее теперь необязательно?

Ивакин видел, что происходит с Мшаровым. Как можно мягче он спросил:

— А вы считаете, что прежний мужик любил землю и знал?

— Хе... еще бы!

Во всем, что касается земли, Мшаров чувствовал себя неуязвимым. Ему хотелось при народе как следует проучить Ивакина. Дескать, учен-то ты учен, да всего не знаешь, не постиг!

Неожиданно Ивакин улыбнулся:

— Пусть только Федор Иванович не обижается, но в его словах, знаете ли, угадывается что-то от далекой старины, от хуторян, а точнее—от прежнего единоличника-бедолаги, который ломал спину на своей скудной полоске, поливал ее потом, выжимая из тощей землицы нищенский прокорм для своей вечно голодной семьи. Думаете, он любил свою полоску? Да полно! Зачем же самим себя обманывать? И знал он ее плохо. Достаточно познакомиться с агротехникой, с севооборотом крепостного крестьянина. А урожаи? Смех и грех... Так что зачем говорить напрасно? Сейчас совсем другое время, другой масштаб работ в деревне, а значит, и другой подход к земле.

«Ишь ты, откуда заезжает!» — сразу смекнул Мшаров.

— Тогда почему же раньше Россия вывозила хлеб? — задиристо спросил он. — Да, вывозила! А теперь ввозит.

Председатели переглядывались. Крепко кроет Федор Иванович, Свяжись с ним спорить... рад не будешь!

Победительный мшаровский тон забавлял Ивакина.

— Федор Иваныч, а кто это мне недавно говорил, что в губернии у нас брали всего по три центнера с гектара?

— Ну... я говорил. А что? Неправда?

— Но с трех центнеров-то разве вывезешь?

Удар был меткий. Мысли Мшарова заметались.

— Но вывозили же! — упорствовал он, чувствуя, что проигрывает.

— За счет кого? — продолжал кротко спрашивать Ивакин. — Уж вы-то должны помнить: за счет мужика.

Озираясь в поисках поддержки, Мшаров как бы в крайнем возмущении поднял плечи.

— Даже наша губерния, я знаю, вывозила. Я сам читал. Сам!

Ивакин погасил летучую усмешку.

— Все верно, — соглашался он, — вывозила. Только небольшое уточнение. Вывозила она четыре миллиона пудов, а ввозила десять.

И этим окончательно его добил. Трещал, трещал его авторитет. И чего, спрашивается, полез, кто за язык тянул?

А Ивакин, словно ничего и не случилось, заговорил о том, что беда нынешних руководителей колхозов.» ну, не всех, конечно!.. что они просто не готовы к свалившимся на них трудностям, к трудностям роста, так сказать. Смешно же сравнивать: что требовалось раньше и что теперь. Масштабы-то какие, как выросли задачи! Естественно, что по масштабам и трудности».

Степка, словно чуяло его сердце, подал машину заранее и дожидался Мшарова. Задержись он где-нибудь на минутку — быть бы грому. Догадываясь о состоянии своего хозяина, он вел машину бережно, караулил каждый камешек, каждую рытвинку. У Мшарова вздымалась грудь, он свирепо засовывал палец за ворот, потом с треском расстегнул крючки. Стёпка знал: сейчас последует первый залп ругани. Подперло!

Заново переживая свое поражение, Федор Иванович затравленно искал, к чему бы придраться, на чем сорвать зло. Главная обида была в том, что Ивакин разделался с ним небрежно, как с явным недоумком. И произошло это на глазах у всех. Худая слава покатится по району уже сегодня. Вот так наживаешь, наживаешь авторитет — и одним швырком! Авторитет — это все для председателя. Миллион можно потерять — наживется. А вот авторитета терять не смей. Гибель тогда колхозу, медленное и голодное прозябание, никто и не посмотрит на тебя, никто не посторонится с дороги.»

Степка испереживался, жалея Мшарова. Досталось, видно, человеку! Поколебавшись, он поправил зеркальце и сбавил скорость. Для Федора Ивановича у него была приготовлена приятная новость. Он знал, чем можно обрадовать своего председателя. Сейчас, дожидаясь Мшарова возле райкома, он разузнал, что в «Красном пахаре» Сафонов разрешил колхозникам выходной день. Это в разгар-то уборки, когда в других артелях люди сутками не сходят с мостиков комбайнов!

Расчет оказался верным. Федор Иванович отвлекся от своих горьких размышлений.

— Точно знаешь? — спросил он.

Сведения были верные.

— Ага, ага...—у Мшарова быстро побежали мысли. Новость важная! А он-то боялся, что Сафонов после всех выговоров взялся за ум. Нет, учудил опять!

— Ну, Подкидыш, ну, зараза! — приговаривал Мшаров и качал головой. — И без того ведь на соплях держится... Нет, не будет из него толку!

Степка закатился льстивым смехом, показывая, насколько ему нравится прозвище Подкидыш! Уж Федор Иваныч приварит, так приварит... будто к столбу прибьет!

Липучесть мшаровских прозвищ Степка, конечно, преувеличивал. Сам Федор Иванович исподволь злился, что именно к шустрому соседу никак не пристает никакое надежное прозвище. Другого стоит только назвать — и готово, на всю жизнь. А тут... Он уже называл Сафонова Подкидышем, Американцем, Канадцем, Свинодуем. Все мимо!

Остаток дороги Федор Иванович не переставал размышлять над Степкиной новостью.

«На совещании сегодня об этом почему-то ни гу-гу. Еще не знают? Наверное, не знают. Иначе Бариков бы. Но узнают!»

Федор Иванович вдруг потер руки и ухмыльнулся:

— Вот Масштаб-то наш Иваныч крякнет!

Степка расхохотался. Ну вот, опять: Масштаб. А у Ивакина действительно это словечко не сходит с языка. Масштаб Иваныч... Метко! Надо запомнить...


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Мшаров рассчитал правильно: известие о выходном дне в «Красном пахаре» дошло до Ивакина своим ходом. Сначала Геннадий Иванович не поверил. Бариков с выражением терпеливого страдальца вздохнул и возвел глаза к потолку. Он стоял перед Ивакиным с двумя папками под мышкой. Геннадий Иванович глянул на красную бариковскую папку и решил: «Ехать, завтра же!»

Прознав каким-то образом о завтрашней поездке секретаря райкома, ему позвонил заведующий рай- финотделом. Уже несколько лет на «Красном пахаре» висел тяжелый долг в двести тысяч рублей за строительство межколхозной ГЭС. Платить Сафонов отказывался. Пообещав заведующему разобраться, Геннадий Иванович задумался. Комплекс комплексом, но что-то многовато грехов. Одна спекуляция помидорами чего стоила! А теперь еще и выходной...

«А может быть, действительно, похудожничает человек да и дернет назад в город?»

Плохо еще зная местные условия, Геннадий Иванович рассчитывал доехать до «Красного пахаря» часа за три. Одолеть за это время удалось едва ли половину пути. Сломалась машина. Шофер клял дорогу. Ивакин помалкивал и время от времени взглядывал на часы. Шофер, наверное, был прав. Дорогу когда-то асфальтировали, но асфальт клали прямо на грунт, без подстилки. Сейчас он был выбит. «Абы день прожить!» — думал Ивакин о дорожниках. По состоянию дороги было видно, что прежнее начальство ездило в «Красный пахарь» раз в год. по необходимости.

С несчастным лицом шофер кидался к мотору, лихорадочно копошился там и бежал за руль. Машина урчала, дергалась и замирала. Нервничая, шофер выскакивал снова.

Наконец поехали. Солнце, с утра светившее ясно, спряталось в тучки, день сделался сереньким, но жарким- Сильно парило. Геннадий Иванович отдирал на груди рубашку.

Бариков хранил угрюмое молчание, лишь изредка возился и вздыхал. Он ехал голодный. Мелькнул сбоку знакомый поворот от Князева на Тимофеевку. Бариков с тоской посмотрел в мшаровскую сторону. Вот где умеют принять! А что у Сафонова?.. С усилием прогнав дорожную одурь, Бариков стал готовиться к встрече с председателем «Красного пахаря». Скоро впереди должен завиднеться приметливый бугор, на котором в давние времена стоял и махал крыльями ветряк. С этого бугра Тимофеевка откроется как на ладони.

По привычке старый райкомовский шофер на бугре остановил машину. Раньше здесь всегда была остановка. Петр Филиппович выходил, курил, поглядывал на село. Не зная традиции, Ивакин удивился: почему стали? Бариков, смешавшись, сказал шоферу трогаться. Объяснить он ничего не мог. В самом деле, зачем вошла в обычай эта остановка? Чтобы собраться с духом или чтобы глаз сначала чуть привык к картине разорения?

Когда въехали в село, Геннадий Иванович напрягся и смотрел, смотрел, не переставая удрученно покачивать головой. Дорожную сонливость с него словно рукой смахнуло.

— Ну, хорошо, — не выдержал он наконец, — солому с крыш растянули на корм скоту, это я понимаю. Но стропила-то куда?

Бариков удивился наивности вопроса:

— На дрова.

Плечи секретаря райкома сами собой поднялись до ушей. Рубить стропила на дрова — это уж, простите, последняя степень безнадежности. Такое убожество он видел впервые. Какой же силой держался этот колхоз? Что его поддерживало? И он снова подумал о том, в какую важную пору выпало ему начать свою работу. Такие вот хозяйства, как этот несчастный «Красный пахарь», давным-давно вопили о помощи.

Ивакина заинтересовал целый порядок изб странного вида: бревна старые, серые, в трещинах, а конопатка свежая. Избы стояли пустые, не обгороженные, без занавесок на окнах.

Бариков с сомнением пожал плечами:

— Чего-нибудь опять мудрит. Сейчас спросим!

Откуда-то доносился резкий треск выдираемых гвоздей и грохот падающих досок. Ивакин посмотрел туда-сюда. Бариков поспешно объяснил, что хозяйственного двора отсюда не видно.

Правление колхоза, вместительный добротный дом, не потерявший своей основательности и в нищете, стоял как на пустыре: подъезжай с любой стороны. Судя по следам, к нему так и подъезжали и подходили. Голыми ребрами торчали уцелевшие стропила. Бариков вдруг задумался: постойте, а когда исчезла железная крыша с дома, при каком из председателей? При нем, кажется, крыши уже не было. Или была?

Отсутствие ограды неожиданно вызвало у Ивакина первую горечь раздражения. «Уж и забора, что ли, не на что поставить? Хозяева!» Однако, вылезая из машины и готовясь к знакомству с председателем, он постарался взять себя в руки. Не начинать же с голоса!

В проходной комнате помещалась бухгалтерия. За столом у окна сидела молодая женщина и бойко щелкала на счетах. Бариков узнал в ней дочь бывших соседей, а вот имени вспомнить не мог. Был слух, что она вышла замуж в город, вырвалась из колхоза. Выходит, вернулась? «Разошлась, видно», — решил Бариков.

За дверью направо, в кабинете председателя, шелестели бумаги.

Появление неожиданных гостей застало Сафонова врасплох. Изумленный, он бросил газету и вскочил на ноги.

Справиться со своим настроением Ивакину все- таки не удалось, и разговор с Сафоновым он начал с этого самого забора возле правления, отсутствие которого лучше всяких слов говорило о нерадивости хозяина. А тут еще подлил в огонь масла Бариков, уловивший настроение начальства. Под градом упреков и обвинений Сафонов не знал, что отвечать. Взяв инициативу, Бариков ее уже не выпускал. Вместо обычного знакомства с первых же слов начался разбор главных грехов молодого председателя. Разговаривали стоя, никто не садился. Сафонов, поминутно тыкая пальцем в переносицу, пытался оправдаться, объяснить. В растерянности он сначала не мог взять нужный тон и чувствовал себя потерявшимся студентом перед строгими, придирчивыми экзаменаторами. Постепенно высокий градус раздражения передался и ему.

— Да что вам выходной наш так поперек горла стал? — крикнул он и уставился Барикову прямо в глаза. — Помыться людям надо? Белье сменить надо?

— На базар смотаться! — ядовито вклеил Бариков.

— И на базар. А как иначе? У каждого же хозяйство!

Бариков ехидно закрутил головой. Молодой председатель сам давался ему в руки.

— Ловок! Значит, ваши люди в бане моются, на базаре околачиваются, а хлеб в это время осыпается? Что — постановление обкома вас не касается?

И он пригласил Ивакина полюбоваться на такое нахальство.

Неожиданно Сафонов улыбнулся, лицо его смягчилось. Он оценил находчивость Барикова.

— Не выдумывайте, Павел Иванович. Хлеб у нас не осыпается. Благодаря, кстати, вам. Забыли, как весной тут грозили и пугали? Мы даже сейчас кое-где выборочно косим. Малость запаздываем. Не надо было слушать вас весной.

Бариков покраснел:

— Расскажите лучше, как вы своих спекулянтов на базар на машинах катаете. А стонете: транспорт, транспорт!

Замешательство заведующего доставляло Сафонову наслаждение.

— Ну, во-первых, не спекулянтов, а колхозников. И возить их на машине, к вашему сведению, выгодней, чем если бы они сами добирались до базара. Как это — кому выгодней? Мне, конечно... нам, колхозу. А во-вторых, после выходного дня у нас люди в десять раз лучше работают. Понимают, что за ними долг. Подгонять никого не надо. Да и некому, — вдруг усмехнулся Сафонов. — С плетками у нас не осталось ни одного.

Потерявшись окончательно, Бариков проворчал:

— Лавочка, а не колхоз! Вот, — он постучал по папке. — Не вылезаете с базара.

Обращался он к Сафонову, но говорил, конечно, для Ивакина.

Вадим Петрович с интересом наблюдал, как бесится заведующий.

— Не городите чушь. Часто ездить на базар у нас просто не с чем.

— Ни мяса, ни молока? — ехидно спросил Бариков.

— Ни мяса, ни молока, — спокойно кивнул Сафонов. — Мясо и молоко, к вашему сведению, нам выгодней сдавать государству. С этим у нас теперь не ездят. Не знали? Так знайте. А выехали мы с картошкой...

— Какая разница! —воскликнул Бариков, все еще пытаясь заинтересовать Ивакина.

— ...с картошкой, — повторил Сафонов. — Пришла весна, люди перебрали у себя в подвалах и нашли излишки.

— В сельпо бы сдали, — наставительно сказал Бариков. — Что? Не выгодно?

— Очень выгодно. Но — не берут. Ходили. Не пропадать же добру! Я и выделил две машины. И только, кстати, тем, кто хорошо работает в колхозе. Что... и этого, скажете, не знали? Знали. Хорошо знали. Не понимаю только, зачем вы мне что-то пришить хотите!

На взгляд Ивакина, молодой председатель держался великолепно. «Интересно, о чем он писал диссертацию?» Знакомство с районным смутьяном его разочаровало. Эти очки, это поминутное тыканье в переносицу... Худенький, с тонкой шеей и оттопыренными ушами, Сафонов походил на заучившегося студента. Такие есть на каждом курсе. А разговоров, разговоров-то было!

— Ну, хорошо, — произнес Геннадий Иванович, — С этим как будто ясно. Но долги-то почему не платите?

Сафонов с подозрением посмотрел на Барикова: — Позвольте... какие долги?

Геннадий Иванович, помня отчаянные звонки заведующего финансовым отделом, объяснил.

От возмущения Сафонов хлопнул себя по бокам.

— Да мы что, рыжие? Эта ГЭС — липа с самого начала. Вбухали колхозные денежки в плотину, а ее и смыло первой же водой. Значит, кто-то руки хорошо погрел, а мы — платить? Да лучше голову мне отрубите!

О смытой плотине Ивакин ничего не знал. Он украдкой покосился на Барикова: что ответит? Тот молчал. Значит, что же, прав Сафонов?

Взяв первый попавшийся стул, Ивакин устало сел.

— Может, чаю? — спохватился Сафонов и крикнул в дверь: — Зоя!

«Ишь ты, — подумал Бариков, — чаи завели! А раньше-то?»

Он сидел в своем бывшем кабинете и отлично помнил, какую радость испытал, когда удалось отсюда вырваться. Помог, конечно, случай, поворот судьбы. Но как пугало, что вдруг придется возвращаться!

Зоя внесла чашки чаю, на блюдечках лежало по два кусочка сахару. «Счетом отпускают», — заметил Бариков. Еще он обратил внимание, что чашки и ложечки разные, а у одного блюдца с краю древняя щербатинка. Но как подала Зоя, с каким достоинством: дескать, вот как у нас теперь!

Чай был огненный, с пылу. Вытягивая губы, Геннадий Иванович Схлебнул с ложечки и отставил чашку.

К чаю Зоя подала домашние сухарики. Ивакин и Сафонов к ним не притронулись. Бариков сгрыз все сухари с жадным хрустом, крепко дробя их ядреными зубами. Расправившись с сухарями, он немного осовел и уже не принимал участия в разговоре. А Сафонов рассказывал, что это за пустые избы стоят у них в деревне. Колхоз стал скупать в округе дома на слом, перевозит их к себе. Рано или поздно, а народ все равно повернет из города в деревню. В этом Сафонов был уверен. На первых порах новоселам хоть такая крыша над головой. А жиру наберут, такие ли дома построят!

«А что? — одобрил мысленно Ивакин. — Дельно».

В раскрытое Окно доносился дребезг падающих досок. Сафонов прикрыл распахнутую створку.

— Что там у вас? — вполне мирно поинтересовался Ивакин.

— А, не спрашивайте! — с досадой проговорил Сафонов. — Да вот подойдите гляньте.

В окно Геннадий Иванович увидел троих парней, ломавших старенькую полуторку. На машине уже не было резины, кабина потеряла дверцы, из бортов уцелел лишь один. Сафонов принялся объяснять, что новенькие КамАЗы пришли без прицепов и со щелястыми кузовами. Теперь шоферы своими силами «доводят их до ума»: наращивают борта, заделывают днища кузовов. Материал приходится брать со списанных машин. Сдирается все железо и все дерево. Но если дерево еще годится, то железо стало труха трухой.

«Ну вот, — снова одобрил Ивакин изобретательность молодого председателя. — Тоже правильно».

— Я бы хотел вас попросить... — Сафонов застенчиво покраснел. — Неужели на заводе не понимают, что нам хлеб возить? Хоть бы уплотнительной ленты присылали!

Ответил ему Ивакин продолжительным тяжелым вздохом.

Бариков как бы украдкой несколько раз задирал рукав и взглядывал на часы. За окнами смеркалось. Ивакин, сжав чашку обеими руками, о чем-то задумался и не замечал красноречивой жестикуляции Барикова с часами.

Сафонов вдруг предложил:

— Я считаю, ехать вам, на ночь глядя, нечего и думать. Ночуйте. Правда, мшаровских условий не обещаю, но накормить накормим и спать уложим.

К неудовольствию Барикова, секретарь райкома согласился. Ивакин уже позевывал и тер глаза. Договорились так: Зоя отведет Барикова к главному бухгалтеру, а Геннадия Ивановича Сафонов пригласил к себе.

Жил председатель в небольшой избе, купленной у какой-то старушки, уехавшей в город к дочери нянчиться с внуками.

Геннадий Иванович удивился темным окнам:

— А что, дома пусто?

— Жена в город укатила. Мать, то есть теща моя, приболела. Зову ее сюда — не едет, боится. Всю жизнь в городе прожила. А сын придет поздно. Мы тут решили школьников постарше послать помощниками комбайнеров. Они у нас после уроков и пластаются. Дефицит... во всем проклятый дефицит!

— Мы в городе проводим мобилизацию рабочих рук. Приедут, помогут.

— Не приму, не присылайте, — заявил Сафонов. — Какой с них толк? Стоят городские девчонки и больше в зеркальце смотрятся, чем работают. Как-нибудь сами справимся.

— Вы это серьезно? — удивился Ивакин.

— Вполне. Отказываюсь официально. А то у нас уже привыкли: студентики уедут, солдатиков пригонят. Пусть лучше каждый своим делом занимается.

Не удержавшись, Ивакин проговорил:

— Даже Мшаров и то не отказывается!

Замечание уязвило Сафонова.

— Даже!.. Эталон, икона. Вечный правофланговый: ни догнать его, ни обогнать!

В темных сенях он протянул гостю руку и повел за собой.

— Головой осторожней, тут у нас низко.

В темной душной кухоньке весь угол был завален каким-то ржавым бросовым железом. Сафонов мимоходом пнул с дороги валявшуюся гайку.

— Сын натащил. Что где подберет, то и тащит. Тут недавно — во! — под потолок было. На ремонт стаскал.

Рассказывая, Сафонов проворно совался по кухне, собирал на стол.

— Да, — спохватился он, — вы, может... это самое... вина хотите выпить?

— Боже избавь! — совершенно искренне запротестовал Ивакин.

Сафонов обрадовался:

— Вот и хорошо. Сам-то я... ну никак! И ни капли дома не держу. Но если надо, то я сбегаю, — снова предложил он, вглядываясь в гостя.

— Я есть хочу! — рассмеялся Ивакин. Он не признался бы в этом никому, но давешнее ощущение, что ему легко с Сафоновым, как со своим сокурсником, крепло все больше.

— Эх, лук-чеснок! — расстроился хозяин. — А у меня, признаться... Но мы сейчас чего-нибудь сварганим.

Он нырнул в подполье и достал кастрюлю картошки.

— Где-то еще кусок курицы остался. Бульон. Ничего?

— Давайте, давайте!

Сафонов протянул ему нож и попросил очистить луковицу. За стол они уселись, как два вместе квартирующих холостяка.

— А вы знаете, — принялся рассказывать Сафонов, — у нас очень любят принимать начальство. Обед так уж обед! А как уедут — списывают на это черт-те сколько. Я как-то рылся в документах. На один обед только мяса списали пятьдесят пять килограммов. Молока сто пятьдесят литров! Представляете? Особенно молоко меня поразило. «Вы что же, говорю, за обедом молоко глушили?»

Поужинали скудно, по-студенчески, зато чаепитие растянулось далеко за полночь.

— Я вас сегодня малость разговорами дойму... не возражаете? — предупредил Сафонов. — Планов, планов у меня... голова трещит!

— Пока хлеб не уберем, никаких планов.

— Это понятно.

Сафонов дождался, пока забрякала крышка чайника, и стал колдовать с заваркой.

— Чай меня научили пить на целине, — приговаривал он. — Вот где мастера заваривать!

Неожиданно лампочка под потолком мигнула и погасла. В наступившей тишине зашипел репродуктор, раздался женский голос:

— Товарищи, идет очистка зерна и работает пилорама. Просим оставить по одной точке в доме.

— Сейчас загорится, — сказал Сафонов. — Народ у нас дисциплинированный. А пока и в темноте можно немного посидеть. Правильно?

Сафонов убрал из-под рук чашку и положил локти на стол.

— Я знаю, вы в «Прогрессе» были. Слухи-то... знаете?.. по проводам бегут! Да, Федор Иваныч у нас голова. Я сам у него многому научился. Знаете, за что я его уважаю? За то, что даже в самые тяжелые времена он сохранил веру у людей в колхозы. Он—столп нашей веры.

— Но вы с ним, кажется, не того... не очень мирно? — осторожно полюбопытствовал Ивакин.

Сафонов выразительно вздохнул:

— Ну, во-первых, Федор Иваныч не выносит никого рядом с собой. Привык княжить в одиночестве. А во-вторых... во-вторых... как бы это вам?.. Вот называют его маяком. Но какой же он, с позволения сказать, маяк? Ведь догонять его — это догонять вчерашний день. Разве не так? Мы из-за Мшарова завтрашнего дня не видим. Не его нам надо догонять! Есть образцы получше.

— Канада, например? — осторожно спросил Ивакин, припомнив рассказы о строптивом председателе.

— А что? Почему бы нам ее и не догнать? Даже перегнать! Ничего зазорного в этом я не вижу. А вот перегоним — тогда и грудь можно колесом. Разве не так?

— Я слышал, об этом же самом и Малкин говорил? — заметил Ивакин.

— А, знаете уже? Тем лучше. Не жалко вам человека? Как с ним расправились! Возмутительно... зла не хватает!

Геннадий Иванович не отозвался. У него сложилось о Малкине совсем другое впечатление. Ну что это такое, например: взять и выгнать инструктора обкома? Не в гости же приехал человек!

— Да не прогонял он его, не прогонял! — взмолился Сафонов. — Не слушайте вы кого попало!

Инструктор, оказывается, приезжал по разъяснению решений пленума обкома партии и потребовал общего собрания колхозников.

— Геннадий Иванович, ну неужели уж мы такие дураки, что нам надо непременно растолковывать? Постановление написано ясным и понятным языком. А читать у нас умеют все.

— Но он, говорят... Не знаю, может быть, и это тоже выдумано... Но, говорят, он тут такое городил!

Сафонов терпеливо выслушал и заколебался: возражать ли? Но в глазах Ивакина читалось искреннее желание узнать.

— А что же вы хотите от человека, который живет как на сковородке? Знаете, за что ему сунули первый выговор? Отпустил две семьи из своего колхоза в город. Но ведь он прав. Нельзя же заставлять работать из-под палки. И он сказал: помилуйте, у нас же не крепостное право!

— А с пятнадцатью сутками? Это что — фокус?

Сафонов даже расстроился:

— А вы что — тоже за палку? Тогда подождите смеяться. У меня в колхозе есть один гусь. Муж, кстати, Зои. Городской, таксист. Вот он у меня первый схлопочет пятнадцать суток. И я уверен—это наказание не такое уж сладкое, как кажется.

Убежденность Сафонова обескураживала. Геннадий Иванович не знал, что возразить, лишь пожал плечами:

— Ну, не знаю, не знаю...

Сафонов улыбнулся.

— Это вы с Мшаровым говорили, — определил он. — Люблю я, знаете, Федора Ивановича, уважаю и ценю, но все-таки надо признать, что потолочек-то у него низковат. Ох, низковат! Задачи вроде бы ставит крупные, а решает лоскутно.

— Масштаба не хватает? Да? — обрадованно уточнил Ивакин.

— Именно! Вширь ползет, а надо вглубь. Сейчас от нашего брата глубины хотят. А уж кому бы, как не ему? Нет, не может. Знаете, правильно Малкин его кулаком назвал. Ти-пич-ный хуторянин! Несколько миллионов на счету...

— Зато он займов не берет, — сказал Ивакин.

— Здравствуйте, а почему не брать? — удивился Сафонов. — Не для себя же! Это раньше нас противопоставляли государству. Будто колхозы не государство. Но теперь-то! Одно дело делаем. Нет, я беру где только можно. Рубль должен вертеться, крутиться, доход давать. А у Мшарова он лежит.

— Это поэтому он вас американцем назвал? — спросил Ивакин.

— Да пусть как хочет называет, — махнул Сафонов. — Но вы посмотрите, как он ходит, надувается. Как же, миллионер! А чем, спрошу я вас, он отличается от старозаветного кулака? Да ничем. Тот тоже всю жизнь копил. Дом выстроит, а живет в кухне, в горницу заглядывает только по праздникам: покуражиться перед гостями. Купит суконные штаны, сапоги с калошами — и на всю жизнь. В них и похоронят. Полон двор скота, а зачем? Толку-то? А ведь тянет жилы из себя, из семьи, из батраков. Злей собаки. Попроси кусок — не подаст.

— Мне не понравилось, что Федор Иванович занижает урожайность. Я выяснил: он и комбайнерам снизил нормы. Что это... сознание безнаказанности?

— Нет, тут вы зря, — заступился Вадим Петрович. — Я эту его хитрость знаю. Мшаров цепляет человека за интерес. Пусть лучше перевыполнит, чем недовыполнит! Идея, так сказать, навырост. Маячок должен быть впереди. Понимаете?

— Но смысл? — недоумевал Ивакин.

— О, не скажите! Как правило, план у него не только выполняется, но и перевыполняется. Я уже проверил. Нет, в этом Мшаров дока.

Ярко вспыхнул свет, Сафонов зажмурился, прикрыл глаза ладонью.

— Уборку вы начали? — спросил Ивакин. — Как урожай?

Хозяин сразу помрачнел:

— Да так, местами... Где хорошо, а где и…

— Что, весна подвела?

— Н-немного...—с усилием признался Сафонов.

— А вот Мшарова не подвела!

Собираясь с мыслями, Сафонов нервно кусал губы.

— Да вы уж договаривайте, — вдруг сказал он. — Чего стесняться-то? Да, Мшаров весной рискнул, а я не стал. Испугался попросту! Честно говоря, судил, рядил и порешил: пусть лучше начальство отвечает. Спросите вашего Барикова, соврать не даст. Ему-то что: не унтер-офицерская вдова, сам себя сечь не будет. А с нас голову могут снять.

— А! — вспомнил Ивакин, — Так это вы его тогда вдовой назвали?

— Конечно. А что? Жаловался? Бр-р... вот не люблю деятеля!

— Это заметно, — усмехнулся Ивакин.

Наморщив лоб, Сафонов задумался.

— Геннадий Иванович, — тихо позвал он, — вот как вы думаете, какая главная беда в сельском хозяйстве?

— Здравствуйте! Да много их. Природа же, как говорит Мшаров. Ну, засуха, например. Град... тоже не подарочек. Или дождь не вовремя. А сейчас еще вот пыльные бури появились.

На каждое название Сафонов отрицательно поматывал головой: нет, нет, нет. Ивакин умолк, не зная, что еще сказать. Тогда Сафонов поднял палец и внятно, четко произнес:

— Дурак. Вот наша главная беда. Не знаю, как в остальных областях, но в сельском хозяйстве дурак— беда государственная. Никакой враг не сделал нам столько зла, как дурак,

— Уж пошарахались изрядно! — согласился Ивакин.

— Мне рассказывали, что тут было в сорок седьмом. Не слышали еще? Ну так услышите.

Оба они были примерно одногодками, и для обоих война и первые послевоенные годы представлялись уже Историей. Но оставались люди, пережившие это жестокое время, и Вадим Петрович, обживаясь в своем «Красном пахаре», постепенно узнавал о таких событиях, о которых и не подозревал.

Четыре долгих военных года колхозы Полянского района пронесли невыносимо трудно. Деревни обезлюдели, управляться приходилось женщинам, ребятишкам. Невмоготу было даже «Прогрессу». И все- таки пережили. Людьми владела одна большая неизбывная надежда: одолеем Гитлера, тогда уж заживем. Однако минул год после победы, пошел другой, впряглись в колхозное хозяйство уцелевшие фронтовики, а жизнь как надломилась, так и не могла поправиться. Военной голодухе не виделось конца. Колхозы, словно надорвавшись от непосильной тяготы, все натужнее рассчитывались с государством. Тогда народ решили подстегнуть страхом и, как в былые времена, взять из каждого колхоза по две, по три семьи, не выработавшие минимум трудодней, на выселение. Мысль эта, как узнал Сафонов, родилась в ретивой голове бывшего уполномоченного Гранкина, который когда-то помогал ставить в Полянском районе колхозы. С тех пор Гранкин сильно пошел вверх и давно сменил брезентовые сапожонки на шевровые. Выселение планировалось провести в масштабах всего района, выселяемые назывались саботажниками, суд над ними, по замыслу Гранкина, должны были вершить сами колхозники.

Для показательного выселения Гранкин наметил знаменитый мшаровский «Прогресс» — как бы пример того, что суровая рука закона не признает никаких прежних заслуг. Но тут нашла коса на камень. Федор Иванович грудью встал на защиту своих колхозников. Он доказывал, что в «Прогрессе» нерадивых не водилось отродясь, многие годы «Прогресс» сдавал хлеб не только за себя, но и за соседей, покрывал чужие долги. За что же такое наказание? Разгорелась настоящая война. Одно время всем стало казаться, что Мшарову конец, одолевает его Гранкин. Однако Мшаров оказался Мшаровым, он не только сберег собственную голову, но спас от выселения и свой колхоз, больше того, — именно с тех дней начался медленный закат карьеры Гранкина. Мшаров словно выдернул у него жало. Сломал на Мшарове свои клыки уполномоченный (хотя в нескольких колхозах он все же сумел «провернуть» свое страшное мероприятие). И может быть, еще поэтому был так высок мшаровский авторитет в районе: не только руководитель лучшей артели, но и отважный заботливец, защитник, не побоявшийся в грозную минуту поставить на кон собственную судьбу.

Так они пили чай и разговаривали, а ночь тянулась и тянулась. За окнами, где-то далеко-далеко, долго и хорошо играла гармонь и наконец умолкла, затем в последний раз прошлись с песней по улице девчата, и село затихло. Они все пили чай и говорили. Глаза Сафонова блестели. Видно было: намолчался человек.

Взволнованный, он расхаживал по тесной кухоньке. Вдруг остановился, сцепил пальцы, как бы пытаясь что-то вспомнить. Выждав минуту, Ивакин спросил:

— Вы много выбрали за этот год в банке?

— М-м... — замялся Сафонов. — Брал, брал. Деньги нужны. Шутка сказать... замахиваемся-то!

— Что, комплекс?

— Разумеется. Не знаю, как вы, а я за это направление. Если мы не хотим зависеть ни от кого в мире, нам надо превратить наше сельское хозяйство в высокоразвитый сектор экономики. Магнитки нам нужны свои, Кузбассы! Колхозник должен стать работником индустриальным.

— Специализация?

— Безусловно. Колхоз не зоопарк, чтобы разводить в нем всякой твари по паре. От завода же не требуют ассортимент от иголки до ракеты!

Ивакин, усмехаясь, почесывал затылок:

— Признаться: круто, круто...

— А иначе нельзя. Не зря же на нас такие деньги валят. Я потому-то и поехал, Геннадий Иванович, что — подняло. — Обеими руками он как бы подкинул что-то вверх. — И не каюсь. Нет, нисколько. Пусть выговоры, пусть... да хоть что! Зато я тут живу как надо, я жизнь узнал: что она такое, к чему... Что, опять я по-книжному? Вы не стесняйтесь, Геннадий Иванович, дергайте меня. А то, я знаю, иногда меня заносит.

— Да что вы, в самом деле! — дружески возмутился Ивакин. — Не выдумывайте, ничего вас не заносит.

На дворе хлопнула калитка, Сафонов, прислушиваясь, наставил ухо. Заявился его сын, застенчивый парнишка, весь в пыли, в мазуте, взял мыло с полотенцем и пошел к колодцу отмываться. Волосы у него были длинные, почти до плеч.

— Ох, остригу я тебя как-нибудь сонного! — пригрозил ему отец. — Почему так поздно?

— Да задержались, — солидным баском отозвался сын.

— Но учти, завтра я тебя рано подниму!

Парнишка наспех поел в сторонке и завалился спать.

Сафонов сцедил из чайника в чашки остатки густой душистой заварки и, задирая руки, стянул через голову рубаху.

— Раздевайтесь и вы, Геннадий Иванович, —предложил он. — Жарко.

Ивакин снял пиджак, хозяин принял его и отнес, повесил за занавеску.

— Вам не рассказывали, что я завел оркестр? — спросил Вадим Петрович, пошире растворив окошко. — Ну, роскошь, конечно, по нашим-то доходам. Даже у Мшарова нет! А я вот сделал и не каюсь. И знаете почему? А вот слушайте. До меня здесь было штук тридцать председателей. И каждый начинал с одного и того же: с обещаний. Дескать, давайте работать и будем с хлебом. Поверят ему люди, работают. Но — осень подойдет, и хлеб у них под метелку выгребут. А попробуй заикнись! «Ты с кем, с государством считаться?» Еще и кулацкой мордой обзовут. Сами знаете, как все было. Ну, а на следующий год председателя уже никто и слушать не хочет. Его и снимают. Не справился! Я, кстати, тоже ничего лучше не нашел, как наобещать. Приехал, заперся на неделю, просматривал бухгалтерские книги. Народ посмеиваться стал. «Ну, говорят, грамотный попался. В поле и не выманишь. Теперь докладами закормит!» Я и начал с доклада. Семь центнеров на круг берем. Срам! Сеем—лишь бы землю занять. А фермы? Ну, жирное молоко, это да. Но ведь мало же! В общем, сидели долго. Я им и принялся расписывать, как будем жить. Поверили! Народ у нас, знаете ли, верой живет. Но уж зато осенью я ни на какие эти: «С кем считаешься?» —не клюнул. Пусть голова с плеч, а обещание выполню! И — выполнил, роздал людям хлеб. Мне, конечно, выговор. Кстати, это Федор Иванович подсказал формулировку: противопоставил себя райкому. Но — пусть, не будем. Зато люди, люди-то у меня... поверили! А вы знаете — ах, черт возьми, жалко, что нет для этого мерки! — как они у меня разогнулись, расправились. Как глядеть стали! И это было для меня самое важное, самое дорогое. Человек должен верить: если он работает, значит, будет сыт. Это— главное. И тут меня хоть режь. Я ведь сюда приехал не повинность отбывать. Сам вызвался. Мог бы и в городе прекрасно жить. И жил, всего хватало. А — приехал. И я теперь хочу, чтобы меня и похоронили здесь. И меня, и сына моего, и внуков, правнуков. Но только не в этом убожестве, которое вы сегодня видели. О нет, на это я не согласен!

Он слегка стеснялся своего откровения, своей раскрытости. Поднялся, снова сел, нервно отхлебнул из чашки. В горнице, за большой деревенской печкой, посапывал спящий сын.

Наших колхозников я считаю людьми долга. Сколько лет они сами кормились с огородов, а города кормили! Пришла пора и городу платить долги.

— А вам не приходилось слышать, что, дескать, колхозы свое дело сделали и отжили, пора их заменить?

— Чушь! Не согласен! Колхоз я считаю самой великолепной формой хозяйства. Смотрите: и люди миром работают, и в то же время вроде бы и частники. Весь «совет министров» у меня всегда под рукой. Решили на правлении — и все, закон принят. Это же блеск! Все можно решить быстро, не отрываясь от задач дня... — Он вдруг запнулся, положил палец на губы. — Я что, по-книжному говорю? Да?

— Ничего подобного! — запротестовал Ивакин. — Продолжайте... вот еще!

— Главное тут, по-моему, то, что мы чувствуем. Правда? Сейчас наступила поворотная пора — внимание к человеку, возделывающему землю. И народ, знаете, замялся. Если и бежит в город, то уже с оглядкой. Душевная оседлость появляется. Он уже хозяин на земле, а не поденщик. — Худой, в маечке, Сафонов походил на подростка. Майка была велика и на боках отвисала мешками. — Я убежден, что возможности наши безграничны. И я докажу это, то есть, конечно, мы докажем, — поправился он в смущении.

Ивакин спросил:

— Кое-что, я слышал, вы уже начали?

Видимо, Сафонов сразу вспомнил все анекдоты, ходившие о нем в районе. Он застеснялся:

— Это пока так... затравка. Попробовать, так сказать, на вкус. Главное — впереди. Я тут недавно депутатов Совета собирал, стариков созвали. Сколько, говорю, так жить? Эх, как они взвились на дыбы! У каждого накипело. В самом деле, неужели Мша- ров может, а мы совсем уж никуда? Вот так же на всю ночь хватило разговора. Я их, представьте, кое во что носом ткнул. Смотрите: яровая пшеница на здешних полях выродилась вконец, а мы ее продолжаем сеять. Глупость же! Достал я сорок килограммов «саратовки». Уж как я добывал ее — рассказывать не буду. В области о пороги лоб расшиб. Но — достал. Сейчас у нас особая делянка — на семена. Еще год-два — и со своей суперэлитой будем. Кое- кому можем и продать.

— А ячмень?

— Ячмень у нас «коханский» был. Мы его заменили.

— Ну, это вы зря, — возразил Ивакин. — «Коханский» хороший сорт.

— «Черниговский» лучше. Самое главное для нас — не полегает. Да и урожай выше. Мы и овес свой тоже заменили, стали сеять «льговский». Тридцать семь центнеров! Плохо разве? А недавно я вычитал про чудесное растение — окопник. Оказывается, непревзойденный медонос, да ещё и пять укосов в лето. Ну, разве не блеск? Сейчас пишу во все концы, хочу семян достать. И вас я попрошу: где будете ездить, спрашивайте. Вот так вот выручите! — чиркнул себя рукой по горлу.

Устав сидеть, они поднялись и подошли к раскрытому окошку. Свежий воздух приятно холодил лица. Напротив, через улицу, неясно вырисовывался в темноте гребень крыши дома. Светало уже, что ли?

— Спать не хотите? — спросил Сафонов,

— Стоит ли ложиться? Светает.

— Заговорил я вас. Часика два надо все-таки соснуть. День впереди. Не последний же раз!

Он постелил гостю в горнице, на полу, сам лег на семейный топчан. Спящий возле печки сын что-то проговорил во сне, Сафонов приподнялся, затем встал и поправил на нем одеяло. По дороге мимо окон проехала, гремя бортами, ранняя машина, Сафонов помолчал и негромко произнес в темноту:

— За запчастями опять. Вторую неделю ездим. Он слышал, что гость не спит.

В наступившей тишине обнаружились новые звуки: падение в воду равномерных полновесных капель. Методичный их плеск словно стучал по темечку.

— Рукомойник, черт! — не вынес Сафонов и босиком сбегал на кухню.

«Нет, не уснуть, наверное». Геннадий Иванович перевернулся на спину и подбил под головой подушку.

— О городе не скучаете? — спросил он, слыша, что хозяин вздыхает и возится на топчане.

— Да как сказать... — с небольшой затяжкой отозвался в темноте Сафонов. — Привычка, конечно, остается. Но знаете, куда больше всего тянет? Порыться в книжном магазине. Ей-богу! В городе я этого как-то не замечал, а тут...

Они не видели один другого, но каждый повернулся в сторону собеседника.

— Городской, значит, сами? — обронил Геннадий Иванович.

Хозяин забил ногами под одеялом, лег поудобнее для разговора.

— В общем-то, да. Но отец и мать из деревни. Все мы из деревни! А вы?

Ивакин лежал на боку, одна рука — под головой, другая — поверх одеяла.

— Деревенский. Учился только в городе. И знаете, люблю деревню! Пока жил в городе, все время вспоминал. У нас за деревней — бугор и роща. Мальчишкой мне казалось, что за ними — конец света, ничего больше нет. Чердак еще хорошо помню. Чего там только не было! Кладовку еще почему-то помню: кадушки всякие, грабли, лопаты, хомуты... Смешно!

Говорить, не видя собеседника, было удивительно легко, как бы в мечтательном уединении.

— Нет, нет, — живо возразил Сафонов и, слышно было, приподнялся на локте. — Почему вы говорите, что смешно? Я понимаю вас. Да и любого... Я вот говорил с людьми, которые сейчас возвращаются в деревню. Знаете, что им больней всего? Что в их родных избах живут чужие! И я подумал — правильно! Там же отец, мать родились. Дедушкин колодец, бабушкин огород... Голоса их до сих пор... «Линия», порода соблюдалась. И вдруг прекратилась. Гнездо, где ты родился, вырос, — в чужих руках. В окнах — чужие головенки... Нет, Геннадий Иванович, здесь пропасть большого смысла. Я, например, как раз отсюда слово «родина» вывожу. Родник, родился... Вы со мной согласны? — Он не улежал и теперь сидел, свесив с топчана ноги. — Как же человеку без родины! Если даже его лишить насильно — и то горько. А тут сам себя лишил! И не только себя, а и детей. Обокрал, можно сказать. Как же им расти-то? Что потом вспомнят? Нет, это вы очень хорошо сказали, Геннадий Иванович, что какую-то кладовку помните. А я вот в городе вырос, и... ну, черт ее знает!.. ну, вот нет у меня такого! Не было! И знаете, мне этого не хватает. Честно говорю! Бывало, отец с матерью станут вспоминать, мать, конечно, всплакнет, а мы, ребятишки, смотрим на них и слушаем, слушаем...— Он потер голые коленки и признался: — Я, например, в таких случаях завидую. Честное слово!

— Ну, особенно-то завидовать... — с усмешкой заметил Ивакин, укладываясь поудобней. — Помню, в школе нам прочитали, что в Китае все поголовно рис едят. Вот, думаю, жизнь! А у нас тогда пшено рюмочкой отмеряли. Голодное было время»... А раз увидел, как председатель нашего колхоза блины ел с маслом. Ну, думаю, вырасту, обязательно на председателя учиться стану!

— А простите, по огородам лазить не приходилось? — полюбопытствовал Сафонов.

Ивакин рассмеялся;

— Как же! Огурцы, горох, черемуха... милое дело. Но зато уж если попадешься!.. Я уже в райкоме комсомола работал, а дедка Сидор — от нас через три избы жил — как встретит меня, так обязательно: «Я тебя, говорит, помню, а ты меня не забыл?» А крапива у него, у черта старого, такая лютая росла! Он ее, по-моему, специально для нас, для пацанов, держал.

Жадный и неподдельный интерес Сафонова, своя невольная взволнованность, а может быть, еще и темнота, придававшая их позднему предутреннему разговору особенную задушевность, настроила Ивакина, он подпер голову рукой и, тихо улыбаясь невидимой собеседнику улыбкой, стал даже вспоминать о своей деревенской, пленительной, таинственной и страшноватой стране детства. Сафонов слушал, не перебивая, и только изредка вздыхал. Разве городскому мальчугану ведомы предания о дальнем глухом овраге, где обитает всяческая, нечисть, только и ждущая, когда заблудятся ребятишки с лукошками для ягод и грибов? А страшные сказки дремучего облога, из которого выходят по ночам лихие до купцов и добрые к простому человеку молодцы-разбойнички? А разве знает городской ребенок, как, набегавшись по морозу и промерзнув до костей, залезть в блаженное тепло на печку и лечь, зарыться в старую овчину на горячих кирпичах? Вот отец сильно топает валенками на крылечке, сбивая снег, и входит в избу, напустив клубы морозного пара. Он ставит на лавку два ведра колодезной воды. Сладко напиться из ковша студеной влаги, укусив напоследок тонкую льдинку. Мать в это время развешивает стылое белье, внесенное с улицы. Белье гремит, как жестяное, и пахнет так душисто и свежо, словно разрезанный арбуз... Отогреваясь всем иззябшим телом, последнее, что слышишь, это как мать дунула в лампу и, шепча какую-то свою домашнюю молитву, подтягивает цепь на старых ходиках...

— Тянутся, тянутся люди в деревню! — подхватил Сафонов, когда гость отговорил и замолчал и пронеслась необходимая минута обоюдного взволнованного молчания. От возбуждения Вадим Петрович снова сел. — Я, например, считаю, что это естественно. Здесь же их корень! Правда? Я думаю вот о чем. Надо дать им здесь нормальные условия. Почему, спрашивается, им не жить по-человечески: с горячей водой, с отоплением? Не должно быть никаких различий с городом! А быт, Геннадий Иванович, поможет нам решить много, очень, много. Смотрите, сейчас нам нужна специализация и концентрация производства. А где специалисты? — спрошу я вас. В деревне сейчас не хватает не просто рабочих рук. Ценность отдельного работника в колхозе значительно повысилась. Деревне нужны квалифицированные руки. А они в городе. Так давайте заворачивать их сюда. Пусть они увидят, что здесь лучше. Квартиры, скажем, те же, что и в городе, но зато еще и лес, река... природа! — В комнате посерело. Сафонов стал уже виден, худенький, нервный от бессонной ночи, в огромной майке и трусах, с голыми коленками. — И все-таки поэзия старого села, — сказал он, — ушла в прошлое. Плетни, завалинки, трещат в печке дрова... Поставить современное механизированное хозяйство в такой патриархальной деревеньке невозможно. Да и сам-то колхозник! Он льет слезы по ушедшему лишь в городе. А сам хочет городских условий: ванна, горячая вода, канализация.

— Не думали, — спросил Ивакин, — какие специальности потребуются в первую очередь?

— Сначала всякие, — тут же отозвался Вадим Петрович. — Дыр же, дыр кругом полно! Дожили, Геннадий Иванович: работать некому! Любому будем рады. А потом.» потом, конечно, требования будем поднимать. Я считаю, мы со своим Нечерноземьем начинаем ту же индустриализацию, только по второму кругу. Индустриальную деревню надо строить.

Спящий возле печки сын заворочался, повернулся к ним спиной и согнулся чуть не пополам, выставив длинный ряд худеньких позвонков. Сафонов проворно встал с топчана и сел к Ивакину на пол, чтобы говорить потише.

— Комплекс наш возьмите, — зашептал он, словно по секрету. — Санаторий! Для свиней кварцевое облучение, лекарства, витамины. Работать будут операторы как минимум со средним образованием. Ниже — нельзя. Трехсменная работа. Пришел человек, снял свой костюм, надел спецовку. Отработал смену— душ, свой костюм. Обед — в столовой. Вот тебе и свинарь. Интеллигент! На работу в галстучке приходит.

— Вадим Петрович, — также шепотом позвал Ивакин, и тот с готовностью сунулся к нему поближе, — а вам никогда не приходило в голову: — зачем нам без особенной нужды распылять такие бешеные средства? Что я имею в виду? Вот был я в «Прогрессе». Федор Иванович, конечно, размахнулся и денег не пожалел: два миллиона вбухал в школу. Ну, дворец! Зависть берет. Но детей-то у него в колхозе не хватает! Классы-то пустые! Значит, что же, напрасно?

— Ну, знаете! — не соглашаясь, протянул Сафонов. — Школа же строится не на год и не на два. Видимо, о будущем думал.

— Правильно. Но выходит, тогда и вам надо такую же строить!

— А мы и построим! Вот погодите.

В досаде Ивакин щелкнул пальцами:

— А стоит ли? У него она пустая, у вас будет пустая. Вы не находите, что в этом есть что-то кулацкое? Только бы для себя!

— М-м... — споткнулся Сафонов. — Что-то в самом деле есть... Какой же выход? Не строить?

— Боже избавь! Объединять надо силы. Вот как вы с комплексом. Но только замахивайтесь еще выше. Регион! Весь район в одну упряжку. Представляете? Правда, это не на завтра, но думать уже надо.

Соображая, Сафонов склонил голову набок, поджал губы:

— Не знаю, не знаю... Соблазнительно, конечно. А вы что, и государственные учреждения думаете привлечь?

— Об-бязательно!

— Ага... Но что же тогда получается? «Коня и трепетную лань». С одной стороны, колхозы, так сказать кооперативная собственность. С другой—то же, скажем, отделение Сельхозтехники, контора Межколхозстроя, завод этот консервный... Государственная собственность! Или, думаете, спустят директиву?

Сафоновские сомнения занимали и самого Ивакина. Замысел его был необычный, многое в сложившихся порядках будет мешать. Но он надеялся на время: действительность сама потребует перемен и все расставит на свои места.

Он сильно потянулся и раззевался так, что затряс головой.

— Директива нам, Вадим Петрович, спущена давно: думать. Кормить нам надо государство, и как можно лучше.

— Да это-то я понимаю!

Ну, а остальное — мелочи. Справимся.

— Гм... Завлекательно! — проговорил Сафонов, почесывая в голове. — В самом деле! Разве одна школа? А поликлиника? А больница? Аптека, скажем, универмаг... Выходит, столицу нужно строить, Геннадий Иванович, а? Я так понимаю.

Ивакин слегка остудил его, рассказав о недавнем разговоре с директором кирпичного завода. Нет рабочих, нет я кирпичей. А из чего строить? Из одних докладов?

— С кирпичом беда, — согласился Сафонов. — Счетом отпускают. Материал стратегического назначения! Но я уже советовался со своими. А что, если мы дадим на завод своих людей? На время, конечно. Зато кирпич нам вне всякой очереди... а?

Мысль есть, — одобрил Ивакин. — Так сказать, сами себя выручим.

— Но только условие, — еще раз предупредил Сафонов. — Кирпич нам. А то мы отработаем, а кирпич заберет какой-нибудь боярин. У нас же как? Дают на всех, а забирает сильный. Кто послабей, тот и не пикни.

— Ладно, ладно вам, — усмехнулся Ивакин.

Он засунул руку под подушку и нашарил там часы. Привстав к светившему окошку, долго вглядывался в циферблат.

— Ого, время-то! Может, полчасика все-таки прихватить? А то в самом деле будет трудно.

Поднявшись с пола, Сафонов ушел к себе на топчан. Медленно лег под одеяло, но очков не снял. На лбу его двигалась кожа. Несколько раз он посмотрел в сторону Ивакина, залезшего головою под подушку. Долгий ночной разговор не давал ему покоя. Разве теперь уснешь?


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


За время уборки урожая у Ивакина выработалась привычка являться в кабинет к семи часам утра. На столе уже лежал свежий номер районной газеты. Пробежав глазами сводку, Геннадий Иванович сверял ее со своими записями, иногда звонил редактору.

К своей первой страде Ивакин относился ревниво, поэтому ежедневную сводку изучал с карандашом. Однажды он попросил себе обыкновенные конторские счеты. За ними сбегали в бухгалтерию. Унести их Ивакин не разрешил, счеты остались у него на рабочем столе. Пощелкивая костяшками, он вел свой собственный учет ссыпанного хлеба. Районная копилка постепенно наполнялась. Правда, в назначенные обкомом партии четыре недели уложиться не удалось, но помогло на этот раз везение: стояла сухая золотая осень.

Во второй половине дня доставлялись центральные газеты. Первым делом Ивакин хватал областную, впивался в уборочную сводку. Полянский район тащился посередке. А как хотелось бы увидеть себя в первой строчке! Тянули вниз отстающие хозяйства.

Приходил Бариков, глядел в сводку через ивакинское плечо и тоже вздыхал.

— Вчера звонил и сегодня звонил, — жаловался он. — Язык болит с ними ругаться.

Ежедневная сводка заставляла Ивакина жить в постоянном напряжении. Он стал открывать газету в неприятном ожидании: а вдруг сегодня кто-нибудь из соседей обошел Полянский район и спихнул его еще ниже!, Если такое случалось, настроение сразу портилось, он сам звонил Барикову или вызывал его к себе и, ткнув карандашом в сводку, сердито говорил:

— Черт знает что! Уж кажется... Нет, тянут и тянут. Как гири на ногах!

Иногда при Барикове же раздавался звонок из обкома партии, приходилось объяснять сползание на строчку ниже. Само собой, давалось обещание подтянуться... После таких объяснений Геннадий Иванович невольно вспоминал свои честолюбивые надежды, что показатели Полянского района при нем устремятся вертикально вверх. Какое там!

На несколько дней к нему вернулось бодрое, уверенное настроение: из обкома указали, чтобы с вывозкой зерна на элеваторы не торопились, все внимание сейчас на засыпку качественных семян. «Толково!»— одобрил Ивакин. Обрадовался и Бариков и кинулся названивать в колхозы. Но уже на следующей неделе поступило прямо противоположное: район ругали за срыв плана сдачи зерна и требовали выправить положение в пятидневный срок. Геннадий Иванович даже крякнул от огорчения. Теперь в спешке на элеваторы повезут неподработанное зерно, низкосортное, с отходами. А выполнять указание надо, никуда не денешься! Многоопытный Бариков, криво усмехнувшись, объяснил эту административную суету тем, что сводку без всякого сомнения изучают и «наверху». Иначе бы с какой стати такое шараханье!

Да, в эти горячие денечки сводка как бы существовала сама по себе и диктовала свои законы.

«Прогресс», как и в прежние годы, первым в области полностью рассчитался с государством. Мшаровский итог Ивакин жирно обвел красным карандашом. Остальные хозяйства отставали, районную уборочную сводку лихорадило. Лучше остальных пока шел «Красный пахарь». В хвосте плелись колхозы имени Калинина, имени XVII партсъезда и «Луч». Бариков, готовивший доклад на осеннем совещании работников сельского хозяйства (так решило еще прежнее руководство), поминутно прибегал к Ивакину жаловаться и возмущаться. По мере того, как страдная пора приближалась к концу, на районных показателях начинало сказываться влияние неблагополучной нынешней весны. Тютелька с тютелькой у Барикова не сходились, и он, в ожидании близкого ненастья, все заметней свирепел.

Незаметно на смену хлебной страде подошла страда картофельная. Снова сводки, снова нервы. Вверх звонить — оправдываться, вниз звонить — толкать и подгонять. На этот раз первую строчку прочно занял «Луч», а в самом хвосте плелись «Прогресс» и «Красный пахарь». Геннадий Иванович сам звонил Сафонову и Мшарову, тот и другой отговорились тем, что погода стоит чудесная, какой смысл торопиться. Сейчас, при таком тепле, за каждые сутки на гектаре прибавляется по два-три центнера. Однако сводка предъявляла свои права. Районы сейчас отчитывались не столько урожаем, сколько своевременным завершением работ. Пора ненастья и зима были не за горами.

Копать картофель по всему району начали 11 сентября. К концу месяца, когда Кандыба уже отрапортовал о завершении уборки, в «Прогрессе» и «Красном пахаре» оставались невыкопанными гектаров двести. Оба хозяйства чрезвычайно портили районную сводку.

Бариков сначала позвонил в «Прогресс» и ядовито осведомился у председателя, не держит ли уважаемый Федор Иваныч прямую связь с господом богом. Октябрь на носу, а он все тянет. А если свалится ненастье?

— Малость рискую, конечно, — согласился Мшаров. — Но ты выйди в поле-то! Сверху слышно, как растет картошка. Грех копать!

— Смотри, Федор Иваныч, дождешься, что под снег уйдет, — предупредил заведующий.

С председателем «Красного пахаря» Бариков тоже начал с шутки:

— Вы там что: соревнуетесь с Мшаровым, кто из вас последний? Ниже вас уже не осталось никого!

— Павел Иванович, а кто нам график утверждал? Если и выбились, то всего чуть-чуть.

— График — не догма. Людьми он давался, людьми и уточняется. Тянете район-то. Сводку смотрите? Все вас обскакали, спину показали. Почему отстаете?

— Это не я отстаю, это они торопятся. А темпы без качества знаете что? Это рвачество! Об этом еще Менделеев говорил. Вон кто!

В трубке послышался жирноватый плотоядный хохоток Барикова. У него был приготовлен козырь посильнее.

— А вы все-таки шаг-то свой к сводке подлаживайте. О факторе времени в земледелии слыхали? Очень важный фактор, между прочим. Об этом еще Маркс сказал. Или вы со своим Менделеевым и с ним будете спорить?

На другой день он докладывал Ивакину:

— Демагог! Но я ему нос утер... Вот дай такому самостоятельность! Да не стой у него над душой, он в поле оставит не часть, а половину урожая. Ей-богу!

А в общем-то Геннадий Иванович считал, что первая осенняя страда проходит для него благополучно. Бывало, Полянский район сползал в сводке на строчку-другую вниз, однако тут же выкарабкивался вверх. Обскакать себя соседям он не позволил, а кое- кому и сам показал спину. Не отнимешь: хоть и небольшие, а успехи налицо!

Неожиданно поступил запрос обкома партии: какое количество зерна сможет выделить Полянский район для сверхплановой продажи государству? Геннадий Иванович всей ладонью взял себя за подбородок. Районная копилка медленно, но наполнялась, однако во всесоюзной еще сильно не хватало до краев.

Гигантские пространства страны всегда были подвержены сокрушительным ударам непогоды. А нынешний год выдался на редкость несчастливым. Теперь, к исходу осени, стал полностью выявляться ущерб неурожайных областей.

Запрос о сверхплановой продаже зерна заставил Ивакина прикинуть имеющиеся резервы. В первую очередь следовало ожидать поставок с тех, кто опоздал с уборкой. Большие массивы неубранного хлеба оставались в колхозе «Луч». Мшаров был прав: на плодороднейшем участке, который местные жители называли Цыганской могилой, хлеб у Кандыбы вымахал мощный, как камыш. Но тепла этому хлебу не хватило, созреть он не успел. Сейчас в «Луче» сидел уполномоченный райкома. Намолоченное зерно полностью шло на подработку, вместо того чтобы грузиться в машины и отправляться на элеватор.

В помощь уполномоченному Бариков сам вызвался съездить в «Луч». Отпуская его, Геннадий Иванович поинтересовался снабжением запасными частями. На острый дефицит запчастей жаловались все без исключения председатели колхозов. Заведующий, занятый совсем другими мыслями, отмахнулся:

— Вывернутся!

За время, пока его не было, Ивакин вызывал районного зоотехника, молодую женщину с грубоватыми мужскими манерами. Разговор шел о странном кишечном заболевании молодняка: телят, поросят, ягнят. Походило на эпидемию. Прежде, когда Ивакин учился и начинал работать, это заболевание называли диспепсией, несварением желудка. Причиной считали неправильное кормление. Алевтина Трифоновна, немилосердно пыхая сигаретой, решительно затрясла перекрашенной и подвитой головой. Странным заболеванием молодняка она занималась несколько лет. Успех лечения, как это ни странно, не в антибиотиках, не в отварах разных трав, а в сменных профилакториях. При каждой крупной ферме следует иметь, самое малое, четыре профилактория. Иначе один заболевший теленок может погубить до трети всего поголовья молодняка. Алевтина Трифоновна призналась, что, узнав о предполагаемом строительстве крупных животноводческих комплексов, собиралась подавать в райком специальную записку. Она предлагала решительно наказывать руководителей колхозов за отсутствие сменных профилакториев.

— А в «Луче»? — полюбопытствовал Ивакин. — Не помните, на комплексе, были случаи заболевания?

Алевтина усмехнулась:

— Не успели. Времени не хватило. Но еще бы чуть— и началось бы. У Кандыбы люди с грязи трескаются, а уж телята-то!

Главным в борьбе со странным заболеванием она считала «бегство от инфекции». Для изоляции заболевших и требовались профилактории. Чем больше их будет, тем лучше.

— А как же Мшаров обходится? — спросил Ивакин.

Алевтина удивилась:

— У дяди Феди шесть профилакториев. Что вы! Правда, он сначала бушевал — расход же! — но потом, как прижало, только профилакториями и спасся.

— Это вы его так называете: дядя Федя?

— Так мы же на его руках выросли. Он нас всех вырастил.

Мало-помалу разговор терял казенный тон. Узнав же, что Алевтина Трифоновна — дочь той самой Мироновны, которая ядовито чехвостила своего председателя Кандыбу, Геннадий Иванович отбросил всякую официальность.

— Это что у вас — такой стиль: таскать папки? — шутливо спросил он.

Алевтина, как и Бариков, явилась с пухлой, донельзя засаленной папкой.

— Это мученье! — искренне вырвалось у нее.

— Можно взглянуть?

Она расхохоталась:

— Ослепнуть не боитесь?

Открыв папку, Ивакин присвистнул и принялся перелистывать подшитые бумаги. Действительно — мученье! Больше — настоящая бумажная чума! Даже в разгар уборки на район изливался водопад всяческих распоряжений, требований, указаний. Только за последний месяц из областного управления сельского хозяйства поступило более ста писем с грифом: «Срочно». Это не считая телеграмм и телефонных распоряжений.

В папке хранились разнокалиберные бланки с номерами, датами, печатями и подписями. «Представьте разрезе хозяйств в тоннах наличие сена, сенажа, соломы, силоса. Грубых кормов—условную голову. Сочных — корову. Всего кормовых единиц — условную голову...», «Каждый понедельник информируйте покрытие телок...», «Разработайте и представьте по каждому колхозу график замены всех хозяйственно непригодных коров, не снижая общего поголовья...»

Удрученно потирая шею, Ивакин долистал папку и отвалился. То-то районные специалисты не имеют времени поднять голов от письменных столов. (Он уже выговаривал об этом Барикову.) В горячие недели, справляясь с бумажными заторами, они просиживают ночи напролет. Посмотреть со стороны: великие труженики, богатыри! Только зачем эта исполинская работа? Бумаги для бумаг?

Посмеиваясь, Алевтина указала, что работа эта, как ни странно, по плечу лишь опытнейшим людям. Любой свежий человек захлебнется в первые же дни.

— Бариков... опытный работник? — быстро спросил он, внимательно следя за выражением ее лица.

— О-о! Зверь! — без тени колебания ответила она.

Геннадий Иванович насмешливо покачивался на стуле. От перелистывания пухлой папки у него осталось странное впечатление. В ворохе сберегаемых бумаг он нашёл в общем-то все, чем из года в год страдал район: и хроническую нехватку кормов, и слабую механизацию ферм, и зарастание лугов кустарником, но словно бы все это всплыло только что и будет сразу же устранено! Район, несмотря на плачевное состояние, по бумагам выглядел вполне прилично. Несомненно, работали с бумагами искуснейшие люди!

— Смейтесь, смейтесь, — заявила Алевтина, с силой раздавливая в пепельнице сигарету, — а вот станут вас проверять, куда первым делом сунутся? В бумаги! Будет «ажур» в бумагах — порядок. Но если нет «ажура»... — она махнула рукой и снова полезла за сигаретой.

Разговор у них затянулся. Много лет крестьянская работа считалась самой примитивной, самой рутинной: паши землю, кидай в нее зерна, собирай урожай. Из года в год, из века в век — по одному раз и навсегда заведенному кругу. Требовались только труд и опыт. Изобретательным своим умом наша наука не слишком баловала труд хлебопашца. Потому-то и понадобились крутые правительственные меры. Но здесь Алевтина перебила своего собеседника. В первую очередь она требовала покончить с «диким перекосом». Каким? А вот судите сами. Смешно сравнивать, говорила она. Прежде председатель колхоза знал одного лишь директора МТС, теперь же над его головой до полутора десятков специализированных организаций. Без них колхозу ни посеять зернышка, ни подоить коровы. Казалось бы, плевое дело: отремонтировать насос. И что же? Районная контора сносится со своей «старшей сестрой» — областной конторой. «Напишите заявку, составьте акт, запросим лимит, пришлем процентовку...» Сельским хозяйством сейчас занимаются всяческие управления и тресты с массой отделов, подотделов, служб: агрономических, зоотехнических, экономических, инженерных, землеустроительных, по защите растений, по защите животных — нет им числа. А нужно еще добавить советы межколхозных организаций по эксплуатации лесов, по строительству дорог, по племенному делу, по откорму скота, по капитальному строительству — всего и не перечислить. Конторы громоздятся на конторы. А появилась контора, в ней поставили столы, за столами засели люди, из рук в руки пошли бумаги, бумаги, бумаги...

— А вы представляете, — спросила Алевтина, — что будет лет через пять? Мы утонем в бумагах. До земли у нас и руки не дойдут.

Потирая лоб, Геннадий Иванович пытался вспомнить:

— Кто-то мне жаловался, что нам не присылают даже уплотнительной ленты. Если бы вместо этих бумаг!

— У-у, мы бы тогда знаете как зажили! — в тон ему ответила Алевтина.

Они разом поднялись.

— А ваш Павел Иванович считает, что председатели обязаны изворачиваться сами.

— Наш! — усмехнулась Алевтина, неторопливо завязывая тесемки своей папки. — Вот сразу видно, что вы городской человек. Павел же Иванович хитрюга. У него все председатели вот где! — Она показала кулак. — Каждый, конечно, левачит и нарушает закон. Так послушного при случае можно пожалеть и защитить, зато кто любит поперек встревать, с того можно шкуру снять.

— Техника власти?

Она улыбнулась и пожала плечами:

— Наверное.

Подхватив свою папку, Алевтина вовремя увидела пепельницу, полную окурков.

— Все бы ничего, — призналась она, забирая пепельницу, — если бы наши бумаги хоть чуточку сходились с делом. Но! Наоборот же! Да вы и сами видите.

Она опрокинула пепельницу в окно и посмотрела, как полетели вниз окурки.

Проводив ее из кабинета, Геннадий Иванович по привычке принялся расхаживать. На самом деле, чем неприглядней шли дела в районе, тем изобильней становился неиссякаемый бумажный шлюз, тем искусней наводился лак на действительное положение. Геннадий Иванович вдруг подумал: а не от этого ли та самая тоска по порядку, которой его удивил старик Мшаров? Не желание ли это иметь одну-единственную бумагу? Надоела бестолковость!

Первая осень заставила Ивакина по-настоящему ощутить ответственность своей власти. Ноша эта, не обременительная со стороны, оказалась совсем нелегкой. Еще недавно Геннадий Иванович мог невзначай щегольнуть тем, что по специальности он зоотехник и, в общем-то, хорошо знает корову. Однако работать приходилось не с коровами, а с людьми. Легко руководить по инструкции — они одинаковы везде. Люди разные — вот в чем загвоздка! А настоящим партработником можно стать лишь через знание людей.

Хлеб в «Луче» все-таки ушел под снег. Не помогла и поездка Барикова. На заседании бюро райкома Кандыба в панике посматривал на Барикова, но тот сидел с невозмутимым видом и отчаянных взглядов послушного председателя словно не замечал. Вчера, готовя документы к заседанию, заведующий сельхоз- отделом изо всех сил доказывал Ивакину полезность таких председателей, как Кандыба. Что снег... стихия! Но разве не «Луч» показал пример на уборке картофеля? Как занял первую строчку в сводке, так никому не уступил!

— Павел Иваныч, а вы урожайностью у него не поинтересовались? А я интересовался. Восемьдесят центнеров с гектара! Срам! Не всякая спешка хороша. У Сафонова по двести центнеров...

Бариков вытаращил глаза:

— Но ведь мы сами спустили им график! Что же получается?

Вместо ответа Геннадий Иванович с досадой стукнул кулаком по столу. К сожалению, верно. Не только установили график, но еще и торопили, подгоняли... Но что за дурацкое правило: молиться на скорость? Молодец тот, кто быстрее всковыряет землю, быстрее пробежит сеялками и комбайнами. Кто быстрее, тот и лучше, он-то и пример другим! Ни в одной горячей сводке нет ни слова об урожайности —. только сроки, гектары. А ведь производительность в сельском хозяйстве определяется отнюдь не скоростью движения по полю, а продукцией!

Бариков, наблюдая за расстроенным секретарем райкома, быстро сменил тему. Зато как «Луч» наладил производство гусиного мяса. Да, индустриализация, комплексы, масштаб —все это так, но не. надо забывать, что примерно треть продуктов у нас производится в личных хозяйствах. А таким кусищем грех бросаться!

— Треть! — хмыкнул Ивакин. — А сколько у нас земли в частном владении? Три процента? Но дают эти три процента целую треть. Почему же остальные- то девяносто семь процентов дают всего две трети? Да ведь это же, как говорится, солому надо есть, чтобы так хозяйствовать!

Бариков молчал, перебирая что-то в своих папках.

Снова всплыл и злополучный комплекс, с которым Кандыба так осрамился.

Бариков соглашался, что Кандыбе не по зубам новые задачи. Вот воспитается подходящий председатель, кто же будет за него держаться! Но пока...

Словом, Кандыба усидел на своем месте, отделавшись выговором.

На заседании бюро, досматривая, как Кандыба поминутно обтирает распаренное лицо рукавом праздничного пиджака, Геннадий Иванович вдруг подумал: поставят ли в городе директором завода человека, едва способного расписываться? А в деревне сплошь да рядом. Даже знаменитый Мшаров! Образцовый председатель вытаращил глаза, узнав, что при мелиоративных работах наклон дренажных трубок не должен превышать четырех сантиметров на ста метрах. Это в колхозе-то такая ювелирность! А о микронах он, пожалуй, и не слыхал. А ведь эти люди давали стране продукцию, которая поважней железа — хлеб, мясо, молоко. Самое необходимое для человека!

Но с кого же было брать сверхплановый хлеб? Оставались палочка-выручалочка Мшаров, да еще, пожалуй, Сафонов. «Красный пахарь» нынче с самого начала держался в сводке на второй строчке и удержался до конца.

Давно ли, разговаривая с Сафоновым в его тесной низкой кухоньке, Геннадий Иванович соглашался с ним, осуждавшим гибельную практику затыкания дыр в районе за счет лучших колхозов? А вот приходилось самому. Ивакин пережил в душе мучительный разлад. Весной район выглядел вполне пристойно благодаря послушному управляемому Кандыбе, теперь же приходилось обращаться к упрямому и неуправляемому Сафонову, иначе победные посевные сводки никак не сойдутся с осенней сводкой продажи хлеба государству. Но выхода не виделось. Излишки хлеба в районе имелись, почему же оставлять без хлеба государство!

Как человек, наделенный всей полнотой власти, Ивакин нес бремя ответственности с мыслью, что существует некий порядок, который оправдывает все его распоряжения.

Единственное, что Ивакин нынче решительно отверг, это старозаветный нажим на председателей. Богатеньким следовало поклониться. Здесь его выручил Бариков. Он успокоил Ивакина. Ежегодное «подбивание бабок» в районе никогда не обходится без Мшарова. Он к этому давно привык. Бариков сказал, что Федор Иванович даже обидится, если кто-то в районе сдаст хлеба больше, чем «Прогресс». Ни догнать, ни обогнать себя Мшаров. не позволит. Чем угодно поделится Федор Иванович, но только не заслугами перед районом!

Бариков съездил и в «Прогресс», и в «Красный пахарь». Для него это было привычным делом.

Ивакин спросил, как отнесся к просьбе Сафонов. Барикову было недосуг вникать в тайный смысл ивакинского интереса.

— Да как? Нормально. — Потом припомнил: — Брови, правда, зачем-то поднял.

Ну еще бы! В лицо Ивакина ударил легкий жар. И все же одно дело рассуждать, а совсем другое — отвечать. «Первый год, — нашел оправдание Ивакин, — Не я же сеял!»

На районное совещание из «Прогресса» поехали трое: Мшаров, Степан Степанович и Аннушка Поливанова. Четвертое место в машине назначалось Якову Полухину, но у него заболела мать, тетка Дарья, он остался дома.

Машина летела по укатанной дороге, мелькали столбы. Степка, любивший лихую езду, пригнулся к баранке и поддавал газу. От старания покраснела его подбритая шея. Ветер пузырил на Аннушке лазурную косынку, трепал мальчишечью челочку Великанова. Сам Федор Иванович словно уснул: прикрыл тяжелые веки, подбородок уткнул в грудь, набрякли дородные щеки. Степан Степанович украдкой посматривал на него. Зная Мшарова как самого себя, он догадывался, о чем сейчас так трудно размышляет председатель.

Слухами, передачами с пятого на десятое до обоих дошло, что новому секретарю райкома понравилось у Мшарова не все. Вроде бы и с людьми надо разговаривать по-другому, да и само дело теперь пора вести совсем не так. «Молодой... горячку порет», — осуждал Ивакина за это Степан Степанович. К Мшарову надо приглядеться, съесть с ним хоть полпуда соли. Хорошо узнавший председательскую лямку, Степан Степанович считал Мшарова на таком посту самым подходящим, самым надежным человеком. Недаром же как заступил он на свое место, так и не сменялся. Других таких примеров — поискать.

В образцовом председателе колхоза, как считал Степан Степанович, прежде всего важны житейский ум и опыт. Такой человек обязан и себя не уронить, и не подвести начальство. Обычно он хитроват, лукав, запаслив. Когда с него «снимают стружку», он послушен, даже туповат и робок, но в деле удивительно оборотист и упрям. Он должен, если так можно выразиться, уметь суметь. Скажем, начинается весна, весенний сев. И окаянное же время! Бывало, провода распухнут от звонков. Прежде всего, конечно, достается первому звену власти — райкомам. «Сводку, сводку... рапорт!» — жмут на них сверху. А о чем рапортовать, если в поле еще грязь? Но этого никто не говорит, а принимаются покрикивать вниз, на председателей: «Такой-сякой, ты о чем там думаешь, почему срываешь сводку?». Умный председатель слушает вполуха и не обижается. Так надо, на всех давят. Однако послушайся он сейчас, брось семена в грязь — осенью без хлеба останется, а не отрапортуй, как требуют, — уже сейчас без головы можно оказаться. И все-таки изворачивались: не теряли голов-то и бывали с хлебом! Такой вот крепкий опытный хозяин, как Мшаров, он и сводку не испортит, и урожая не загубит. Ум председателя — это суметь сделать так, чтобы везде получилось хорошо: и на бумаге, и в поле. Однобокость тут страшней пожара. Другой дурак послушается окрика весной, просыпет зерна в грязь, а осенью смотрит собачьими глазами: дескать, я же вас послушал, сделал, как велели. Умишко-то куриный, опыту ни на грош! Выгораживать такого недотепу нет расчета никому, лепят ему выговор, снимают с председателей. (Сам он, кстати, на следующий же день привычно берет в руки вилы и идет кидать навоз.) Но государству нужен хлеб! Делать нечего, принимаются таскать в райком тех, кто побогаче. Да, обещали они своим колхозникам, что нынче будут с хлебом, получат на трудодни. Ничего, годик еще придется потерпеть. На иного и прикрикнут, если уговор не помогает. А что делать? Осенью одной сводкой уже не рассчитаешься, осенью надо везти на элеватор натуральное зерно... Так вот при таком хозяине, как председатель «Прогресса», любое начальство могло спать спокойно. В трудную минуту Мшаров выручит, не подведет. Где уж он возьмет необходимые излишки, из каких запасов наскребет — никого не интересует. Значит, сумел. Нет цены такому председателю!..

Завалившись в угол, отрешившись от всех, Федор Иванович по дорожной привычке вязал нескончаемую нитку своих мыслей. Одолевало его сегодня какое-то смутное беспокойство, вроде предчувствия. Хотя никаких причин для этого вроде бы не существовало. Скорее, наоборот: едва район прижало с планом, Бариков полетел не к кому попало, а именно к нему. Должна или не должна такая выручка капнуть на весы районного почета? Мшаров считал, что непременно должна. У него была возможность стать в позицию и Барикова лишь снисходительно выслушать. Но не стал же, выручил!

Привыкнув к своему исключительному положению в районе, Федор Иванович все больше задумывался о непонятном отчуждении молодого секретаря райкома. Проскочило это отчуждение еще при первом посещении Ивакиным «Прогресса», в тогдашних разговорах. Не иначе, считал Мшаров, кто-то потихоньку дует ему в уши. Но кто? Сначала Федор Иванович грешил на Барикова, но потом узнал, что Ивакин ночевал в «Красном пахаре», и ему все стало ясно. Уж тот, конечно, не упустил случая и постарался обработать. Да и кто бы упустил!

В душе Мшаров завидовал Сафонову и страдал. Прежде, бывало, секретарь райкома где бы ни был, а ночевать ехал в «Прогресс». Этот же все мимо, мимо. Даже после того как «Прогресс» выручил район, отдав свои излишки для сверхплановой продажи, Ивакин заезжал, благодарил, но ночевать ни разу не остался. А ведь все вокруг видят такое отношение. Что, скажут, неужели зашатался Мшаров?

Иногда казалось, что зря не показал характер, когда примчался Бариков. Отказал бы, и пусть идут жалуются на него куда хотят! Но он переломил себя, надеясь, что Ивакин должным образом оценит этот его шаг. Он ждал не благодарности, а отношения. «Что же, малость ошибся. Но с нас не убудет. А вот настанет еще год, еще одна осень, тогда посмотрим. Где, скажу, ночуешь, там и спрашивай».

Ах, дорого бы дал Федор Иванович, чтобы знать, о чем там поет Ивакину в уши очкастенький сосед!

И еще одно точило Мшарова: недовольство на самого себя. Затягивая нынче уборку картофеля, они с Сафоновым действительно будто соревновались, кто из них останется на последней строчке в сводке. Погода не подвела, урожай взяли хороший. А что поругивали обоих... не в счет. Вот сегодня глянем, кого в президиум будут сажать! И все же Федор Иванович корил себя. Он не выдержал и на неделю раньше Сафонова отрапортовал об окончании уборки. А потяни бы еще недельку — вровень бы с Сафоновым огреб картофеля.

В коридорах райкома не протолкаться от приехавших. Федор Иванович, не успевая здороваться, пошел прямо к «самому». Но в кабинете никого не оказалось. Пробежал мимо Бариков, не остановился. «Ага! — снова подумал Федор Иванович. — Уже не узнает». Не посчитавшись с самолюбием, поймал Барикова за рукав:

— Где сам?

Бариков, донельзя занятый, торопился по делам. Губами он потянулся к уху Мшарова. В район неожиданно нагрянул секретарь обкома по сельскому хозяйству. И не один! По каким-то признакам Бариков делал вывод, что наезд начальства без Предупреждения связан с трудностями нынешней страды. Будто бы потери все же велики... С утра Ивакин повез гостей в самый гнилой районный угол, в колхоз имени XVII партсъезда. Вернуться обещали к открытию совещания. Ну, может, задержатся немного...

Федор Иванович с Великановым вышли на улицу. Машин все прибывало — сгрудилось как перед больший наступлением. О наступлении сказал Степан Степанович, посматривая то в один конец улицы, то в другой. Изнывали от безделья шоферы, «беломорничали», над улицей стлался табачный дым.

Пробегал мимо директор консервного завода, узнал, остановился, кинулся пожимать руки. Перед Мшаровым он заискивал. Федор Иванович директора недолюбливал: вечно у него какие-то махинации, трутся темные базарные людишки. Добром не кончит! Только этот отошел, шариком подкатился директор кирпичного завода. Толстенький, лоснится, в глаза хоть блин макай. Федор Иванович невольно сравнил обоих директоров. Казалось, консервному бы только и отъедаться, а он худой, издерганный — краше в гроб кладут. У кирпичного же дела из рук вон плохо, а поглядите на него — щеки лопаются! Но с директором кирпичного и Мшаров и Великанов разговаривали уважительно. Человек в районе нужный, с таким надо дружить.

Постояли втроем, больше никто не подошел. Требовалось как-то скоротать время.

В Доме колхозника было людно. Здесь увидели соседей, из «Красного пахаря». Они сегодня заявились раньше всех и от нечего делать уже часа два лениво шлепали картами. Сам Сафонов рылся в стопке купленных книг. Едва вошли старшие, он книги отложил и поднялся. Такая уважительность пришлась Великанову по сердцу. «Молодец!» — одобрил он.

За первыми шагами молодого председателя, принявшего его бывший колхоз, Степан Степанович следил с самого начала. Делал он это тайно, исподволь не давал повода к насмешкам Мшарова. Когда-то и сам хотел оживить и выпрямить несчастный «Красный пахарь». Не удалось!.. Еще во время стажировки Сафонова в «Прогрессе» Степан Степанович мысленно выставил способностям городского специалиста самую высокую оценку и теперь с каждым днем убеждался, что не ошибся. Пусть Мшаров издевается над соседом, клеит ему прозвища, одно обиднее другого, но если глянуть в суть, если как следует разобраться... Скажем, то же сокращение колхозного начальства, о котором было столько разговоров. Но ведь не секрет, что в колхозном начальстве ходили самые здоровенные мужики, покрикивали. Сколько этого начальства расплодилось! Спешив их, ссадив с коней, Сафонов вернул к производительному труду десятки людей. А необходимых колхозу он сохранил: бухгалтерия, заведующие фермами, главный механик, главный зоотехник, главный агроном (главный полевод, как называли его в «Красном пахаре»). Или отмена ночных сторожей? Тоже смеялись. Степан Степанович теперь и сам считал, что чем меньше охраны у колхозного добра, тем меньше воровства. Людская совесть — вот самый надежный сторож. Наконец, даже отстранение от работы на пятнадцать суток! Много было шуток по этому поводу, очень много, однако смех смехом, а городские-то оказались и в этом поумнее, позорче многих. В самом деле, почему считают, будто колхозник смотрит на труд как на постылую Обязанность? Наоборот, он лют на работу, для него как раз безделье горше горькой редьки. Кто же, спрашивается, кормил страну все эти годы? Колхозник. Даже несмотря на то что на трудодень ничего не выдавалось. Сами кормились с огородов, изворачивались, как умели, а страну не оставляли без куска.



Совещание открылось с большим опозданием.

Ивакину на первом пленуме все лица были новыми. Сейчас он со своего места узнавал в зале многих. Принаряженная Алевтина Трифоновна сидела в окружении молоденьких девчонок. Сафонов что-то писал в блокноте. Иногда он поднимал голову и, не видя никого вокруг, задумывался, прижав карандаш к губам. «Готовится...»

Бариков с папкой на коленях поместился на самом краешке стола. Ему сейчас идти на трибуну читать доклад.

Свое выступление Бариков начал неторопливо — раскатился издалека. Внимание собравшихся еще не было утомлено, слушали чутко. В зале стояла тишина. Неожиданно Ивакин остановил докладчика:

— Знаете что, Павел Иванович, вы... это самое— переверните три страницы. Неинтересно.

В зале раздался смех, в двух или трех местах захлопали в ладоши. Бариков растерялся:

— Но у меня тут вводная часть!

— Переворачивайте, переворачивайте!

Издали, из зала, смеющаяся Алевтина Трифоновна поймала ивакинский взгляд и показала большой палец.

Опытный докладчик, Бариков умел многое сказать намеком. «Прогрессу» он, казалось бы, воздал полной мерой, но в то же время не забыл и о «подкожных» центнерах, и о простое комбайнов, вынужденных дожидаться, пока разгрузят ток. (В обкоме, оказывается, прознали, что в Полянском районе нарушалось постановление о раздельной уборке.) Бариков вел свою линию тонко. Во всем районе итоги соревнования водителей на вывозке зерна подводились не ежедневно, а лишь после уборки, но докладчик покритиковал за это передовой колхоз. Вообще, фамилию Мшарова он не помянул ни разу, лишь называл «Прогресс», однако зал все оживленнее посматривал в президиум, на мрачную фигуру знаменитого председателя. Федор Иванович уже несколько раз слазил пальцем за -ворот кителя. Барикова он, кажется, убил бы. Что же он — никогда не слышал о заначках, узнал впервые? Тогда почему заговорил о них только сейчас? «Ах, лиса, верхним чутьем учуял, куда ветер дует!» Хвалил, хвалил «Прогресс», а вышло, что чуть ли не в нем все беды района. Ну, гусь!

Усаживаясь после доклада на свое место, Бариков избегал смотреть в сторону Мшарова. Не поймет же, что так надо! Ничего, потом как-нибудь объяснимся... И он обратился в слух, увидев на трибуне Ивакина.

Нового секретаря многие видели впервые. Любопытство подогревали слухи о его разборчивости в наказаниях. Этот не сыпал выговоров направо и налево. За всю уборочную, да еще такую трудную, выговор получил один Кандыба. Много слухов разошлось о том, как он съездил в «Луч», разговаривал с девчонками на ферме. За Ивакиным из зала наблюдали сотни глаз. Для опытного человека все важно, все красноречиво; как он держится с людьми, даже как ходит и сидит. С нетерпением ждали, что он станет говорить.

Хвалить «Прогресс» стало в районе традицией. Ивакин отметил Мшарова за весеннюю инициативу:

— Опытный председатель не дрогнул перед сложными условиями и смело взял ответственность на себя. Результаты налицо: в небывалых погодных условиях он сумел вырвать хлеб. — Словечко «вырвать» Ивакину пришло только что, он повторил его дважды, как бы напоминая о вечном состязании хлебопашца с капризной природой.

Безынициативность некоторых председателей Ивакин назвал самым гибельным наследием прошлых лет. Этот сорняк в душах надо выпалывать решительно, не задумываясь. А то кое-кто привык, что его круглый год, как маленького, ведут за ручку: «Сделай то, не делай этого...» Дошло до абсурда: в. колхозе «Луч» картофель сажали еще в июне, хотя в это время в «Прогрессе» уже полным ходом шел сенокос... И о сенокосе, кстати. В том же «Луче» до сих пор не налажено прессование и вентилирование сена, гранулирование травяной муки.

— У нас нынче травы кот наплакал! — не выдержав, крикнул из зала Кандыба.

Ивакин живо глянул в его сторону:

— А почему? Как вы считаете?

— Жара. Сгорело.

— О! — усмехнулся Ивакин, показывая сверху на Кандыбу пальцем. — Жара, а дождевальные установки у вас простояли без дела целое лето. Я видел их, Ржавчиной заросли.

Больше Кандыба голоса не подавал,

— Так вот, — продолжал Ивакин, — пусть любители спокойной жизни больше не надеются, что райком будет для них каменной стеной. Сами думайте, сами принимайте решения! Естественно, — заметил Ивакин под смешок зала, — самим и ответ держать...

Из глубины зала по рядам из рук в руки пошли записки, их передали в президиум, оттуда Ивакину на трибуну. Он развернул и стал читать.

— Вслух, вслух! — потребовали из зала.

Одну записку Ивакин тщательно расправил и отложил в сторону, остальные сложил вместе.

— В последнее время, — Ивакин поднял и показал в руке записки, — с языка у многих не сходит случай с проданными на базаре помидорами.

По залу пронесся шум оживления, головы завертелись, все старались отыскать главного виновника — Сафонова.

Выждав паузу, Геннадий Иванович доложил, что райком разобрал этот безобразный случай. За вопиющую бесхозяйственность (Ивакин особо нажал на это слово) директору консервного завода объявлен строгий выговор.

Мшаров остолбенел. «Кому, кому? Вот это повернул!»

Короткий слитный гул в зале не смутил Ивакина.

— Сами посудите, товарищи, — продолжал он, — прекрасные, доброкачественные помидоры валить в отходы! Что за бесхозяйственность? Больше того, кое-кому прозвище Американец кажется ругательным. Скажу только одно: американцы очень хозяйственные люди и уж что-что, а считать умеют. Сколько же мы можем хвалиться своей безалаберностью? Ведь тысячи, миллионы сыплются у нас сквозь пальцы, валятся, как в прорву!

Со своего места Федор Иванович стал незаметно отыскивать в зале бедного директора консервного завода. А ведь чуяла у бедного душа, если он жаловался Великанову! На глаза ему попал Сафонов: сидит, согнувшись, тычет пальцем в переносицу и быстро строчит в блокноте на колене. «На трибуну готовится. Теперь с такой-то защитой ему море по колено!»

Ивакин сосредоточенно нахмурил брови. Спрашивалось о погибшем в «Луче» хлебе. Конечно, разгильдяйство! Нет ничего проще свалить свою бесхозяйственность на стихию. О том, что Мшаров предлагал Кандыбе помощь, Геннадий Иванович узнал совсем недавно. Пусть хоть исполу! А так что получилось? И сам не гам, и другим не дам! Бариков вытаращил глаза: «Поощрять рваческие настроения? Я на это не пойду!» А погубить добро, выходит, можно! Но с этим еще предстояло разбирательство. Тут надо ломать традиции... Геннадий Иванович так и ответил на записку...

После Ивакина долго выступал секретарь обкома. Он не скупился на похвалы «Прогрессу». Если бы каждый председатель вел свое хозяйство по-мшаровски, Нечерноземье давно бы стало не зоной потребления, а зоной снабжения. Пока же, к сожалению, приходится думать о том, как стать кормильцами страны... Секретарь обкома помянул «Красный пахарь» и еще кое-какие артели, но основной упор был на «Прогресс». Обком надеется, что в борьбе за подъем Нечерноземья, в борьбе за изобилие продуктов животноводства «Прогресс» всегда будет впереди. Секретарь обкома назвал, как выполняются обязательства «Прогрессом» по молоку. Цифра прозвучала солидно, веско, как и все, что касалось знаменитого колхоза. Зал привычно рассыпался аплодисментами.

«Ну вот», — вздохнул Мшаров и расправил плечи. Защита секретаря обкома вернула ему обычную уверенность в себе. Но обида на Ивакина осталась. «Интересно, с кем он собирается поднимать район? Со своими мальчишками? Они ему поднимут!»

Мшарову показалось, что Сафонов на чем-то споткнулся и начал лихорадочно отлистывать блокнот назад. Нашел, нахмурился и вдруг вырвал лист, смял в кулаке. Снова нагнулся, снова застрочил. «Сейчас вылезет!» — с неприязнью подумал Мшаров.

Объявили выступление Сафонова. В зале возникло оживление, шум. Этот пресно не выступит. А Сафонов уже выбрался из ряда и торопился к сцене, Копаясь на бегу в своих записях. Вспрыгнул сразу через все ступеньки, встал за трибуну и принялся раскладывать листочки. Обжился он на трибуне за эти годы.

— В Древней Греции, — так начал он, — жил богатырь Геракл, который прославился многими выдающимися подвигами. Один из его подвигов, между прочим, связан как раз с сельским хозяйством. А конкретно: с вывозкой навоза из конюшен...

Ну так и есть, не зря ждали. Снизу, из глубины зала, стал нарастать разнообразный гул. Бариков строго постучал карандашом по графину.

Очки Сафонова задорно блестели.

— Спрашивается, почему такую грязную работу, как вывозка навоза, назвали подвигом? Да потому, что она самая трудная во всем сельском хозяйстве. А самая трудная она потому, что непрерывная. Все вы знаете, что сколько скотина сожрет, столько и навалит. Но Гераклу повезло: рядом оказалась речка. Мужик он был здоровый, завернул речку в конюшни и смыл водою весь навоз. Но посмотрел бы я на него — не окажись под рукой речки! Точно могу сказать: пропал бы. Надорвался и пропал. Потому что с такой работой не справиться и десяти Гераклам.

Секретарь обкома потянул Ивакина за рукав и большим пальцем вбок указал на оратора. Ивакин улыбнулся и закивал. «Вот так и влезают в авторитет, — подумал Мшаров. — За счет языка».

— Перехожу к нашим делам, — объявил Сафонов и отложил несколько листочков в сторону. — Я внимательно слушал доклад. Что вам сказать? Все правильно, все в общем-то верно: фермы наши старые, убогие, ждут не дождутся реконструкции. Устарели подвесные дороги, надо механизировать и подачу корма, и уборку навоза. Все верно. Но! Не кажется ли вам, товарищи, что мы латаем старенькое барахлишко, хотим обойтись за счет заплат? Партийное постановление, мне кажется, требует от нас... ну, взлета, что ли, всплеска. Давайте глянем шире, дальше. Нам же прямо под ноги поставили ступеньку, на которую так и просится нога...

Ивакин за столом президиума слушал его завороженно и не сразу заметил, что секретарь обкома опять тянет его за рукав. Снова сблизили головы, зашептались. На. этот раз сомнений не было — разговор шел о Сафонове, нахваливал его Ивакин, как только мог.

— Крупный животноводческий комплекс, — деловито говорил Сафонов, — неминуемо потребует гигантской концентрации труда. Судите сами: подача корма и воды, та же вывозка навоза. Этот богатырский труд под силу лишь механизмам. Однако механизация — штука дорогая и в одиночку не по карману даже такому колхозу, как «Прогресс». Где же выход? А выход один: объединиться. Соединив свои силы вместе, мы станем сильней самого Геракла, поднимем сами себя, а вместе с собой и государство. Я, например, именно так и понимаю призыв партии о нашем Нечерноземье. Пора, знаете ли, нашему брату, колхознику, мыслить на уровне не одного своего колхоза или района… даже области... да даже уж и государства!.. Пора мыслить на уровне глобуса.

«Перед начальством красуется! — втихомолку закипал Федор Иванович. — Ишь артист! Лучше бы о спекуляции своей сказал. А то будто и не он совсем».

Переждав плеск аплодисментов, Сафонов глянул в свои записи и поправил очки.

«Еще не наговорился!» — ехидничал Мшаров.

— Теперь, — произнес Сафонов, — я хочу сказать о нашей общей болезни, о страсти к нарядам. Как мы шарахаемся! То сидим по уши в навозе, что вдруг так примемся сорить деньгами, что даже страшно делается. Все были в «Луче»? Ведь это надо же, товарищи! Я как-то не поленился и подсчитал и — знаете! — за голову схватился. На каждую корову там пошло до восьми кубометров бетона, на одного телка — четыре килограмма железа. Да ведь это же дот, какой-то опорный пункт стратегического назначения! Крепость! А сколько, вы думаете, стоит там одно скотоместо? Три тысячи рублей! Да ведь это же однокомнатная квартира в городском кооперативе! Ну вот скажите мне: зачем строить такие крепости, такие дворцы для коров? Зачем так форсить? Я понимаю: жили бедно, надоело. Охота приодеться лучше, нарядиться. Но такое мотовство, по-моему, хуже воровства. Называйте меня как хотите, хоть американцем, хоть японцем, но я за здравый смысл. Мы, в первую голову мы с вами, товарищи, должны беречь колхозную копейку, ценить ее, выжимать из нее все, что только можно...

«От зависти брешет, — думал Федор Иванович. — У самого-то пустовато, вот и кидается на людей». Злосчастную стройку в «Луче» Мшаров осуждал не за дороговизну. Он всегда считал, что если уж взялся строить, то строй не на день и не на два. Зачем же убожество-то плодить? Беду Кандыбы знали все: хотел лишь прогреметь в газетах, прославиться. То строил из камыша: дунь — и упадет, теперь соорудил крепость из бетона...

Тем временем Сафонов заканчивал свое выступление, — заканчивал задиристо, на боевой ноте. Рывком головы он откинул с очков растрепанную прядь волос и победителем глянул в завоеванный зал. Не за горами, заявил он, время, когда Нечерноземье поднимется вровень с такими житницами страны, как Кубань и Ставрополье, как целина и Алтайский край, а колхозники Полянского района станут жить не только лучше, но и веселей.

Мшаров, не сдержавшись, своим чугунным мрачным голосом в рифму ляпнул:

— ...шея станет тоньше, но зато длинней!

Этой репликой он словно напомнил о себе, совсем отодвинутом в сторону. Зал ответил смехом, однако не таким дружным, как бывало раньше.

Сафонов, пережидая смех, слегка понурился, затем вдруг вскинул голову и решительно воткнул палец в переносицу. Смех постепенно убыл, установилась выжидательная тишина.

— Федор Иванович, — ласково обратился Сафонов, поворачиваясь к столу президиума, — вот вы всякие стишки, словечки, прозвища! Кто-то там у вас Нетерпеливый, кто-то Канадец и даже Американец! Но сами-то! Ведь вы же... вы же ну прямо агрессор! Захватили чужую территорию...

Договорить ему не дали. Грохнул такой дружный смех, что из коридора в двери заглянуло несколько изумленных лиц. Зал раскачивался от хохота. У Мшарова от прилива ненависти потемнело в глазах, он стиснул зубы. Никто и никогда не осмеливался лепить ему обидных прозвищ. Он — мог, а ему — не смели. Ну, может быть, исподтишка, за глаза, и вякнет кто-нибудь, но чтобы так вот открыто... Страдая от жгучего унижения, Федор Иванович косил по сторонам глазами. Он видел: секретарь обкома, смеясь, что-то говорил Ивакину и мотал головой от удовольствия. Тоненько, взахлеб, заливался чрезвычайно довольный Кандыба. Несколько раз Кандыба вытер рукавом глаза. Изнемогая, он стонал: «Ой, умру!» Мшаров понимал, что в этом обвальном хохоте соседи вымещали все свои многолетние обиды. Почти каждому из них Мшаров досаждал обидными кличками и едкими репликами на совещаниях, многих обозлил своей пробойностью, когда, расталкивая слабых председателей авторитетными плечами, забирал себе в «Прогресс» весь скудный районный дефицит. И вот обрадовались, развеселились!

Ободренный внезапным успехом, Сафонов возбужденно продолжал:

— Что же мне теперь на вас, Федор Иваныч, в ООН жаловаться? — Новый взрыв хохота. Сафонов улыбнулся сам. — Прошу вас все-таки освободить захваченную территорию, Федор Иваныч. А иначе... иначе вот возьму и пущу туда свои комбайны. Чья это земля? Наша. Значит, и хлеб там наш.

У Мшарова ломило зубы. Голь, нищеброд, корову нечем привязать! На кого замахивается? Что, ровней себя почувствовал? Рано, ох рано!

Постепенно затихая, участники совещания с довольным видом отдувались. Повеселились славно!

Наконец Ивакин решил избавить Мшарова от унижения.

— Все у вас? — спросил он Сафонова и показал, чтобы садился.

Сунув листочки в карман, Вадим Петрович хотел уйти, его задержал секретарь обкома. Он спросил, как выполняются «Красным пахарем» обязательства на этот год по молоку. «Вот это дельно, — одобрил Мшаров. — А то разлился... соловей!»

Будничный вопрос остудил Сафонова. Скатываясь со своих высот, он потер лоб, припоминая, и снова полез в листочки. Дернул один... не тот. Еще один... ага, тот! Колхозники «Красного пахаря», сказал он, еще раз подсчитали свои возможности. Прежние обязательства колхоз выполнит досрочно. Сверх же плана «Красный пахарь» сдаст еще... словно боясь ошибиться, Сафонов заглянул в листочек и назвал неслыханную цифру.

Небольшое остолбенение в зале, тишина, затем все громче затрещали аплодисменты. Мшаров медленно поворотил голову в сторону трибуны. Не ослышался ли он? Однако Сафонов спокойно собрал свои листочки и пошел вниз. Федор Иванович заложил палец за ворот кителя. Ему казалось, что глаза всех снова устремлены только на него.

Последние слова Сафонова взволновали и Степана Степановича. Потеху тимофеевского председателя над Мшаровым он пережил болезненно. Так измываться над заслуженным человеком! Ну, пошутил немножечко Федор Иваныч, вставил какой-то там стишок. Что, теперь уж старику и пошутить нельзя? Молод еще обижаться!.. Но цифра обязательств словно ударила по темечку. Степан Степанович разнял и долго укладывал на коленях руки. Трудно становится старику убегать от молодых. Догнал Вадим Петрович недосягаемого Мшарова. Напрасно Федор Иванович издевается над ученостью городского агронома. Сейчас даже доярка под корову с книжкой садится. Без образования нынче недалеко ускачешь. Ну, завел в колхозе ателье мод, ну, отгрохал теплицу, попал в «Правду» — натешил надменное сердце. А додуматься, чтобы любая доярка чувствовала себя как бы участницей в прибылях колхоза, ума не хватило. А Сафонов именно этим зацепил своих колхозников за интерес. Мшаров, правда, обозвал его и даже что- то «капнул» Барикову для его зеленой папки, однако кто смеется-то последним? Результат-то... вот он!

Провожая Сафонова с трибуны, Геннадий Иванович бил в ладоши азартней всех. Он стоял и подбадривал зал: громче, громче! Поймал проходившего мимо Сафонова за рукав и что-то долго с улыбкой ему говорил. Затем председателя «Красного пахаря» притянул к себе секретарь обкома, тоже очень дружелюбно. Сафонов, склонившись, слушал, что ему говорилось, смеялся, кивал.

Федор Иванович продолжал сидеть в президиуме монументом, но он все видел и переживал. Осадить следовало шустрого Американца, поставить на свое место. Высоко берешь, но мы повыше, Видали — ступеньку ему подставили! Еще посмотрим, чей шаг шире. Силен ты стал, а мы все-таки сильней. Не радуйся, до Мшарова не так легко достать... Пропустив два выступления, стал писать Ивакину записку: прошу слова. Безжизненной рукой он как прессом придавил блокнот, левой с треском выдрал лист.

Геннадий Иванович предоставил ему трибуну без всякой очереди.

В том, как Мшаров выбирался из-за красного стола и грузно, вперевалку, шел к трибуне, чувствовалось обещание значительного. Все насторожились — уж Мшаров зря не вылезет. Затаилась и тревожно вытянулась в президиуме Аннушка. Ей тоже было обидно, что какой-то там «Красный пахарь»... Степан Степанович осторожно тронул челочку и кашлянул в ладошку.

С высокой трибуны Мшаров уверенно, вождем глянул в зал. Его здесь знали все. Многие годы «Прогресс» был знаменем района, на него равнялись, за ним тянулись. В тяжелые времена во многих колхозах сидели впроголодь, а у Мшарова нет. Другие артели еле содержали сами себя, а «Прогресс» сдавал, да еще как сдавал: и за себя, и за соседей, где растаскивалась солома с крыш. Люди во сне видели— уйти бы в «Прогресс», к Федору Ивановичу, на сытное житье. Ребятишки босоногие знали имя Мшарова, где ни спроси. Так как же было вытерпеть мшаровскому сердцу!

Сразу возражать Сафонову он не стал. Много чести! Дождавшись полной тишины, Федор Иванович повел речь о скромном председателе колхоза имени XVII партсъезда, куда сегодня Ивакин возил секретаря обкома. Сидит тот в своем гнилом углу, словно сирота, ругать его ругают исправно, а слова доброго никто не скажет. А между тем земли там — не сравнить с кандыбинскими: сплошной суглинок. И все- таки даже на них колхоз взял по 180 центнеров картофеля и по 19 центнеров зерна. И это в нынешних условиях! Героизм, другого слова не подберешь. А между тем ни у Барикова в докладе, ни в выступлениях других ответственных товарищей об этом ни гугу. Видимо, плохо тамошний председатель умеет принять гостей!

В зале раздался смех, в двух или трех местах захлопали в ладоши, но быстро стихли. Мшаров, удовлетворенно отдуваясь, пережидал. Так, походя, он отомстил за все свои сегодняшние обиды. А то... Пусть знают. На Мшарове еще рано ставить крест!

Он сделал движение уйти с трибуны, но будто только- что вспомнил о таком пустяке, как обязательства колхоза «Красный пахарь». Как бы жалея дерзкого Сафонова, он слегка пожал плечом и сказал ленивенько, раздумчиво, куражась:

— Тут дорогой наш новый секретарь назвал обязательства «Прогресса» по молоку. Хорошие были когда-то для нас цифры. Но мы вот со Степаном Степанычем, — показал, где сидел, одобрительно кивая, Великанов, — мы со Степан Степанычем пораскинули мозгами, подсчитали, и как-то получилось у нас, что мы можем и побольше. Можем ведь, Степан Степаныч?

Великанов, сладко жмурясь, покивал из зала. В «Прогрессе», как и в прошлые годы, обязательства брались не на последнем пределе: кое-какие резервы оставлялись. Мало ли что могло случиться! Вот сейчас и пригодились эти резервы.

Мшаров бросил в зал новую цифру обязательств — в полтора раза больше прежней. Сказал и спохватился: ох, полегче бы надо! Цифра в самом деле прозвучала оглушительно. Ойкнула какая-то доярка в первом ряду и смутилась, прикрыла рот рукой. С обеих сторон ее толкали: «С ума сошла, дурная!» Сафонов, переваривая услышанное, поджал губы и значительно покачивал головой.

Остолбенение зала подавило запоздалое мшаровское раскаяние. Федор Иванович усмехнулся победителем: любил быть недосягаемым.

— Вот так, — сказал он и пошел на свое место.

Вмиг потускнел очкастенький агроном, разом поблекли все его успехи по сравнению с «Прогрессом».

В заключительном слове секретарь обкома снова вознес Мшарова: учитесь, товарищи, у Федора Ивановича, вот где настоящий государственный подход!

На обратном пути Степка-Самолет еще отчаянней гнал машину, не отрывал глаз от дороги и говорил:

— Правильно вы его, Федор Иванович. Тоже — хвост задирает! Пусть знает, с кем имеет дело.

Аннушка, убирая с глаз разметанные вихрем волосы, обернулась к угрюмо сидевшим сзади Мшаро- ву и Великанову.

— У меня, Федор Иванович, одна Зорька знаете сколько нынче даст? Да если мы еще наших девчат соберем, поговорим... Но только знаете что, Федор Иваныч? Мне Яков Петрович журнал давал читать. Ведь что только на свете напридумали! В Швеции машина есть, называется «карусель»... Неужели мы никак достать не можем?

Глаза у Мшарова сделались щелками, зашевелились ноздри.

— Еще, может, оркестр вам? На рояле коровам будете играть? Танцы с ними танцевать?

Аннушка обиделась:

— Да что уж вы так кидаетесь-то, Федор Иваныч? И веселиться людям тоже надо. Один раз живут. Не на том же свете!

— Нажрались, да? — рявкнул Мшаров так, что все в машине Вздрогнули. — На веселье потянуло? Забыли уже все?

Степка больно толкнул Аннушку локтем: молчи, молчи...

— Ну, нар-род! — выдохнул Мшаров и отвернулся.

За всю дорогу больше никто не проронил ни слова. Сидели нахохлившись, смотрели каждый в свою сторону. Степка гнал машину бешено. Изредка он взглядывал в зеркальце перед собой, ловил хмурое, замкнутое лицо председателя. Мшаровская брань в колхозе за обиду не считалась. Жизнь Федора Ивановича тоже не сахар. В одиночку бьется человек за общее благополучие. Ну, иногда не выдержит и сорвется. Можно потерпеть...

А Мшаров, сорвав зло на Аннушке, успокоения не нашел. Точила первая общественная плюха, нанесенная ему сегодня на совещании, не выходили из головы обязательства, брякнутые им с трибуны сгоряча. И что за жизнь пошла такая? Нашли тоже грех: заначки. Как будто он их для себя! Сами же потом приехали на поклон: будь добр, сдай еще разок. А из чего сдавать? Откуда брать? С неба? «Мальчишки! — кипел, не переставая, Мшаров. — Что они видели? Что знают? Росли за папи-маминой спиной, пришли на все готовое».

Он сидел с закрытыми глазами, словно дремал, но в груди бушевала буря. «В нас вон стреляли, голову старались проломить... Что-нибудь похожее вы испытали? Сейчас чего не работать: что ни попросишь — пожалуйста. А тогда трактор в диковинку был, вся техника — телега, конь. Суперфосфату, помнится, достанешь, так мужики с лукошками построятся и горстями рассеивают, припудривают поле... А война? Теперь стыд сказать, хлеб корзинами выбрасывают, ни в грош не ставят, а раньше по зернышку считали, ребятишек выгоняли в поле колосочки собирать. Как птички небесные, по колоску несли! И вот по колоску, по зернышку, а и государство прокормили, да и сами не пропали. Изворачивались, одним словом...»

Свой опыт председателя колхоза Федор Иванович ценил тем, что научился умно, тихо обходить законы. Конечно, без законов жить нельзя, но ведь и по законам не прожить! Тут надо... это самое... (пошевеливание пальцами). В каком это году пришел прямо из госпиталя Яков Полухин? Бледный, слабый, на плечах одна солдатская шинелишка. Мать, тетка Дарья, еще сидела. Яков стал приводить в порядок дом. Но хлеб же нужен, хлеб! Сам Яков к Мшарову не пошел — не мог простить за мать. Пришел Степан Степанович.

— Надо помочь парню. На шее у родни сидит. По делу мы перед ним по стойке «смирно» обязаны стоять, а у нас он крошки собирает. Стыдно!

Мшаров потер единственной рукою лоб. Выдать зерна со склада невозможно: каждое зернышко на государственном счету. Но и не пропадать же с голоду фронтовику!

— Ладно, пошли его ночным сторожем на ток. На недельку.

Великанов просиял. Чудесный выход! Не пойманный — не вор. А пропажу зерна с тока легко оформить документом.

Отсторожил Яков неделю колхозное добро, рука не поднималась насыпать хоть в карман и унести домой. Не за это ли самое сейчас страдала мать?

О щепетильности ночного сторожа Мшаров узнал от Великанова. Не хочет Яков воровать.

— Ну, — рассердился он, — губа толстая, брюхо будет тонким!

Но в душе проникся к парню уважением.

— Ладно, пошли его тогда на ферму. При молоке не пропадет.

«Расскажи им, нынешним, как приходилось изворачиваться... пожмут плечами, посмеются. Пацаны же!»

Сгоряча Федор Иванович совсем забыл, что сам он начинал свою артель куда моложе нынешних.

Домой вернулись затемно, при свете фар. Степан Степанович вылез из машины, потоптался:

— А что, Федор, не поздно еще. Зайдем ко мне.

За много лет они настолько привыкли друг к другу, что, кажется, угадывали даже невысказанное. Так и сейчас: понимали, что надо поговорить, прикинуть... придумать что-то надо!

Жил Степан Степанович просторно, большой дом на троих. Обстроился у Мшарова. Жена его приболела, поэтому позднего гостя встретила дочь хозяина, Стеша, некрасивая, вечно хмурая, ошалелая от запойного чтения. Окончила Стеша техникум, работала в колхозе бухгалтером, заочно училась в институте. Толковая была девка, умница, в отца, но родителям горе: осталась в вековухах. От книжек, дьявол их забери, что ли? Степан Степанович уж и туфли ей добыл какие-то заграничные, не для здешних улиц, и наряды привозил — нет, все побоку, в ящик, в гардероб. Дались ей эти книжки! Федор Иванович Стешу любил и отличал. Лучшего бухгалтера и не надо. При случае утешал Степана Степановича: что же, что вековуха, может, у ней свое счастье в жизни... Из каждой поездки в город привозил ей ворох книг.

Стеша накрыла стол, подала и оставила их одних, ушла к себе дочитывать. В комнатке ее, как правило, допоздна горел свет.

Сели за стол, помолчали. В рот ничего не шло.

Великанову почему-то вспомнилось сейчас настроение сафоновских колхозников. Смотрят весело, смеются. А прежде-то? Но попробуй скажи об этом Мшарову... да он расхохочется. Из настроения, скажет, шубы не сошьешь, в банке оно к колхозному счету не прибавит ни копейки. А вот прибавляет же, как видим!

«Новые люди, новые песни, — думал Великанов, мучительно переживая затянувшееся молчание. — Уж на что Петр Филиппович... Малкина-то он сломал, а перед Сафоновым спасовал: понял, не выстоять. Сходят старые работники, кончается их время...»

Степан Степанович первым не вынес тяжелого молчания:

— Сказку-то Сафонов, про подвиг-то... ловко! Без механизации они действительно зашьются.

Мшаров покосился. К комплексу подъезжает. Да не пойдет он в супрягу к Американцу! Сказал же… сколько можно? Он подцепил вилкой кружочек колбасы, хотел отправить в рот, но передумал, сердито бросил вилку.

— А сколько на этот комплекс угрохать надо?

— Чего грохать? — не понял Великанов. — Денег? — Да какие еще деньги? Время мне важно!

— Времени? — Степан Степанович подумал и честно ответил: — Да за год не управиться.

Мшаров хмыкнул и отвернулся. Сказанул! Обязательства-то надо выполнять уже сегодня. Дернула же его нелегкая за язык! Сгоряча хватил на пленуме, непосильную назвал цифру. Не удержался, сердце зашлось от обиды. Теперь вот сиди казнись. Обратного ходу нет. Будто взлетел человек впопыхах на высоченную вышину и только потом увидел, сколько же донизу, куда лететь вниз головой.

— Все равно же придется, — промолвил Великанов. — Рано или поздно.

— Ты, Степан, на наш век что-нибудь придумай. А уж те пускай все переиначивают по-своему.

Великанов пожалел его:

— Ладно, не горюй. Сообразим чего-нибудь.

— Сообразим... Легко сказать! Сафонов правильно поддел: секрет какой, что ли, придумать для доярок? А иначе где взять столько молока?

Впервые за много лет Федор Иванович не получил никакого удовлетворения от поездки. Там, где всегда славились его успехи, где он любил бывать и привычно восседал, теперь там будут ждать его одни неприятности. Что поднимется, если «Прогресс» не выполнит своих обязательств! «Ну, Малкин-то, скажут, прав. Всю жизнь тянулись—-а за кем? кого догоняли? Кончился Мшаров, новое ему не по зубам, не тянет». Федор Иванович представил Сафонова на трибуне и выругался: «Из-за него, очкастого, все вверх тормашками пошло сегодня!»

Приглашая Мшарова зайти, Степан Степанович держал в мыслях обсудить с глазу на глаз, без посторонних, один укромный тайный план.

— Помнишь, — спросил он, — человечишка тут у нас мотался... уполномоченный, Гранкин? Ну да, ну да, щелконогий! А знаешь, где я его встретил? На базаре, с нашим экспедитором. В коопторге где-то прилепился. Самый, я тебе скажу, для нас сейчас необходимый человек!

Новость изумила Мшарова. Он хлопнул себя по колену:

— Гранкин? На базаре? Тот самый? Ты гляди, где прилепился! А помнишь... был-то? Гром и молния!

— Еще бы! Умирать буду — не забуду.

— Ай-ай... что время-то делает! — Федор Иванович качал головой. — А ты-то его видел?

У него о бывшем уполномоченном остались особенно неприятные воспоминания. В далеком послевоенном сорок седьмом году Гранкин успел «провернуть» выселение именно в «Красном пахаре», когда там председательствовал Великанов. Век бы об этом не вспоминать! Утешением за все пережитое в том году Степану Степановичу служила дальнейшая судьба Гранкина. Изобретательность бывшего уполномоченного, которую он показал на колхозниках «Красного пахаря», через несколько лет вышла ему боком. Для него наступили черные дни. Полинявший, словно побитый молью, Гранкин стал ездить с кинопередвижкой, рассказывать перед сеансами, что бога нет, несколько раз собирал деньги на Осоавиахим. Затем на какое-то время он канул и вот объявился на базаре.

Возвращаясь к разговору, перебитому великановской новостью, Федор Иванович недоверчиво спросил:

— Только чем нам щелконогий поможет? Не пойму.

Степан Степанович с лукавым видом почесал висок:

— Придется еще экспедитора, заразу, пристегнуть. Завтра он как раз с базара деньги привезет. Можно и не заприходовать. Стеше я скажу. Ну, а наличными-то! Купим в городе полтонны или тонну масла, сдадим, и все.

Вон он что придумал!

— Нет, Степан, уж ты меня от Гранкина уволь. Нашел же с кем! Чтобы я и... с этим? Нет, думай что-нибудь другое.

Степан Степанович поморщился:

— Ты думаешь, мне самому с ним сахар?

— Ни, ни, ни! — еще решительнее затряс головою Мшаров. — Не с руки мне с этим прощелыгой. Я его еще тогда чуть не убил. И вдруг — теперь! Да это же... Да я лучше пулю в лоб себе! Для меня это легче — знай.

— Понимаю, все понимаю, Федор. Я и сам...

На мгновение Федор Иванович задержал на своем заместителе взгляд. Да, бедному Степану Степановичу тогда прибавилось в голову немало седины!

— Но неужели ты ничего больше придумать не можешь?

Вздохнув, Степан Степанович молча развел руками.

Наступило долгое молчание. Несколько раз Мшаров в ярости скрипнул зубами. Наконец он спросил:

— А райком?

— Райком... — Степан Степанович забарабанил пальцами. — Конечно, если докопаются... Но один-то раз! Уж как-нибудь.

— Подожди! Подожди, Степан... — терзаясь, Мшаров сжал виски. — Но ведь это же... понимаешь?

Глядя ясно и спокойно, Великанов глаз не опустил и не отвел. Наоборот, взглядом досказал все остальное. Конечно, Гранкин с экспедитором базарные пройдохи и связываться с ними не стоит. Но... сами же залезли, сами виноваты! По дружбе Степан Степанович половину мшаровской вины брал на себя.

— Не убивайся, Федор. Постараемся сделать шито-крыто. Один-то раз не заметят.

Трудно вздохнул Мшаров и повесил крупную, перевитую сединой голову. Надо было решаться. Еще хорошо, что нашелся такой выход. Не придется краснеть от стыда.

— Стрелять нас надо. Люди в городе от нас ждут масла, а мы — нате вам!

Вместо ответа Степан Степанович развел руками: дескать, а что иначе делать? Они, конечно, нажмут на ферму. Каждый стакан молока на учет! Что-То и Аннушка обещала... Может, там и масла-то прикупить придется самую малость. Только бы от позора уберечься!

— Но потом, Федор, все-таки надо что-то делать, — высказался Великанов. Он решил воспользоваться минутой и вырвать согласие Мшарова на сдвиги к новому. Тех же соседей взять, Сафонова. Умно поступает парень, кое-что не грех и перенять. Что из того, что молодой? Главное, голова варит. Толку-то надуваться спесью? Себе дороже выйдет.

Затевая сейчас разговор, Степан Степанович брал

в расчет, что Мшаров отмяк, расслабился. В другое время к нему с этим не смей соваться.

У Мшарова, свалившего с души такую тяжесть, уже не оставалось сил ни спорить, ни ругаться,

— Ладно. Там посмотрим.

Он поднялся. Великанов пошел проводить.

— Иди, Федор, спи, не мучайся. Выкрутимся.

На улице они постояли. Далеко на окраине слышался высокий Степкин голос. Удивительно умел он петь задушевные проголосные песни. Видимо, Аннушка приехала и сразу побежала на ферму проведать — Целый день не была. Степка, конечно, увязался провожать. Ишь заливается!

Степан Степанович заслушался. Мшаров стоял мрачный, ему было не до песен. Великанов сказал:

— Ты не думай, у Сафонова сейчас тоже головы ломают. Что ты! Ихние возможности я знаю хорошо. Как они думают вытянуть такие обязательства — ума не приложу! Так что осенью еще посмотрим — как бы и они без двух не сели.

— Постой, Степан... — У Мшарова голова была занята своими соображениями. — Ты завтра же, прямо с утра, езжай в область. Зачем? А вот слушай. Иди на пивзавод, к директору. У них там отходы остаются, барда. Им самим она не нужна. Договорись: пусть отдают ее нам.

— Гос-споди! — изумился Великанов. — Нам-то она зачем?

— Барда хорошо гонит молоко. Для коров она — первое дело.

Степан Степанович с сомнением покачал головой:

— Думаешь, выкрутимся за счет барды?

— Да не-ет! — Мшаров с досадой дернул головой. — Барда мне для Ивакина нужна. Понял? Снова не понял? А и балда же ты, Степан! Пойми, это не Петр Филиппович. Он сразу сунется: откуда вдруг столько молока взялось? А мы ему — раз! — вот откуда.

— Так, так, так... — зачастил Степан Степанович, мелко мигая.

— Нам же только один раз проскочить, — продолжал растолковывать Мшаров. — Барда им отведет глаза. Пусть даже опыт изучать возьмутся!

— Так, так, так! — Уже осмысленней зачастил Степан Степанович. — Умно! Ловко! Только вот гонять за этой бардой... ближний свет! Да и машин сколько потребуется.

Мшаров вконец расстроился:

— Дурак ты, что ли, Степан? На черта она мне сдалась, эта барда! Снарядим одну машину, пусть несколько раз покажется, мазнет по глазу кому нужно. Лишь бы видели, лишь бы говорили!

Мшаровский замысел наконец полностью дошел до заместителя. Великанов восхитился.

— Ну, Федор... голова!

И все-таки спал в эту ночь Мшаров неспокойно.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Комбинацию с покупкой масла Степан Степанович целиком взял на себя, Мшаров в это дело не совался.

Человек достаточного опыта, Великанов ставил себя на место того, кому положено интересоваться сводками и цифрами. Скажем, тот же Ивакин ждет не дождется сводки из «Прогресса» за первый месяц. «А ну-ка, как там у Мшарова делишки? Наобещать-то старик наобещал...» Но тут еще надо взять в расчет что сейчас зима, прижимисто с кормами, молочной речки быть не должно. Следовательно, прибавлять нужно с умом, чтобы не кинулось в глаза. А уж весной грохнем!

Несколько дней Степан Степанович пропадал в городе, встретился с кем нужно, естественно, не поскупился на расходы. С непривычки сердце ёкало: обманываем же! Но все сошло благополучно: масло купили, сдали за молоко, получили на руки документы. Из города Великанов вернулся именинником. Не так уж все сложно, как казалось. Да и боялись зря...

— Дорого стало? — спросил Федор Иванович.

Умножив в уме, он прикинул расходы на год вперед. Ездить-то за маслом Великанову придется каждый месяц!

— Эдак никаких доходов не хватит! — расстроился он.

Колхозную казну Мшаров привык беречь. Любимой его присказкой было: без копейки нет рубля. Непредвиденные расходы с комбинацией бередили природную бережливость. Выпадали минуты, когда он даже сожалел, что Великанову так легко удался обман. «Черт знает что! Не смотрят, какое масло: из-под коровы или с прилавка!»

Он поинтересовался, как отнеслась Стеша Великанова к растрате незаприходованных денег. Степан Степанович успокоил. Деньги, правда, немалые, но брать из кассы «живыми» приходилось и раньше. Степан Степанович, забирая базарную выручку, просто заявил, что надо. Допытываться Стеша не стала.

— Щелконогого-то видел? — полюбопытствовал Мшаров.

С кислым видом Степан Степанович пожал плечами: дескать, что за вопрос? Через Гранкина он в основном и действовал. У того оказалась бездна знакомцев на разных базах и складах. В этом мире бывший уполномоченный плавал как рыба в воде. Мшаров, привыкший учитывать в хозяйстве всякую мелочь, невольно подумал, что ловкому человеку можно прославиться, удачно демонстрируя свои успехи лишь на бумаге. Вот сейчас: взяли в одном месте, сдали в другое. Переложили из кармана в карман. А в государстве-то что прибавилось? Ничего. Но по бумагам — прибавилось! «Сколько так вот валим мимо рук. Удивительно, что у нас еще остается на прожитье!»

Доярки, как и обещала Аннушка, показывали чудеса. Соревнование с соседями их тоже взяло за живое. Нельзя было осрамиться «Прогрессу»!

Великанов угадал правильно: на своем верху Ивакин постоянно интересовался, как выполняются повышенные обязательства. За зиму «Прогресс» набрал разгон, с наступлением тепла его показатели пошли круто вверх. Больше всего Геннадия Ивановича радовала устойчивость роста: «Каждый месяц хоть немного, а прибавка. Так и должно быть, ради этого и работаем!»

Возвращаясь к поездке в «Прогресс», Геннадий Иванович вспоминал умницу Полухина и чудаковатого Малышева. Конечно же, без них Мшаров едва ли справился бы со своими обязательствами. А сейчас... настоящая молочная река! Зная мшаровскую скупость, Ивакин все же посоветовал сельхозотделу заняться опытом «Прогресса».

— Да я уж тоже думаю, — без всякого энтузиазма отозвался Бариков. — Но только разговаривать-то с Федором Иванычем! Он же, знаете...

И точно ни о какой дележке опытом Мшаров не захотел слушать.

— Отстань! — сказал он Барикову. — Потом. Не до тебя сейчас.

Звонок заведующего сельхозотделом раздался в самую неподходящую минуту. Мшаров с Великановым, словно заговорщики, ломали головы над тем, как отвести беду. До последних дней все вроде бы шло лучше некуда. И вдруг раздалось первое ворчание грома. Гроза подкрадывалась с совершенно неожиданной стороны. При окончательных итогах оказалось, что «Прогресс» перевыполнил даже повышенные обязательства. Цифра получилась столь ошеломляющая, что Мшаров испугался. Зачем столько?

— Так кто же знал! — сокрушался Степан Степанович. Он боялся признаться, что последний раз в город не поехал, поручив все экспедитору, а тот, бестолковый черт, пожадничал и купил масла с «походом».

Самая ближайшая задача заключалась в том, чтобы в сводку не попало молоко, которое поступало с фермы. (Доярки, не догадываясь ни о чем, продолжали добавлять и добавлять.) Степан Степанович уже распорядился задержать молоковоз. Совсем уж несуразная получится цифра!

В это время и позвонил Бариков. Бросив трубку, Федор Иванович выругался и посмотрел на телефон, как на заклятого врага.

— Зря ты с ним так, Федор, — заметил Великанов.— Ты думаешь, он отвяжется? А вот увидишь! Еще и самого черт принесет.

Мшаров мрачно ухмыльнулся:

— Пусть приезжает. Мы его вон... к Суржихе сплавим. Она ему стол накроет — хоть вся земля сгори! А вот если... — и, не договорив, показал пальцем в потолок.

Покачав головой, Степан Степанович шумно вздохнул. Да, с Ивакиным сложнее. Его на «мягкую посадку» не возьмешь.

— Ты вот еще что, Степан, — напомнил Мшаров. — Бумаг, я гляжу, у нас на ферме много развелось. Что надо и чего не надо — все пишут. Зачем? Потерять их куда, что ли? Не надо нам этих бумаг. Ну их!

Одобрительным знаком Степан Степанович отметил ценность указания. Правильно и очень вовремя! Если что... скрупулезная полухинская отчетность может сильно повредить, В прошлый раз Ивакин засек даже такую мелочь, как сбой надоев из-за электричества.

— А как у Американца? — спросил Мшаров.

Жила в нем тайная надежда, что Сафонов опростоволосится со своими обязательствами. В самом деле, куда столько загнул? Однако Великанов сказал, что соседей спасла жирность молока. Обычно государство, принимая у колхозов молоко, устанавливает так называемый базисный процент жирности, — скажем, три процента. Из расчета базисной жирности засчитывается и количество сданного молока. В «Красном пахаре» жирность молока всегда была намного выше базисной — чуть не до шести процентов. (Да, помнил Великанов, каким молоком славились коровы в его бывшем колхозе.) Когда в «Красном пахаре» подбили итоги хозяйственного года, сделали перерасчет, оказалось, тютелька в тютельку. Умел рассчитывать очкастенький агроном!

Новая удача соседей расстроила Мшарова еще больше. Как просто вывернулся Сафонов! А тут...

— Что же будем делать? Куда это проклятое молоко девать?

Степан Степанович завел глаза под лоб.

— В город, в ясли какие-нибудь отвезти?

— Так они у тебя и возьмут без документов! Оформлять же придется. Сразу все и вылезет.

Великанов покивал. Действительно, избавиться от лишней продукции не просто. Хоть в речку лей!

Он попросил на раздумья денек-другой. Мшаров выругался. Наказание, а не жизнь! Мало молока — плохо, излишки — еще хуже...

— Я что-нибудь придумаю, — успокоил его Великанов.

Через два дня он зашел и сообщил, что дело сделано. Молоковоз отъехал из деревни, свернул с дороги в сторону, замаскировался в кустах и спустил молоко в речку. Как говорится, все концы в воду.

— Ты с ума сошел! — испугался Мшаров. — Ты же всю речку забелил. Картина на весь район.

— Успокойся. Ночью сделали. Никто не видел.

— А кто шофер?

— Свой, — неохотно ответил Степан Степанович — Не беспокойся.

— Но — кто, кто?

— Да тебе-то какая разница? — упорствовал Великанов.

— Да ты что, Степан? Или я уже не хозяин? Должен же я знать!

— Ну, Брякин, Брякин...

От изумления Мшаров даже откинулся:

— Ну, Степан. Соображения в тебе, я вижу... Нашел кого! Он же нас теперь за горло знаешь как возьмет!

— Не возьмет. У меня есть на него управа. Не беспокойся: есть, есть. Будет молчать.

Мшаров с недоверием покачивал головой. Что за рычаги такие у заместителя? Чем он держит Бряки- на в узде?

— Ну, смотри, Степан...

— Кого другого посвящать — опасно. А этот у меня на крючке. Ты не беспокойся: твоих тут дел нету. Я с ним сам!

Опасения Мшарова подтвердились. Язык Брякин не распускал, но выгоду из этого стал выжимать немалую. От бензовоза он отказался навсегда, потребовал себе новую машину, на ночь не ставил ее в гараж, а оставлял дома. В колхозе было правило: косить траву для личного скота можно только после августа, управившись с общественным покосом. Брякин же покашивал в любое время, и на это приходилось закрывать глаза.

— Черт с ним, — не вытерпел однажды Мшаров. — Вот заметет его ГАИ, выручать я его больше не буду.

Утешение было слабое. Лишив Брякина водительских прав, Мшаров лишь ссаживал его с машины. Но насовсем-то с глаз его не турнешь. Вот накачал себе свидетеля на шею!

Осенние тревоги Мшарова не проходили. Сначала он был рад, что главная беда лишь замахнулась на него и отступила. Но с некоторых пор он стал с подозрением посматривать на Барикова. Заведующий ничего не говорил, не намекал, но в лице, в повадках у негр появилась некая глумливая усмешливость. Он один не восхищался успехами «Прогресса», словно понимая скромность Мшарова, который всячески отмахивался от незаслуженных почестей. Федор Иванович терялся в догадках. Неужели что-нибудь пронюхал? Великанов его успокаивал: не знает он Барикова, что ли? Тому любой мшаровский успех — кость в горло!

А Бариков на самом деле недоумевал, каким образом «Прогресс» вдруг так поднял удои. Он знал о мшаровской практике «заначек». Но не столько же! Барда? Неужели уж такое могучее средство? Что-то не верилось... Ивакин постоянно восхищался Яковом Полухиным и Малышевым. Но что за средство и они могли придумать? Как-то, звоня в «Прогресс», Бариков попал на Великанова. С этим можно было разговаривать совсем иначе. Степан Степанович, в отличие от Мшарова, разговоров об опыте не избегал, наоборот: сам позвал приехать и посмотреть. «Жди», — тотчас сказал Бариков. Сначала он хотел нагрянуть целой группой и поручил Алевтине Трифоновне подобрать специалистов. На следующий день Бариков остыл. Зачем ему эти специалисты? Зачем вообще копаться? Поедет он один — так лучше, удобнее, никто мешать не будет. Встретил его сам Мшаров: слегка обиженный. «Что-то никак я у тебя доверия не заслужу! Что ж, иди гляди. Скрывать нам нечего!» Даже неловко стало. На счастье тут же, в правлении, зачем-то отиралась Суржиха. Тоже начались обиды: совсем забыл, все мимо, мимо. «Зайду! — пообещал Бариков. — Сегодня—обязательно». А после этого какая уж там ферма! Да и опыт этот самый: если он есть — так никуда не денется, а если его нету — почему именно у него должна об этом голова болеть?

Отдохнул он в ту поездку, как никогда, и, вернувшись, два дня еще отлеживался дома.

Неясные подозрения Барикова не проходили. Слишком уж говорлив, развязен стал самодержавный Мшаров! Чутье подсказывало Барикову, что дело тут не чисто, но он до поры до времени помалкивал. Копаться в головокружительных успехах знаменитого колхоза никому не приходило в голову. К славе Мшарова привыкли. Такой человек не бросает слов на ветер. Любая тень сейчас, да еще без доказательств, выглядела бы кощунством: все равно что во время праздничного молебна объявить себя безбожником.

Удерживало Барикова и еще одно соображение. Дутые цифры случалось выкладывать и прежде, причем об этом знало руководство, даже поощряло. А вдруг и теперь Ивакин тоже что-то подозревает, но сознательно не хочет видеть? Это следовало осторожненько проверить.

Кроме того, самому Барикову успех «Прогресса» обещал одни выгоды. За невиданные показатели полагался и невиданный почет всему району. Наградами в таких случаях никого не обойдут.

И награды действительно прочились, особенно щедро на «Прогресс»: опять переходящее Красное знамя, опять первая премия, но на этот раз еще и ордена, медали, звания. Подведение итогов и вручение наград в нынешнем году было проведено с необыкновенной пышностью. Таких успехов еще не бывало в области.

Лавина почета не радовала Мшарова. Украденное счастье мучило его, он стал суетлив и пользовался всяким случаем, чтобы избежать появления на людях. Особенно ему было неловко смотреть в глаза Ивакину. Он испытывал стыд, как перед обыгранным простаком. А тот, как бы извиняясь за свое охлаждение к «Прогрессу», изо всех сил старался загладить вину перед знаменитым председателем. Чувствовал: в тот раз, на совещании, Мшаров крепко обиделся на него. Геннадий Иванович признавал свою ошибку. «Что за перекос, в самом деле? Почему с таким наслаждением стремятся на людях «снять стружку» именно с передового человека? Обязательно надо выискать и на солнце пятна! А ведь Мшаров был прав, когда требовал покончить с обезличкой в распределении транспорта. У других до тока километра полтора, а у него — до двадцати... Но какой молодец Федор Иванович, какой рывок, как блестяще закончил год! Все-таки рано списывать старую гвардию, она себя еще покажет. Мшаров, конечно, на достигнутом не остановится — не такой человек. Да и нельзя ему давать топтаться на месте. Райком-то на что?»

Успехи первого года на новом месте приятно кружили голову. Как и ожидалось, показатели района сразу пошли круто вверх. Такое начало вселяло необыкновенную уверенность. Геннадий Иванович лишь усмехнулся понимающе, когда Бариков попытался осторожно остудить его восторги. Он уже досконально знал о многолетней распре заведующего и председателя «Прогресса».

Новый заряд уверенности Ивакин получил на областном совещании. Полянский район уверенно выходил в число передовых. Возвращаясь с совещания, Геннадий Иванович чистосердечно ругал себя за то, что проглядел успехи своего лучшего колхоза. Признаться, мшаровские показатели застали его врасплох. «Проклятая текучка, — думал он, закрыв глаза и покачиваясь на сиденье. — Зарываешься с головой в сиюминутные проблемы. На то, что брезжит впереди, нет времени кинуть хотя бы мимолетный взгляд. Отстал, отстал, погряз в мелочах. А — руководитель! Стыдно...»

Осень сменилась ненастьем, затем ударили первые морозы. Старый год уходил в прошлое. Конечно, громадное хозяйство страны в год, в два не перестроишь. Насчет будущего Ивакин был твердого мнения: нашу независимость обеспечит только индустриальный характер сельскохозяйственного производства. Но временно будут полезны и такие хозяйства, как «Луч» с удачно придуманной кандыбинской затеей. Хотя Кандыбу, видимо, все же пора «снимать с дежурства». Рисуя себе будущие успехи, Геннадий Иванович подумывал: а не слить ли «Луч» с кем-нибудь из соседей? Сафонов затевает большой свиноводческий комплекс и от пополнения, пожалуй, не откажется. Но не вывести ли на новую ступень мшаровский «Прогресс»? Ивакину крепко запал в память разговор с Яковом Полухиным. Как Яков знает этот живой природный агрегат на четырех копытах под названием корова! Почему бы «Прогрессу» не специализироваться на молоке, но только стать современным индустриальным предприятием? Все пока что упирается в косность председателя. Федор Иванович слишком привык к тому, чего достиг, словно к старому удобному халату. А какой простор сейчас человеку с его хваткой, с его опытом!

Решив добиться своего, Геннадий Иванович позвонил в «Прогресс» и пригласил Мшарова для разговора.



Вызов в райком без всякой видимой причины заставил Мшарова поволноваться. «Неужели что-нибудь копнули?»

Подозрение было на Брякина. Не попало ли что-нибудь с его языка в зеленую папку Барикова? Оттуда уж не вытащишь... Степан Степанович возражал: какой смысл Брякину болтать? Только себе вредить!

Прежде каждая поездка была для Федора Ивановича как бы знаком отличия, признанием его особенного положения. С ним часто хотели посоветоваться, о многом очень важном он узнавал раньше других, и многое, что потом спускалось для исполнения колхозам, рождалось наверху с его участием.

В машине он забрался на заднее сиденье, и Степка-Самолет понял, что к дорожным разговорам Федор Иванович не расположен.

«А что? Если оглянуться-то как следует... В каком это году хлеб брали у баптистов? У них зимой снега не допросишься, а тут — хлеб! И все же взяли. Правда, под наганом пришлось брать, но взяли, спасли республику от голода, подперли молодое государство. Теперь это все уже сама история... А колхозы? В первую зиму, чтобы не замерзнуть в шалаше, потребовались теплые вещи. А где было взять, на какие шиши?

Но голь на выдумки хитра! Стали вязать метлы, делать деревянные лопаты — и в город, на базар. Копеечная была выручка, а извернулись, встали на ноги. Да и потом...» Мелькнула мысль: «Если вдруг и вскроется... есть что бросить на весы. Еще какая тарелка перетянет!»

И все же в кабинет Ивакина он вошел, готовый к самому плохому.

Увидев его, Геннадий Иванович радостно раскинул руки, пошел навстречу и заключил в объятия. У Мшарова отлегло. Если что... не стал бы человек так притворяться. Зачем?

Почтительно поддерживая Мшарова под локоть, Ивакин проводил его до кресла, усадил и только тогда сел сам.

На рабочем столе секретаря райкома Федор Иванович увидел, счеты, обыкновенные конторские счеты, и нашел возможным пошутить:

— Что это как счетовод какой-то?

— Считать много приходится, — признался Ивакин, быстро прибирая на столе.

«Больше, что ли, некого заставить?» — подумал Мшаров, но промолчал.

В ожидании начала разговора пролегла длинная пауза.

Оказалось, тревожился Федор Иванович напрасно. Секретарь райкома завел с ним речь издалека, с подходами:

— А мы вас женить хотим!

— Что ж, если невеста есть... — осторожно ответил Мшаров.

— Да есть. Неважная, правда, но... Жена-то мужем красна!

— Это так, — согласился Федор Иванович, все еще не понимая, куда гнет Ивакин.

— Кандыбу я вам сватаю. Вернее, «Луч», — объявил Ивакин. — Большущее дело можно начать, Федор Иванович! Берите-ка его на буксир и — до своего уровня. Сколько можно ему прозябать? Думаю, вашей головы хватит и на него. Досадно, в самом деле. Возможности у них такие же, как и у вас, но — показатели-то? Даже сравнивать смешно!

Он долго развивал свою мысль о комплексе. Специализация позволит Мшарову не разбрасываться по мелочам. Выгода явная! «Помешался на своих масштабах! — думал тем временем Мшаров. У него пропали последние остатки настороженности. — Нет уж, кто придумал эти комплексы, тот пусть их и строит. А у меня и без того забот по горло».

— Мясо, мясо стране нужно, Федор Иванович, — озабоченно сказал Ивакин. — Читали постановление? Двадцать миллионов тонн в год! Цифра!

Мшаров заметил:

— Государству, Геннадий Иванович, дешевое мясо нужно. Дешевое! Вот в чем загвоздка.

— Так разговор о чем? Смотрите. — Ивакин подтянул счеты, ловко сбросил костяшки на одну сторону. — Скажем, сколько вы держите свинью на откорме?

Свинью? — удивился Мшаров. — Да не держу

я ее, иди она к черту! Она же съест меня. Пробовали уже. Себе дороже выходит.

— Ну, хорошо, хорошо. Бычка возьмем… Сколько?

— Н-ну... сколько? Да года три.

— Совершенно верно. Тысяча дней, если быть точным. А в комплексе — щелк на счетах — четыреста. В два с половиной раза меньше! Да к тому же он и весит там в два раза больше. Как, есть разница?

Федор Иванович туповато уставился на счеты.

— Что-то уж больно... того... многовато.

— Счет точный, Федор Иванович, без обману. Вы дальше смотрите. Как вы думаете, сколько у вас сейчас на центнер говядины тратится? Да заодно уж и на центнер молока?

— Чего тратится? — не понял Мшаров.

— Обыкновенного труда. Человеко-часов.

«Опять он свою науку... Вот далась она им!»

— Спросить надо. Я спрошу.

Геннадий Иванович усмехнулся, словно прочитал его мысли.

— Не надо упрашивать. Все известно. Вот,— и он так ловко принялся кидать костяшки, словно век этим занимался,— подсчитано, что даже в «Прогрессе»... а вы наш маяк, наша гордость, наша слава!.. подсчитано, что даже у вас на центнер говядины уходит больше пятидесяти человеко-часов, а на центнер молока, где вы особенно сильны, где вы герои,— десять. Как, по-вашему, хорошо?

Сбитый с толку, Федор Иванович таращился на откинутые рукой Ивакина костяшки счет.

— Н-ну... неплохо, наверное.

— А теперь гляньте, что на комплексе. Говядина — щелк опять на счетах — чуть больше семи, молоко — меньше двух человеко-часов. Вот какая арифметика, Федор Иванович! — и торжествующе посмотрел на Мшарова.

— Это кто же так все сосчитал-то?

— Наука, Федор Иванович, все она.

Усмехаясь, Мшаров помотал головой:

— На бумаге все ловко получается. Теперь ты меня послушай. Ладно? Я этой вашей науки на своем веку знаешь сколько перевидел? Во! — и показал рукой выше бровей. — Каракумы видел у меня? Про ГЭС слыхал? А сколько, думаешь, мне все это стоило? Битый я уже, Иваныч, тертый... Теперь ячмень возьмем. Предлагают мне одно время сеять сорт «ко- ханский». Ну, то есть как предлагают? Заставляют! Вызвали: сей, и все! По науке вроде сплошная выгода. Тоже так же вот, на счетах... Уперся я. У меня и «черниговский» родит так, что лучше не надо. Не полегает, коси как хочешь. А кое-кто сдался. И что ты думаешь? Поди-ка спроси — что у них с «коханским»? Слезы. А у меня порядок. Беру по сорок рублей с тонны! Вот как твоя наука на это смотрит, разве мало?

Уступая напору Мшарова, Геннадий Иванович поднял обе руки:

— Кто спорит? Много. Даже очень много! — И вдруг хитровато поманил Мшарова поближе: — Но почему ты, Федор Иванович, за эти свои сорок рублей уцепился? Дальше-то почему не смотришь? Если с умом-то подойти... смотри: возьми ты эту самую тонну ячменя и перегони ее в бекон, в свинью вгони! Знаешь, сколько сразу возьмешь? Не поверишь; сто сорок рублей! — И смотрел на Мшарова, словно исследовал: неужели и теперь не убедил? — Обидно, Федор Иваныч. Миллионы под ногами валяются, а нам нагнуться лень!

— Ну, это ты зря. Если бы валялись... и за копейкой бы нагнулись.

— Валяются, валяются, Федор Иваныч!

— На бумаге они валяются, а не под ногами. И та же свинья или корова ваших бумаг не знает, не читает. Она знай себе жрет, и все.

— Ну... жрет! И пускай. Ей и положено. Зато... Масштаб, масштаб не забывай, Федор Иваныч!

Погасив усмешку, Мшаров принялся доказывать:

— А вы подумали о том, что скотина гулять должна? Дышать ей надо? А в вашем комплексе небушко-то бетонное. Она и тепло любит, а в ваших хороминах сыро будет, холодно. Морозы у нас знаешь какие?.. И вообще! — Мшаров слегка расстроился. — Железа в ваших комплексах много. И куда столько! Скотине там неуютно. Попробуй-ка приучи ее к железу! Не трактор же. Она к человеку привыкла. Да и мало ли чего другого? Еще раз говорю, Иваныч: не горячись, послушай старика. На бумаге все гладко, на то она и бумага, а как к делу подойдет — наплачешься.

Ивакин расстроился, встал из-за стола.

— Федор Иваныч, ты постановление хорошо читал? Так как же ты собираешься в гору лезть? Какой дурак строит новое здание на старых балках, если они уже век стояли? Ей-богу, зло берет. А ведь умный человек!

Слова секретаря райкома заставили и Мшарова огорченно закряхтеть. Как еще с ним говорить? Ты ему — слово, он тебе — десять.

— Я гляжу, постановления ты одним глазом прочитал, Иваныч. Извини уж за прямое слово. А ты глянь-ка в него как следует! Там прямо сказано: мелкие фермы не разорять. Значит, люди головой соображали: а ну не выйдет с комплексом? Ты думаешь, там, — ткнул в потолок, — дурнее нас сидят? Что же мы с тобой выше головы-то прыгать станем?

— Фе-едор Иваныч! — укорил его Ивакин. — Да кто же вас собирается разорять? Чудак вы человек! Просто мы все хотим, чтобы вы были на... этом... на должном уровне. Вы думаете, мы не гордимся вашими успехами? Вы для нас действительно маяк! Но будьте маяком и в этом!

Мшаров потупился: не было ему сегодня радости от похвал. Но отплатить за доброе сердечное слово хотелось.

— Ты вот что, Иваныч... Я понимаю: парень ты молодой, горячий, все тебе хочется поскорей. Но в нашем деле... знаешь!.. с горячки развернешься, да как раз себе же по лбу и засветишь. Или ты думаешь, я не был молодым? Ого! Тоже, бывало, наплануешь, наплануешь — все вроде хорошо, а сунешься делать — мордой в грязь. Помню: время давнее, тебя, пожалуй, еще и на свете не было. Тоже — голова горит, всю землю, кажется, переверну. И обуяла меня жадность. Прямо трясусь, как вот ты сейчас. Шибко мне захотелось схватить больше, чем сама земля дает... У нас тут — ты уже, наверное, знаешь — земля траву дуром гонит. До революции от нас сено в Москву возами отправляли, на Сенном рынке продавали. Ну, а мне этого мало, побольше надо. И что же? Начал я, дурак, распахивать луга. Только потом за голову схватился. И ты думаешь, чему-нибудь я научился? Как был балдой, так и остался. Уговорили меня потом еще мелиораторов пустить. И вот теперь сижу и вспоминаю нашего Маркела Семеныча. Едкий был дед. Говорил он мне: «Ты, говорит, кто — Кирюшка-дурачок? Да кто же на луга плуги пускает?» Еще меня и по лбу казанками постучал. Но разве я тогда мог его послушать? Да и никого бы не послушал! Вот ведь оно как, Иваныч. Слушать надо старых-то людей.

— И все-таки неубедительный пример, Федор Иваныч. Уж извините.

— Смотри тогда сам, — с досадой отступился Мшаров. — Как это: захочешь потом локоть укусить, да не достанешь. Ведь этакое затеваете! Тут иногда в комбайне, в тракторе такой вот винтик поломается — и все, стоишь. А тут... А ну тоже что сломается? Как тогда? Никакой богатырь тебя не выручит!

На все житейские, увесистые доводы старого председателя Геннадий Иванович лишь посмеивался.

— Уж вы, Федор Иваныч... сразу самое плохое. Так нельзя. Если бы да кабы — так мы немногого добьемся.

— А ты хочешь сразу много?

— Будто вы не хотите?

— Хочу, — согласился Мшаров. — Но только не пихай ты меня под руку, не пыхти у меня над головой. Что ты меня, как малого ребенка, за руку ведешь? Слава богу, сам ходить еще не разучился!

Ивакин удрученно уставился в стол, покачивал головой:

— Федор Иванович, вы что: так своим хутором и дальше собираетесь жить?

Сравнение с хуторянами обидело Мшарова.

— Тебе, Иваныч, от моего хутора, по-моему, одна польза!

— Не тесно вам? — спросил еще Ивакин. — Крылышки расправить не хотите? Сейчас для этого самое время!

— Народ смешить неохота, — твердо заявил Мшаров. — Меня тут каждая собака знает, всю жизнь прожил... А то расправишь, как вон Кандыба!

У Ивакина вырвался откровенный вздох сожаления:

— Но, может быть, у вас хоть школу передового опыта открыть? Для доярок, а? Смотрите, как у вас здорово идет!

— Да какая школа! — испугался Мшаров. — Вот еще... Людям сказать... Опыт какой-то выдумали!

Ивакин слушал и посматривал лукаво:

— А с бардой?! Признаться, кое-кто удивлен. Однако результаты-то налицо! А факты — вещь упрямая. Правда, Сафонов ваших доярок хвалит. А я вашего Полухина помню, го-ло-вастый мужик!

— Да в общем-то... — смешался Мшаров. — Всякое там...

Он не находил сил поднять глаза. Мученье, а не разговор!

— Ох, Федор Иваныч, Федор Иваныч! Упрямый вы, извините, как бык. Герой, передовик, маяк, а психология, простите, чуть не кулацкая. Вас ведь кое- кто уже кулаком начинает называть. Честное слово!

Мшаров помрачнел:

— Знаю я, откуда это дует. Умник нашелся! Пусть успокоится, мы тут тоже кое-что читаем. Не такие, может, ученые, как он, но... Он все на заграницу косится, с нее пример берет, а взял бы да подумал, что там у них и что здесь у нас. Им эти комплексы чего не ставить! У них ихний фермер знает одно: земля да скот. И все, больше у него голова ни о чем не болит. Если ему что понадобилось, все сейчас же привезут: и семена, и удобрения, и гербициды, и концентрированный корм. Даже ветеринарную помощь! Потому как называется: агросервис. А у нас? Обо всем надо самому... Да вон в «Луче» спросите. До сих пор чешутся. Но только их Американец вроде снова подбивает. Кандыба ж, он разве что соображает? И снова врюхается. Нашел себе союзника! — Мшаров перевел дух, но успокоиться не мог. — Приехал Тут, наплановал. А то без него не сообразили бы! Развел тут... Кулацкая натура! Пускай утрется. Не дурней его.

— Зачем я вам только сказал? — пожалел Геннадий Иванович, глядя, как он сердится. — Зря, зря вы на него, Федор Иваныч. Он вас ценит, очень ценит. Недавно мы с ним говорили... Ну, а насчет деловитости. Пускай она у него, как вы говорите, американская, зато масштаб, размах-то наш, большевистский. Вот что дорого. Разве не так?

Мшаров поднялся, ногою отодвинул стул. Он был рад скорей убраться с глаз.

— Я в этом плохо разбираюсь. Вы молодые, ученые. Мне за вами не угнаться.

Он тяжело поплелся из кабинета. «Обиделся старик!» — подумал Ивакин.

— Федор Иваныч, но мы надеемся, что вы и по мясу покажете пример!

— За нас не беспокойся, — заносчиво буркнул Мшаров, открывая дверь. — Хуже других еще ни разу не были!


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Из райкома он вернулся разбитым, словно на нем землю возили. Степан Степанович накинулся с расспросами: пронесло ли? Он с отвращением махнул рукой:

— А!..

По некоторым признакам Степан Степанович понял, что пронести пронесло, но сама поездка вышла неприятной. Допытываться он не стал. Захочет, сам расскажет.

Через несколько дней Федор Иванович позвал своего заместителя для совета:

— Садись, Степан. Слушай.

Собрался он в город, к архитекторам, заказывать проект многоэтажного жилого дома для колхозников.

— Я ему уж и место подобрал: как раз где наш шалаш стоял. В каждой квартире... это самое... не балкон, а... как ее?.. лоджия. Ну, лифт, конечно. Хватит нашему брату пешком ходить, на лифтах будем ездить. Чего молчишь, Степан? Не одобряешь, что ли?

«Ловко!» — сразу же оценил Степан Степанович. Новая стройка вызовет жгучий интерес к «Прогрессу». Особенно накинутся газеты. Словом, сооружение этого показательного городского дома в колхозном селе поднимет такую густую «пыль», что она запорошит даже самый подозрительный глаз.

Готовься, Степан, — наказал Мшаров. — Строить-то тебе придется. Но все, что надо, я выбью. Из горла выну! Да нам, я думаю, и так во всем пойдут навстречу.

Рассчитал он все точно. Даже шалаш учел.

Из города Федор Иванович привез готовый типовой проект пятиэтажного дома. Лифта, к сожалению, к нему не полагалось.

— Хотел я девятиэтажку взять, да отсоветовали. Но ничего, девятиэтажка от нас не уйдет!

Пользуясь теплыми днями, в этом же месяце приступили к рытью котлована. Все хлопоты легли на плечи Великанова. Сам Мшаров умело подогревал общественный интерес к необычной колхозной стройке. Как он и рассчитывал, дотошные газетчики линию успеха современного «Прогресса» начинали с исторического шалаша. «Черты будущего»! Подробно писалось планировании квартир и удобствах. Новый дом предназначался для лучших людей колхоза.

Тем временем подошли сроки ежегодного совещания передовиков сельского хозяйства области.

— Степан, — обратился Мшаров к своему заместителю, — съезди-ка за меня. Если что, скажи: заболел. Ну их! Речи, речи, речи. А что толку?

На самом деле ему было неловко. На совещании непременно станут превозносить нынешние успехи «Прогресса» по молоку. Ей-богу, мало было радости от таких похвал!

Ивакин, узнав, что ехать он не собирается, немедленно позвонил, нашел его дома. О недавней размолвке, когда Мшаров ушел из его кабинета, даже не попрощавшись, ни слова, ни намека. Настроение у него, как у именинника, говорит, чуть не поет. Еще бы! Первый год работы — и сразу такие успехи! Сам он на совещание собирался, как на праздник.

Никаких отговорок и жалоб на нездоровье Геннадий Иванович не захотел и слушать. Какой же праздник без главного героя? По секрету сообщил, что председателю «Прогресса» запланировано выступление сразу же после доклада, — так сказать, забойщиком, чтобы задать тон всему совещанию.

— Да и дом ваш, — говорил Геннадий Иванович. — Как он: строится?

Идет помаленьку.

— А почему помаленьку? Может, не хватает чего? Ты не стесняйся, Федор Иваныч. Теперь это дело общее.

— Пока все в порядке, — успокоил его Мшаров. — Если что, я позвоню.

— Звони, звони. Без стеснения. Вчера... или нет, позавчера, один разговорчик у меня был. Большие люди интересуются, Федор Иванович. Запевалой выступаешь, на всю область слышно!

Ничего не поделаешь, пришлось ехать.

Громадные успехи прошедшего года обеспечили председателю знаменитого колхоза устойчивое и становившееся уже обременительным внимание газетчиков, Федор Иванович старался стушеваться, спрятаться за Ивакина, но тот всюду выдвигал его напоказ, в пример другим. «Заболеть бы на самом деле, что ли?» — с тоской подумывал Федор Иванович.

Ивакин вызвался помочь ему составить выступление, зазвал его вечером в свой номер. Запершись, уселись за работу. Начало речи Ивакин советовал построить в форме рапорта о сделанном, достигнутом.

— Я думаю, об опыте сейчас не надо. Не место. Это мы уж потом, между собой поговорим.

Соглашаясь, что не надо опыта, Мшаров подумал: «Помнит, не забывает. А в самом деле сунутся, начнут копать?»

Главным, самым ударным в речи передового председателя Ивакин считал обязательства на новый год. Федор Иванович страдал. Не возьмешь же меньше прежних! Что это он, скажут, с такой горы — и сразу вниз! Подозрительно!

Скрепя сердце, Федор Иванович назвал прошлогоднюю цифру. Ивакин изумился:

— Фе-едор Иванович, бога побойся! Где же рост? Стоять на месте не годится. Ни-ни-ни, не хочу и слушать! Вы что же — эволюции не признаете? Дошли до предела, до потолка? Так не бывает!

Мшаров чуть-чуть прибавил и пообещал:

— Мы еще подумаем со Степаном, посчитаем. В случае чего потом добавим.

Геннадий Иванович записал и снова поднял голову:

— А по мясу? По мясу тоже надо дать пример. Я знаю, у вас возможности большие.

Тут Мшаров заупрямился, и они слегка поспорили. Прижимистость Мшарова Ивакин понимал по- своему. Боясь опростоволоситься, председатель с мужицкой хитростью всегда оставит небольшой запас. Но ведь выступление забойщика, зачин!

Ивакин пообещал, что райком примет специальное постановление, запретив колхозам сдавать скот весом меньше четырех центнеров. «Прогресс» сразу получит перед соседями преимущество: скот у Мшарова, как известно, крупнопородный, мясистый.

— Видите, Федор Иванович, мы вам во всем идем навстречу!

«Сладко поешь!» — подумал Мшаров. Раскусить нехитрый замысел секретаря райкома ему не стоило труда. Если соседи будут раскармливать каждую сдаточную голову до четырех центнеров, то «Прогрессу» придется «убегать» от них еще быстрее!

— А и медвежий же у вас характер, Федор Иванович! Никак вас не вытащишь из берлоги. Вот не думал, что вы такой любитель спокойной жизни!

— Годы уже не те, чтобы вприпрыжку бегать.

— Но жизнь-то идет. Ее не остановишь.

— А зачем ее останавливать? Пускай себе идет. — А мы, значит, с вами — сидеть на берегу и любоваться?

Упрекал он Мшарова. Деликатно, но упрекал.

— Эх, Иваныч, Иваныч. Не сижу я на берегу, не думай. И в голове кой-чего имеется. Вот сдавали мы нынче хлеб, и меня вдруг словно в лоб ударило: господи, рукавицы ищу, а они у меня за пазухой! Почему, скажи, платить за каждый центнер поровну? Почему прогрессивку не ввести? Смотри: сдал председатель план — одна цена. А стал сдавать сверх плана — плати дороже. И каждый из нас будет стараться сдать побольше. Ведь самый-то последний центнер — самый доходный!

Глаза Мшарова от удовольствия совсем утонули в щелках. Он считал, что отвалил Ивакину царский подарок и ждал: оцени же, оцени! Ивакину даже неловко стало. Он опустил глаза, чтобы старик не заметил его разочарования. Все-таки прыгнуть выше головы Мшаров не в состоянии, голова его работает только в привычных рамках. А их ломать следовало, ломать!

Федор Иванович огорчился. Ну, думай тогда сам!

— Так с мясом-то, — напомнил Ивакин. — Смелей, Федор Иванович. Я знаю: вы жметесь, жметесь, а потом ка-ак прыгнете!

«Гонишь! — Мшаров, решаясь, сильно потянул в себя. — Ладно, тогда терпите, если хочется иметь меня героем. В случае чего не дашь, поди, в обиду. Самому же больно будет».

Выступление было написано, прочитано, кое-что по ходу чтения Геннадий Иванович подправлял, усиливал. Речь получилась хоть куда!

Назавтра, поднявшись на трибуну, Мшаров ощутил знакомый холодок волнения. Такой почет, какой свалился на него сегодня, смутил бы новичка, связал ему язык и мысли. Но он-то не был новичком. За его плечами стояли целые десятилетия сплошных заслуг, к Почету он привык. Это место на трибуне он заслужил. А кто еще, кроме него, мог оказаться здесь? Речь он помнил наизусть и заглянул в бумажку раза два, не больше. Ивакин не ошибся: в ударных местах зал отзывался щедрыми аплодисментами. Волнующая обстановка поклонения незаметно воодушевила Мшарова, речь его зазвучала вдохновенно. Вчера они с Ивакиным не мудрили над концовкой выступления, и сейчас Фёдор Иванович почувствовал, будто слегка завяз в песке. Требовалось что-то звонкое, как лозунг. И он провозгласил: «Зальем область молоком!»

Аплодисменты провожали его с трибуны и не стихли до тех пор, пока он не уселся на свое место в президиуме. Ивакин, находившийся внизу, в зале, отбил ладони. Его восхитила концовка Мшарова. Все-таки что значит старая школа! Сжато, емко, зажигательно... Невольно возникла тщеславная мысль: а ведь все эти вершины «Прогресс» берет уже при нем. Сафонов, тот пока весь в будущем. Нынешние успехи района — вот, мшаровские. Ну, Федор Иванович, действительно, как медведь: добьется своего и норовит на бок; понаслаждаться успехом, но если тормошить его, толкать, не давать топтаться на достигнутом... О, старик еще и не на то способен! И свою задачу Геннадий Иванович видел в том, чтобы ставить дряхлеющему председателю новые рубежи и помогать работать лучше и лучше. Это закон.

На следующий день областная газета вынесла лозунг Мшарова на первую страницу. С ее полос не сходило волевое мшаровское лицо. Председателя «Прогресса» поднимало на могучей, стремительной волне.

С областного совещания Федор Иванович вернулся помолодевшим, бодрым, словно в тех верхах, куда он взлетел, упругим, свежим ветром зз него повыдуло всю прежнюю степенную медлительность. Один Степан Степанович уловил в его глазах постоянное совестливое беспокойство. Избегал теперь Мшаров смотреть прямо в глаза, сломался неукротимый мшаровский взгляд. А как умел взглянуть! Степан Степанович догадывался, что на душе Мшарова несладко, как ни славят его в газетах.

Как Мшаров собирался выполнять такие обязательства не только по молоку, но и по мясу, было понятно опытному Великанову. Ну, с молоком — дело известное. С мясом же чуть посложнее, но тоже вывернуться можно. У Мшарова во всем заначка — имеется она и со скотом. А неучтенные коровы, между прочим, каждый год приносят по теленочку, а то и по два. Кроме того, можно раньше срока пустить в отел молодых коров, а приплода в сводке не указывать. А фиктивные акты на абортирование? А перевод хорошего скота в группу больных и худосочных? А занижение в сводках привеса? Бумага все вытерпит! На крайний же случай, если уж прижмет невмоготу, оставались экспедитор с Гранкиным. Но этого Степан Степанович боялся. Путаться с базарною ватагой — верный конец: увязнуть птичке с головой.

Немой укор в глазах заместителя резал Мшарова, как ножом. Ну вот чего, спрашивается, смотрит, чего душу травит? Самого бы на мое место!

— Где там твой экспедитор? — спросил он, изо всех сил делая вид, что занимается срочными бумагами. — Скажи-ка, пусть зайдет. Я с ним сам поговорю.

«Жалеет, — догадался Степан Степанович. — Меня жалеет. Всю грязную работу хочет взять на себя».

Обязательства, взятые Мшаровым, были тяжелы. Приплода от неучтенного скота и пущенных раньше срока в отел коров ждать слишком долго. Теленок — не цыпленок, ему расти три года. А расчет за обязательства потребуется уже в конце лета, даже раньше.

Вызвав экспедитора из города, Степан Степанович сам повел его в председательский кабинет. Базарный человек, экспедитор, несомненно, чуял, какая сейчас ему цена, и в кабинет вошел развязно, бойко, словно к ровне, Мшаров сидел мрачнее тучи. Экспедитор беззастенчиво приблизился и протянул через стол руку. Великанов замер, ожидая грома и молний. Не сознавал он, что ли, к кому пришел? Такого унизительного панибратства Мшаров не перенесет! Несколько мгновений рука экспедитора висела над сверкающим полированным столом. За эти мгновения Степан Степанович извелся. Экспедитора, глядя на его ухватки, в землю бы вколотил! Но вот шевельнулась мшаровская рука, приподнялась — экспедитору было достаточно и этого: схватил ее и потряс чрезвычайно сердечно. Это мшаровскую-то руку, которая держала клинок и наган, порола на полосе сына и Якова Полухина, которая не дрогнула послать тетку Дарью на скамью подсудимых! Чтобы не видеть последнего унижения друга, Великанов быстро вышел из кабинета. Пусть говорят с глазу на глаз.

О чем они договорились, Степан Степанович узнавать не стал. Скоро экспедитор вылетел из кабинета и, развязно вертя пятками, пробежал. Он тут же укатил в город. Вскоре следом за ним собрался и Мшаров. Степан Степанович встревожился, не захотел отпускать его одного, но Мшаров, грузно топая, сошел к дожидавшейся машине и на заместителя, стоявшего на крыльце, не оглянулся.

Оставшись один, Степан Степанович не мог найти себе места. Все его мысли были там, в городе. Обведут они Федора Ивановича, оплетут. Он же никогда с такими дела не имел. Ах, надо было навязаться и поехать! А теперь вот жди, выглядывай в окошко.

На следующий день утром Мшаров сам заехал к нему домой. Вернулся он из города поздно ночью, хотел сразу же поговорить, но в великановских окнах уже не было света.

О базарных делах Федор Иванович не обмолвился ни словом. Он сообщил новость. Вчера случайно встретил Барикова, тот обрадовался и потащил его в райком. В Москве готовилось всесоюзное совещание, Мшаров включен в делегацию области.

От удивления Степан Степанович присвистнул: в какую струю попал! Слишком великий грянет гром, если теперь выкинуть белый флаг и покаяться.

Мшаров был расстроен. Не хотел он этих почестей. Если до войны на первый слет колхозников он ехал с гордостью, то теперь такой нахрапистый успех не давал покоя его больной, израненной совести.

Степан Степанович развел руками: что делать? Плачешь, а едешь.

Федор Иванович быстро оглянулся на запертую дверь, на всякий случай подошел и притворил ее плотнее.

— Слушай, Степан, неужели мы теперь без Гранкина не сможем? Ну, съезжу я, ну... Ладно, этот год уже, как говорится, комом. Но — дальше-то! Не могу я больше, Степан. Жить не хочется.

Степан Степанович слушал и сосредоточенно покачивал многоопытной головой. Конечно, что за жизнь на одном обмане? Опостылеет весь белый свет.

— Поезжай пока, Федор. А там... само собой. Не век же так!

На унылом лице Мшарова отчаяние. Сам не думал, не гадал, что придется еще раз ловчить!

— Ты вот что, Степан. Кто у нас там ездит за бардой? Накажи ему: пусть на обратном пути разика два остановится возле сельхозотдела. А сам в магазин, что ли, сходит. Надо, чтобы Бариков увидел. А уж он кому надо донесет!

— Это можно, — кивнул Великанов.

— Но главное, Степан, дом. Кровь из носу, а сдай его раньше срока! С Межколхозстроем не связывайся! Ну их! Возьми шабашников, со стороны людей найми. Денег не жалей. И особенно не придирайся: пусть недоделки, пусть хоть что. Лишь бы стоял. А этот сдадим, я еще не то отгрохаю. Вот увидишь. Глаза у всех вылезут. Они еще узнают Мшарова!


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


В состав областной делегации Ивакин не попал и на совещание в Москву не поехал.

После небывалой шумихи с наградами и чествованием передовиков в районе наступило затишье. Геннадий Иванович получил возможность разобрать накопившиеся дела.

Из «Красного пахаря» шли приятные вести. В начале осени Сафонов сдвинул с места строительство задуманного комплекса. К нулевому циклу он приступил сразу после уборки, теперь каменщики клали стены. Дефицитный кирпич колхозники заработали на заводе, последняя партия временных рабочих вернулась оттуда домой перед наступлением морозов.

До поворота на Тимофеевку глаз Ивакина отдыхал. Поля вокруг присыпаны первобытно чистым снегом. В городе такого не увидишь. Белизна, покой, отдых от больших трудов... Затем пошли приметы интенсивной стройки: черная разбитая дорога, синий дым самосвалов, грязь, летевшая с бешеных колес. Ивакин сел прямее, в нем поднимался интерес. Кажется, совсем недавно они с Сафоновым говорили о новой деревне как два ночных мечтателя, а вот началось, и что-то уже можно посмотреть своими глазами.

Председателя колхоза он нашел в правлении. Сафонов разговаривал с молодой женщиной в строгом костюме (как оказалось, директор местной школы). Сафонов выглядел неважно: осунулся, стал нервным, раздражительным. Ивакина поразили косицы отросших волос. Вид у председателя был запущенный.

— Перестаньте мне хвалиться оценками! — выговаривал Сафонов, постукивая ладонью по столу. — Я хочу знать, сколько у нас ребят остаются после десятого класса в колхозе. Вот ваш главный показатель! А вы их стараетесь уже сейчас огорожанить.

Дожидаясь конца разговора, Ивакин взял с председательского стола нарядную книжечку «Твое село, твой дом». Заинтересованно стал листать. Красиво строят!

Сафонов вышел из-за стола, поднялась и женщина.

— Заинтересуйте ребят. От колхоза им все виды помощи. Пойдут в армию — проводы. Демобилизуются — дадим денег на обзаведение. Свадьба — тоже войдем в долю, Сена надо? Коси. Привезти — дадим машину. Словом, режим наибольшего благоприятствования. Внушите им, что колхоз надежнейшее место для житья. Чего им искать?

Он проводил директора и с улыбкой повернулся к Ивакину:

— Ну, здравствуйте. Давно не виделись. Что вы там листаете? А-а! — разочарованно махнул рукой.

Захлопнув книжечку, Ивакин прищелкнул по ней пальцем.

— Нет, очень красиво. Будущее! Но почему-то в основном одноэтажное строительство. Больших домов нет.

— А зачем они? Повыше от земли? И без того оторвались. Слышали, о чем я говорил? С малых лет ребятишки ломают головы, как бы удрать в город. А мы им в этом помогаем! Чушь собачья! В городе, на заводах существуют династии рабочих. Почему же мы рушим династии колхозников?

Худоба Сафонова казалась болезненной, топорщились плечи, уши, отросшие волосы.

— Устаете? — спросил Ивакин.

Вадим Петрович вздохнул:

— Да как вам сказать... Вот, — он показал на дверь, в которую ушла директор школы. — Гордится, что в школе работает музыкальный кружок. А кружка автодела, представьте, нет! Мне шоферы нужны.

— Но культурный облик... — возразил было Ивакин.

Сафонов его перебил:

— Культурный облик нашей деревни — это ее традиционное трудолюбие. Почему мы сделали работу пугалом? Разве ребята не хотят увидеть свою землю лучше? Так кто же за них все сделает? Добрый дядя? Дожили, что трудолюбие в России надо прививать, как к дереву. Подумать только: если парень остается после школы в деревне — это несчастье. Только в город!

В голосе его появился надрыв, чуть не истерика. «Устал. — подумал Ивакин. — В одиночку бьется...»

— А почему у вас чаю нет? — неожиданно спросил Ивакин. — Отменили?

— Зои нет. В декрет ушла. Но мы сейчас сами изобразим! — Подавая чай, он извинился, что нет сухарей: — Это по Зоиной части.

Чай у Сафонова оставался прежний, с пылу, огненный.

— В общем-то, я на стройку к вам приехал! — сказал Ивакин.

Сафонов оглядел его критически:

— Одежду вашу жалко. Но я вас сейчас переодену. Не возражаете?

Он принес ватник, стеганые брюки, резиновые сапоги.

— Шапки нет. Придется в своей.

Тут же, в кабинете, Ивакин переоделся. Сафонов обошел вокруг него, одернул ватник. Вышли.

Строительная площадка находилась далеко за селом, возле рощи. На оставшемся пространстве Сафонов собирался возводить жилой массив для рабочих комплекса.

— С жильем у меня скандал, — пожаловался он. — Проекты я достал. Прекрасные проекты! Никак не могу привязать. Изругался вдрызг.

Он попросил остановить машину и потащил Ивакина за собой.

— Смотрите, — показал он на заснеженное поле, через которое пролегла черная дорога, — пусто. Строй что хочешь. Но не тут-то было! Видели у меня на столе книжечку? Так это не для нас. Рылом не вышли. Например, веранды нам не разрешают. Строй дом по образцу юрты. Санузлов тоже нельзя. Ставь деревянный ящик на задах усадьбы. Отопление только печное... Давайте сделаем так. Вы сегодня у нас переночуете, а завтра мы с вами поедем вместе. Пойдемте со мной в Сельпроект. Ка-кие там крокодилы сидят!

На строительной площадке они пробыли недолго.

— Смотреть еще нечего, — сказал Сафонов. — Вот разве когда монтаж начнем...

В готовом виде на комплексе планировался законченный цикл: свиноматки, поросята, откорм. Ежегодную прибыль Сафонов ожидал порядка полутора миллионов рублей.

У себя в кабинете, пока Ивакин скидывал строительную робу, он открыл ключом нижний ящик стола и достал длинную изящную коробочку.

— Не могу скрывать. Смотрите... нравится? — Он извлек из коробочки и подцепил на палец янтарное ожерелье.

— Я в таких вещах плохо разбираюсь, — сказал Ивакин, одеваясь. — Ничего, красиво.

— Достал! С большим, правда, трудом. Через вторые... даже третьи руки.

— Так необходимо?

— Магический кристалл! — усмехнулся Сафонов, небрежно раскачивая на пальце ожерелье. — Завтра надо обаять одну дамочку. От нее много зависит,

Ивакин замер с незастегнутой пуговицей:

— Это что же... взятка?

— Подарок, — уточнил Сафонов. — Взятка карается законом. А подарок — в порядке вещей.

— А ну-ка, — потребовал Ивакин, — не валяйте дурака. Рассказывайте, что вы там задумали.

Уложив ожерелье в коробочку, Сафонов бросил его в стол и ногой задвинул ящик.

— Ничего страшного, успокойтесь. Просто немного умнее стал, вот и все. Раньше бы прозреть — сколько бы нервов сохранил!

Ожерелье предназначалось для завтрашнего посещения Сельпроекта.

— Строю за счет обаяния, — усмехнулся он. — Все же от людей зависит! Вот поставит мне завтра эта дама крестик на санузлах — и привет: греми мои колхозники в сенях жестяными рукомойниками, бегай по морозу на задворки.

— Спрячьте! — гневно потребовал Ивакин.

Сняв очки, Сафонов двумя пальцами крепко взял себя за переносицу и зажмурился.

— Спрятал, спрятал... — проговорил он утомленно. — Эх, Геннадий .Иванович, подумаешь — ожерелье! Ну, двести рублей. А иначе я потеряю куда больше.

Подышав на очки, Сафонов тщательно протер их платочком. Затем подергал ящики стола. Смеркалось, но света не зажигали. Разговаривая, Сафонов вяло перебирал бумаги.

— Деньги у нас лежат на спецсчетах, расходовать мы их по-своему не смеем. Сколько положено на строительство, столько и возьмем. И ни копейки больше. Но строить-то хочется получше, не каменные бараки с удобствами во дворе!

Придирки проектировщиков Сафонов объяснил тем, что до сих пор существуют одинаковые нормы для строительства на селе и в городе. Но если в городе новый дом нужно всего лишь подключить к уже протянутым коммуникациям, то на селе эти коммуникации нужно прокладывать заново, строить котельную. Поэтому в Сельпроекте режут все, что удорожает строительство.

— Наши же деньги от нас берегут!

Сельпроект помещался в невзрачном двухэтажном здании. В темных коридорах стоял застарелый смрад табачного дыма.

Сафонов разговаривал с величавой дамой, увешанной, словно новогодняя елка, разнообразными украшениями. Дама Сафонова узнала с порога, на ее самодержавном породистом лице появилось выражение терпеливой муки.

— Товарищ, но я же вам уже сказала... Зачем вы мне кладете ваши проекты? Санузлов вам не положено. (Небрежный крест на чертеже фломастером.) Отопление? Да вы с ума сошли! (Снова крест.)

Ивакин не заметил, отчего вдруг дама сменила свой надменный тон:

— Ну, хорошо, хорошо, допустим, вы меня уговорили. Я оставляю. Но учтите, что там, — она показала фломастером в потолок, — вам все равно все срежут.

— Уф-ф! — с облегчением проговорил Сафонов в коридоре и вытер лоб. — Один порог, слава богу, проскочили. Идемте, я хочу вас познакомить с одним человеком. Идемте, идемте, это интересно.

Приоткрыв какую-то дверь, Сафонов пальцем выманил в коридор щупленького человечка, невыразимо волосатого, в мятых вельветовых брюках и овчинной безрукавке.

— Прекрасный архитектор, — представил он его Ивакину. — Вы только гляньте, что он мне предлагает! Красотища! Рио-де-Жанейро!

Человек повел их за собой, раскинул на столе лист ватмана, затем другой.

— Ну? — подталкивал Сафонов. — Разве не здорово?

Ивакину понравился проект небольшого дома в три этажа на одну семью. Первый этаж — гараж, второй — гостиная и кухня, третий — спальня,

— Так. А в чем дело? — спросил он.

— В стоимости, — сказал Сафонов. — Такая квартирка обойдется нам в двенадцать тысяч. Но ведь зато же... сами видите! И мы идем на эти расходы. Кто жить-то будет? Кормильцы страны!

Волосатый архитектор всей ладонью снизу вверх задрал свою неряшливую бороду.

— Вы думаете, нам не хочется хорошо строить? — спросил он с обидой в голосе.

— Вот что, — сказал Ивакин. — Дайте мне ваши чертежи. Расчеты имеются? Тоже давайте. Я этого так не оставлю!

— Да, конечно! — засуетился благодарный Сафонов. — Что же они нас... за дикарей считают?

В нем появилась непонятная угодливость, словно он хотел возместить Ивакину все его затраты на усилия в тех сферах, куда самому ему не было входа.

С рулонами бумаг под мышкой они сели в машину и отправились в обком.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


На московском совещании Федор Иванович словно окунулся в атмосферу своей молодости. Тогда, в тридцатые годы, мечталось о многом, казалось бы, даже несбыточном, а вот же, сделали!

Но пережитая романтика всегда тусклее той, что впереди. А с нынешней высоты открывались такие перспективы, от которых замирало сердце.

Все дни совещания Федор Иванович толкался среди самых именитых председателей страны, у некоторых было по две звездочки на пиджаках. Прежних знакомых не находилось. Или изменились они так неузнаваемо, или же сошли. Времени-то сколько пролетело — и какого времени!.. Кое с кем из председателей Федору Ивановичу удалось сойтись поближе, посидеть вечер за столиком. О Мшарове знали, читали, его выспрашивали о местной породе коров, один или двое хотели бы приехать в «Прогресс», пожить с недельку, присмотреться. Федор Иванович о коровах рассказывал охотно, приглашать же в гости не спешил, отговаривался тем, что смотреть у них покамест нечего. «Вот через годик милости прошу!» Он верил, что обманом пользуется последний раз и жил на полгода вперед.

По своим успехам Мшаров мог держаться среди съехавшихся председателей как равный, если бы не тайная червоточина в душе. Все без исключения были настроены чрезвычайно деятельно, имели большие планы, ему же следовало оправдаться за свой взлет на такую высоту. Здесь, среди этих отборных, заслуженных людей, он особенно угнетающе чувствовал свой обман. Поэтому на будущее у него еще там, в Москве, сложился свой план. Все салюты как будто отгремели, наступают будничные дни. Если взяться с головой, кое-что еще можно успеть поправить. Степка-Самолет как-то сообщил, что Сафонов для своего колхоза потихоньку прикупает скот на стороне. Вот чем не выход?

Рассчитывая извернуться и в нынешнем году, Федор Иванович постоянно думал о райкоме. Неловко, стыдно было обманывать доверие Ивакина. Но иного выхода он не видел. Еще хорошо, что так надежно выручала бумажная отчетность. Все колхозы валили свою продукцию в один общий котел. Поди-ка разбери, где чья! Да и без всякой осечки срабатывал пока авторитет передового председателя. Но, видит бог, это в самый распоследний раз! Больше никаких рекордов, хватит. Год или два надо продержаться на нынешнем уровне, но только уже честно, без обмана. Жить непойманным вором стало невмоготу.

В прошлый раз, отправившись в город на встречу с Гранкиным, он крепко задавил в себе былую гордость.

Увидев Мшарова, бывший уполномоченный нисколько не удивился. Видимо, ждал, что приедет. Произошла первая неловкость. Гранкин сделал движение, словно подавая руку, Федор Иванович дернулся навстречу, однако оказалось, что тот лишь шевельнул плечом, таким образом Мшаров выступил как бы зачинщиком рукопожатия, а Гранкин — только отвечал, причем с явным пренебрежением. И Федор Иванович разозлился до начала разговора. Он, Мшаров, в роли ничтожного просителя! Перед кем?

Федор Иванович торговался ожесточенно, как цыган. Но Гранкин, смекнув, какая в нем необходимость, ломил несуразные цены. Сгоряча Федор Иванович обложил его крепким словом, прекратил разговор и уехал.

Возвращаясь из Москвы, он обдумал план, как обойтись без Гранкина. Не свет же на нем клином сошелся! Прежде всего следует взять то, что лежит под рукой: закупить скот у своих колхозников. Это же он не позволил рушить в «Прогрессе» личные хозяйства, когда пошла на это мода. Будто вперед глядел! Надо втолковать своим, что выгоднее брать молоко на ферме. Кругом, во всех колхозах, люди снабжаются со складов. И ничего, даже нравится, — меньше спина болит... Федор Иванович надеялся, что ему удастся уговорить своих свести буренок со двора. Пусть привыкают жить по-городскому. Образовав таким образом запас скота, поставить его на откорм, выгадать на упитанности, на привесе. Ну, а в случае чего, в запасе оставались еще две лазейки: покупка скота на стороне и — но это уже самый край! — выбраковка колхозного поголовья. «Только бы год как следует закончить, а там все зачистим!» В последнее время он часто таким образом ободрял себя, подавляя в душе трусливое, поганенькое ожидание возможного позора. Взлетел-то высоко, как садиться будешь!

Дома его ждали хорошие вести. Степан Степанович, сознавая, зачем такая спешка с домом, показывал чудеса изворотливости. Он даже Межколхозстрой сумел заинтересовать.

— Сам понимаешь, — сказал он Мшарову, — не за спасибо же!

— Не жалей, не жалей! — одобрил Федор Иванович. — Что деньги? Пыль. Будет голова цела, будут и деньги. Зато я там, — он подмигнул и показал в потолок, — кой-кому сказал, что у меня доярки скоро будут в ваннах хлюпаться, а на работу на высоких каблучках ходить.

Великанов не понял, зачем дояркам ходить на ферму на высоких каблучках, но состояние Мшарова он отгадал. «Прикроем все, — подумал Степан Степанович. — Не заметят».

Он пожаловался, что труднее стало выбивать кирпич. На прошлой неделе дали всего одиннадцать тысяч штук. На четыре печки не хватит! На заводе он успел поругаться с директором. На того уже не действовала магическая фамилия Мшарова. Почти весь кирпич забирал на свою стройку Сафонов.

— Кто-кто? — переспросил Мшаров. У него поднялась и опустилась грудь. — Ладно, Степан. С этим я сам разберусь.

Мшаров, как и обещал, быстро уладил дело с кирпичом. Он съездил к директору, договорился. Забирать кирпич следовало ночью, без лишних глаз. Степан Степанович отрядил для этого две машины. Возили всю ночь, до рассвета.

— Быстрей класть надо, — распорядился Мшаров. — А то хватятся. Как бы не отобрали!

Шум насчет кирпича поднял Сафонов. Он прознал про ночную операцию и, называя Мшарова вором, требовал вернуть кирпич.

— Пускай утрется, — ухмыльнулся Мшаров. — Что упало, то пропало. Он для свиней строит, а мы для людей. Есть разница?

Спасаясь от запросов по телефону, Федор Иванович укатил в город и вернулся оттуда через три дня с большим щитом-картиной. Картина изображала, каким будет Князево лет через десять. Многоэтажные дома, красивая арка, фонтаны. Настоящий город!

Степан Степанович прикинул, сколько картина могла стоить. Денег из колхозной кассы Мшаров не брал. Следовательно, заплатил из своего кармана. Желая поскорее разгрести всю грязь, Федор Иванович не считался ни с какими затратами.

— Из райкома звонили, — сообщил Великанов. — Дело заварилось.

— Ничего, — отмахнулся Мшаров. — Где сядут, там и слезут.

Он всячески тянул время, чтобы украденный кирпич уложить в стены. А там пусть требуют!

Дней через десять все же пришлось поехать. Райком собирал председателей, чтобы напомнить о мясопоставках, поднажать. Комплекс в «Красном пахаре» уже поторопились завязать в областных планах, от Полянского района ждали увеличенных поставок мяса. Однако комплекс скажет свое слово только к концу года, пока же в районном плане мясопоставок стала образовываться прореха.

— Они там мудрят, — ворчал Мшаров, — а мы. их выручай. Вот она, твоя механизация! А то ли еще будет! Попомни мои слова, Степан: на нашу шею сядет он со своим комплексом. Вот увидишь, увидишь!

Степан Степанович помалкивал. Он тоже догадывался, что в райкоме речь пойдет о выручке. Но он опасался и разбирательства о краже кирпича.

— Ладно, оставайся тут, командуй, — смягчился Мшаров. — И вот что, Степан: списки надо приготовить. Как — какие? Жильцов. Кого мы в новый дом поселим? Надо каждого обсудить. Пусть знают: ордер в новый дом — как орден. Только лучших! С музыкой будем вселять. Я тебе не сказал: к нам тут научные работники собираются приехать, диссертацию будут о нас писать. Новый быт, новые песни! А что? Пускай пишут, нам от этого, кроме выгоды, ничего не будет.

— Сам-то в новый дом не собираешься? — спросил Степан Степанович.

Мшаров скривился:

— Не-е... Зачем это мне? Мы с Матвеевной уже старые, привыкли к своей избе. Как-нибудь там доживем.

Степан Степанович сказал, что новую квартиру просит Суржиха. По слухам, она уже купила какую- то немыслимую мебель. Мшаров рассердился. Пусть выбросит из головы, новый дом не для таких!

— Может, молодым что-нибудь выделить? — предложил Степан Степанович.

— Каким еще молодым?

— У Малышева сын из армии пришел. У Брякина.

Мшаров оживился. Хорошее пополнение! Два года назад он, провожая парней в армию, наказывал им проситься в танковые войска. «Вернетесь, вам цены не будет!»

Федор Иванович задумался, прикинул, как это будет выглядеть в газете. Сейчас он на все свои поступки смотрел как бы со стороны. А что? Забота о молодежи!

— Сунь парочку фамилий. Потом обсудим. Время еще есть.

В райкоме на этот раз, зная за собою грех, Мшаров скромничал, дожидался в коридоре, когда в кабинет позовут всех. Ивакин на ходу перекинулся с ним двумя словами.

— А, захватчик! — приветствовал он Мшарова с каким-то непонятным вызовом. — Когда же на мирные рельсы перейдем?

Сам Федор Иванович уже забыл, что Сафонов обозвал его захватчиком. А Ивакин, выходит, помнил. Кличка «захватчик» могла прилепиться.

Не останавливаясь, Геннадий Иванович обронил, что случай с кражей кирпича будет разбирать бюро райкома. Сердце Мшарова неприятно сжалось. «Вот уж тут я заболею. Пусть хоть полицию присылают! А если что — Степана пошлю».

И все же угроза Ивакина засела в голове, поэтому, отчитываясь, он держался с преувеличенным достоинством. Обязательства по молоку, докладывал он, почти выполнены, остались последние крохи, а по мясу, если и подзатянули малость, то лишь потому, что скот стоит на откорме. Недавно, например, отправили большую партию очень высокой упитанности. К сроку, заверил он, обязательства будут выполнены полностью.

Под конец совещания Ивакин объявил, что за махинации с кирпичом директор завода снят с работы, а председатель «Прогресса» привлекается к строгой партийной ответственности. Кое у кого от изумления пораскрылись рты. Снятие директора никого не удивило. Но — Мшаров! Впервые в жизни... Никогда такого не бывало.

К машине Федор Иванович вышел чернее тучи. Больно его ударили сегодня, незабываемо. Строгая ответственность... Это что же — выговор? Ему, Мшарову, как какому-то Кандыбе! Но ведь тот хлеб сгубил, хлеб! А он? Мшарова удручало, что он не может, не имеет права возмутиться. Будь бы у него все ладно с делами, не дождался бы от него такого смирения Ивакин!

Степка ехал со всей осторожностью, «на цыпочках». Мшарова одолевали мрачные мысли. Выходило, что от прежнего мшаровского положения в районе не осталось и следа, если Ивакин равняет его с Кандыбой. «Вот тебе и умный, образованный секретарь. Из прежних-то, хоть и неученых, никто бы этого не позволил... Что же, при неученых-то, значит, лучше, выгодней?»

От такого неожиданного вывода Федор Иванович как бы очнулся и, словно спросонок, стал озираться. В зеркальце он поймал ожидающий взгляд Степки, измученного ездой молчком.

Мшаров снова попытался уйти в свои думы. «Не так я что-то жить стал. Всяк спотыкаться начал об меня. Хожу вроде живой, а в груди труха. Сломалось во мне что-то. Неужели я враг всем, кроме себя?»

На повороте к Князеву он сжалился над затихшим Степкой и спросил:

— Я слышал, Юрка Малышев из армии пришел. Не боишься, что Анну уведет?

Степка обрадовался настроению Мшарова и весело ответил:

— Уведет, другую найдем, Федор Иванович!

— Уж будто! Такую не найдешь.

Чтобы лучше видеть Мшарова, Степка поправил зеркальце в машине. За последнее время им доводилось мало говорить в дороге: голова председателя была постоянно занята другим. Давно ожидавший подходящей минуты, Степка поспешил свернуть разговор в деловую сторону.

— Федор Иванович, я Анну подбиваю заявление подавать, — сообщил он.

— В загс?

— Зачем в загс? В загс само собой. На квартиру. Милое бы дело. Правда, у ней мать уперлась. «Чего это я, говорит, на старости лет попрусь на колокольню?»

«Колокольня... Окрестили уже!» — зло подумал Мшаров.

— Дура старая! — сказал он. — Привыкла к грязи... как свинья. Из лужи таких силком надо тащить.

— И я ей то же говорю, Федор Иванович!

Потом Степка намекнул, что кое-кто из демобилизованных парней посматривает на комплекс в «Красном пахаре». Работа не надсадная, чистая, да и учиться можно.

«Американец переманивает!» — догадался Мшаров.

— Ну, у нас они тоже в дурнях не останутся! — заявил он.

Степка помолчал, а потом вкрадчиво, но с той долей доверительности, какую он усвоил за годы близости к председателю, спросил:

— Так что, Федор Иванович, можно надеяться, если мы все же заявление подадим?

И затаился: что ответит?

— Подавай. Подумаем, — буркнул Мшаров, не любивший настырности, и продолжать разговор больше не стал.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Сначала Сафонову казалось, что самым трудным будет возвести коробку здания. Монтаж оборудования, он надеялся, пойдет гораздо легче. Заколодило на мелочах: не хватало то одного, то другого. Монтажники, дорожа временем, наседали на председателя, Сафонов садился в машину и мчался в город. Он научился появляться в кабинетах, употреблять где лесть, а где и голос. Строились многие, и все чего-то добивались. Край слишком долго прозябал и ждал, хозяйство обветшало. Приходилось быть настырным, иначе тебя отодвинут, вытолкнут из плана, перенесут на следующий год. Околачиваясь в снабженческих коридорах, Сафонов изменился неузнаваемо. Он уже ничем не напоминал прежнего застенчивого городского агронома, каким появился в районе. Наторевший в муках добывания необходимого, он употреблял теперь только такие слова: выбил, выколотил, вырвал...

Незаметно, в хлопотах, прошла зима. В начале марта с полдневной стороны потянуло теплым ветерком, бугром выступила из снегов дорога, на обочинах появились лужицы с радужными разводьями бензиновых пятен.

Апрель выдался по-небывалому хорош. Повсюду выехали сеять. Влажный благодатный ветерок сменился суховеем, температура лезла вверх, словно на- гнетаясь из поддувала горячей печки. Появилось первое беспокойство.

В это трудное время Вадим Петрович во многом брал пример с «Прогресса». С непогодой Мшаров умел спорить, как никто другой. Разрыв между подготовкой почвы и посевом не превышал двух часов. Семена на этот раз заделывались поглубже, да еще вслед за сеялками пускались катки. Испарение влаги было минимальным. Особенное внимание обращалось на обработку окраин полей. В такую жаркую пору оттуда пашне угрожало нашествие живучих сорняков.

Первый дождь в этом году выпал лишь в конце июня, когда колос стал наливаться. Пришлось налаживать полив с помощью дождевальных установок.

Дождавшись роздыха после тяжелой весны, Ивакин снова приехал в Тимофеевку. Сафонов нервничал. Пуск комплекса затягивался, хоть в различных планах ему уже пора была работать и выдавать продукцию. Элитный молодняк, добытый с большими трудностями на Украине, прозябал на тесной, грязной ферме, да и тот приходилось сдавать в счет плана с громадным недовесом. Сплошные убытки! Ивакин, как умел, ободрял тимофеевского председателя. Разбазаривать с такою безрассудностью «элиту» острой нужды не было. Районные резервы пока позволяли сводить концы с концами. Как ни удивительно, приличную выручку дает Кандыба со своей гусятиной. Ивакин был убежден, что в третьем квартале, самое худшее — к началу четвертого, комплекс все же будет пущен.

Основные работы на комплексе мало-помалу подошли к концу, оставались одни доделки, мелочи, но как они мешали, как вязали по рукам! Наряд на вентиляторы был давно подписан всеми, в подкрепление Вадим Петрович добился нескольких распорядительных звонков, а дело как застыло. Наконец ему удалось пробить: обещали наверняка. А без вентиляторов зарез: комплексу, как выяснилось, требуется столько воздуха, сколько его потребляет полумиллионный город... На этой же неделе, ну, может быть, в начале следующей, обещали отпустить трос, без которого остановился монтаж автоматов для механизированной уборки навоза.

О снабженческих делах Сафонов говорил с прежним озлоблением. По рукам же бьют! Зато во всем остальном главные трудности как будто позади. И элитный молодняк добыли, и люди подготовлены. Буквально на днях с областных курсов возвращаются несколько парней — кадры. На комплексе монтировалось много автоматики.

Новенький комплекс, с которого уходили последние строители и монтажники, радовал сердце Ивакина. Будущее района начинало проступать в зримых чертах. Кстати, в это будущее хорошо укладывался и мшаровский показательный дом, необходимы были и спортивный зал с бассейном, о которых как-то обмолвился недалекий, но хитроватый Кандыба.

Думая в эти дни о настоящем современном агрогороде с предприятиями для производства сельскохозяйственной продукции, Геннадий Иванович понемногу понимал косное упрямство Мшарова: такой промышленный размах, пожалуй, был не по его старым зубам, тут требовались настоящие специалисты, с образованием...

Открытие комплекса Геннадий Иванович намеревался превратить в районный праздник. «Масштаб Иваныч! — вспомнил Сафонов районное прозвище Ивакина. — Интересно, знает он, не знает?»

Против праздника Вадим Петрович решительно восстал.

— Что такое? — удивился Ивакин. — Боитесь сглазу?

— Не надо. Лучше не надо, — настоял на своем Сафонов, ничего не объясняя.

Ивакин уступил, хотя нарушить будничную обстановку в такой торжественный день было бы совсем не грех.

Набирая ход, новенький комплекс заработал, как настоящая фабрика. С окраины, от рощи, постоянно доносился непривычный для деревни ровный машинный гул. Несколько человек, в основном демобилизованные парни, легко справлялись с автоматическими линиями. От бункеров, похожих на башни, шел кормовой конвейер, а в самом конце длинных кирпичных зданий через равные промежутки времени показывались тележки с органикой — так агрономы теперь называли естественные удобрения. Затем подходил трактор и тащил скопившийся навоз на поле.

Впоследствии Геннадий Иванович не раз задумывался о том, почему Сафонов не соглашался отпраздновать пуск комплекса. Что тут было: суеверие, предчувствие? Примерно через месяц, когда с работой нового предприятия уже свыклись, когда можно было с облегчением разогнуться и, приставив к глазам ладошку, позорче вглядеться в еще более соблазнительную даль, в этот радужный момент, на самом разгоне, Сафонова, подсекла первая беда.

Пуск комплекса в «Красном пахаре», вопреки ожиданиям Мшарова, прошел буднично. Федор Иванович даже пожалел, что не было обычной в таких случаях пышности. В тени входившего в почет Сафонова очень удобно было без помех сводить концы с концами в своих запутанных делах. Пускай прославляют «Красный пахарь» за хозяйственные успехи. Для «Прогресса» это пройденный этап. «Прогресс» сейчас поднимает новую целину — преобразование культурного облика села. Мшарову было выгодно, чтобы о хозяйственных делах «Прогресса» до поры др времени забыли. И в этом отношении он показывал все свое умение. Всякий раз, бывая в городе, он непременно заходил в редакцию газеты и держался там с нарочитой деревенской грубоватостью, зная, как действует на газетчиков обаяние мужиковатой простоты. «Хватит нам держаться за коровий хвост и жить в навозе, — изрекал он, будто резал правду-матку. — Колхозник должен жить по-городскому».

Когда-то в «Прогрессе» он построил пошивочную мастерскую под пышной городской вывеской «Ателье мод». Как обычно, горячий замах недолго тешил мшаровское сердце. Приезжала из города шустрая бабенка, мастерица, сошлась близко с Суржихой, но вскоре уехала. Время от времени в «Прогресс» наезжал мастер и брал заказы. Теперь для «пыли» пригодилось и ателье. Мшаров сам договорился, чтобы с мастером-портным приехал и фотограф из газеты.

Кроме того, несколько раз приезжал шустрый человечек, собиравшийся писать диссертацию о сдвигах в сознании современного колхозника. Ученый человечек был вертляв, словами сыпал, как горохом. Федор Иванович не мог взять в толк, что за работа у человечка, но болтовню его терпел и давал советы, к кому из колхозников лучше всего обращаться. Городской гость зачастил к Стеше, колхозному бухгалтеру, однако не понравился ни ей, ни Степану Степановичу.

— Не дури, — выговаривал своему заместителю Мшаров. — Он же и для нас старается!

— Еще одного щелконогого хочешь на шею накачать? — спросил Степан Степанович.

И точно: человечек чем-то сильно смахивал на бывшего уполномоченного. «С кем приходится связываться? Эх!» Одно утешало Мшарова — все это временно и скоро кончится.

Великанов доложил, что в новом доме начали установку сантехники. Федор Иванович бросил все дела и поехал посмотреть. Брызгал нудный дождичек, бесприютно мокли штабеля облицовочной плитки, груды унитазов, труб, черные днища ванн. Мша- ров остановился и долго молчал, задумчиво покачивая головой. Подошла минута, когда его самого вдруг охватило удивление тем, что делалось. Во всей этой горе беспорядочно сваленного под дождем добра уже сама по себе заключалась убедительность еще не виданной в деревне новизны.

— Знаешь, — обратился Мшаров к заместителю и носком сапога потрогал блестевший влажный бок унитаза. — Маркела бы Семеныча сейчас поднять, чтобы поглядел. Для старика овины были свет в окошке. А тут...

И Великанов чутко разобрался в том, что испытывает старый председатель. Разве не на этом самом месте стоял когда-то убогий памятный шалаш? Жизнь в деревне так переменилась — не узнать не только древним старикам, а даже тем из деревенских, кто уезжал из родных мест всего на год, на два. Те же демобилизованные ребята... будто и не домой вернулись! Кто же все изменил, перевернул? А вот такие, как Мшаров...

В дом, откуда бойко несся железный звяк сантехников и протяжное пение девушек-штукатуров, Мшаров не пошел, пропало настроение. В машине он распорядился, чтобы Великанов объявил строителям о премиях к праздникам.

— Да они и без того... — отозвался Степан Степанович.

— Не жадничай. Пускай.

— Да мне не жалко!

Радуясь тому, что все задуманное сбывается самым лучшим образом, Федор Иванович уже видел конец своим неспокойным дням, как вдруг у соседей на комплексе произошло несчастье, надежная заграда для Мшарова рухнула, и могучий «Прогресс» со своими обязательствами снова оказался на глазах всего района.

Первые слухи о происшествии на комплексе Мшаров узнал от Степки-Самолета, когда они возвращались с базы Сельхозснаба. Федор Иванович ожил, дорожная сонь с него слетела. «Ага, доигрались! А что я говорил?» К сожалению, толком Степка ничего не разузнал, слышал с пятого на десятое от знакомых шоферов, пока дожидался Мшарова на базе. Но по рассказам, падеж на комплексе громадный, дохлой скотины будто бы горы...

— Ну, так. Но стряслось, стряслось-то что? — Мшаров поворотился к нему всем телом. — Пожар? Землетрясение?

Заметив, что Федор Иванович начинает сердиться, Степка с глуповатым видом пожал плечами:

— Да будто техника какая-то. Говорят: чик что- то — и привет.

— Э, балабон! — расстроился Федор Иванович. — Давай тогда жми скорее.

Степка обиделся. Поди-ка знай, что надо было докопаться!

В мыслях Мшаров сразу же прикинул, что беда на комплексе скажется и на нем. Опять, конечно, вызов, опять план, выручка. Ах, как это не вовремя! Он с новой силой разозлился на Сафонова. Сам ломил дуром и других заставил!

Дома ему обо всем в подробностях рассказал Степан Степанович. Действительно, на комплексе вдруг почему-то отказала вентиляция. Но насчет катастрофического падежа — выдумки.

— Немного, самая малость. Спохватились вовремя! Из области уже монтажники летят.

«Может, пронесет?» — подумал Мшаров. Но было и некоторое разочарование, что не сбылись как следует его давнишние опасные прогнозы. «Вывернулся Американец... Везет!»

— А что значит: летят? — сердито спросил он о монтажниках. — Не на самолете же!

Нет, оказалось, именно на самолете. Ивакин позвонил в обком и добился, чтобы в экстренном случае послали самолет медицинской авиации,

— А-а...

Телефонограмма с вызовом в райком его не удивила. Он был готов к этому с самого начала. «Падеж-то, видно, был, — соображал он. — И не такая уж малость, как говорит Степан. Не хотят выносить сор из избы! И главный кто не хочет — Ивакин. За холку-то первого кого возьмут?»

Уезжая, на всякий случай поинтересовался, как идет покупка скота у своих колхозников. Степан Степанович озабоченно почесал щеку. Купили, но маловато. Скупо что-то отдают. Он уж и стыдил, и уговаривал, доказывая выгоду брать молоко на ферме. Жмутся.

Это было новостью для Мшарова. Прежде он отдавал распоряжение, оно быстро устремлялось по цепочке, и вскоре ему докладывали об исполнении. Работала машина послушания. Иначе и быть не могло. А что же теперь? Уже не исполняют?

— Дур-раки! Им же лучше хочешь... а они?

— Привыкли, — коротко ответил Великанов.

— Так пусть привыкают жить, как нужно! — крикнул Мшаров, пристукнув кулаком.

Степан Степанович быстро глянул на председателя:

— Мясо из города возить?

Вскинув голову, Мшаров подозрительно обшарил взглядом лицо заместителя. Осуждает?

Затевать спор с председателем Великанову не хотелось. Бесполезно сейчас спорить. Но невыносимые слова вертелись у него на языке, и он не удержался:

— Федор, если так хозяйствовать начнем, так и хлеб скоро из города повезем!

Мшаров посмотрел на него, как на маленького.

— Да в городе-то откуда берут? От нас же. Ну, значит, свое же и повезем!

— И надолго нас так хватит?

Острей ножа было Мшарову сегодняшнее осуждение заместителя.

— Да что ты похоронную запел. Я, что ли, эту моду выдумал — из города возить?

Едва не поругались.

Разлад со своими колхозниками Мшаров почувствовал еще в дни, когда Кандыба «горел» со своим комплексом. Люди тогда не решались вслух осуждать своего председателя, но отказ в помощи оставил у каждого осадок. Дураку Кандыбе никакой урок не впрок, а скотину жалко! Федор Иванович втайне переживал. Или он уж так изменился, или же люди менялись на глазах?

— Ладно, — отдуваясь, сказал Мшаров. — Ты лучше вот что... Кто там у нас особо-то сопротивляется? Кому свои паршивые буренки дороже жизни? Списочек, списочек мне дай!

Никакого списка Великанов подавать не стал. Он назвал несколько фамилий. Надя Поливанова, человек прямой во всем, обозвала Великанова грабителем. Какой же хозяин отдаст из дома дойную корову? Телочка от Зорьки вымахала в статную красавицу, ведерницу. За свою корову Надя готова была вцепиться в горло.

— Ладно, ладно, — мрачно потребовал Мшаров.

Степан Степанович стал рассказывать, как он поругался с Брякиным. Скотины у Брякина полон двор, но, когда Великанов попытался принажать, тот прямо заявил, что станет жаловаться.

«Вот это ни к чему!» — сразу же подумал Мшаров.

— Какой из Брякиных: старый, молодой?

— Да оба друг дружки стоят. Одной веревочкой связать да утопить.

Мшаров спросил, сколько у них коров. Оказывается, записано по две у каждого. Федор Иванович удивился:

— Ну, старому еще простительно: привык. Но молодой-то! Охота ему возиться? Лучше бы в клуб сходил.

— Он молодой, да ранний. Ты бы посмотрел! Старому Брякину за ним не угнаться.

Вернувшись из армии, Гринька Брякин и не думал развлекаться. Демобилизованным полагалась от колхоза помощь: корова и деньги на строительство дома с рассрочкой на пять лет. Гринька все получил сполна. Отец писал ему в армию, что теперь у них в районе появился выгодный промысел: откорм гусей. Колхоз «Луч» доставляет молодняк и бесплатно снабжает зерном и комбикормами. Дело доходное. Государство принимает гусей по четыре с полтиной за килограмм живого веса. Расход корма на килограмм гусятины составляет всего шесть килограммов, а колхоз отпускает вдвое больше. Треть всего молодняка оставляется тому, кто откармливает, причем совершенно бесплатно. Следовательно, забота одна: забить своих гусей да отвезти на базар. Но машина- то почти своя!

Значительно подмигнув, старик кивнул на темное окошко. Колхозная трехтонка постоянно ночевала у него во дворе. Этого он добился, ни Мшаров, ни Великанов не попрекнут его ни словом. Пусть только попробуют!

— Нам с тобой, сын, — разливался старый Брякин, — самолет не помешал бы. В Якутск смотаться — один день.

Отделившись от отца, Гринька откорм гусей поставил на широкую ногу, понаделал стеллажей, смонтировал электрообогреватель. Кроме того, вскопал и засадил картофелем три участка.

В руки Великанова попало новое брякинское заявление: Гринька просил выделить ему еще один участок в Сакенькином логу.

— Мы там строить собираемся, — сказал Степан Степанович. — Да и сколько у тебя уже участков? Пуп сорвешь!

— Раз положено — отдайте, — потребовал Гринька.

— Ты, брат, прямо как фронтовик!

Слушая рассказ заместителя, Федор Иванович покачивал головой. Еще один Брякин сел на шею! Гриньки он хорошенько и не помнил. Так, бегал, рос парнишка...

— Ладно, не тронь их, — посоветовал он Великанову. — Но запомни — скоро станут приходить насчет покосов. Вот пусть только сунутся!

— А что ты им сделаешь? Откажешь?

Вспомнив все, Мшаров ответил протяжным глубоким вздохом.

Степан Степанович признался, что, грешным делом, он уже намекал зоотехнику насчет выбраковки колхозного скота. Тот испугался. Трогать становую жилу колхоза? Голову за это снимут!

Задумался Мшаров:

— Погоди пока, Степан. Съезжу я, поговорю. Может, еще и... Не думаю, чтоб уж очень-то...

Но предупреждение заместителя, что подходит очередь и дойного поголовья, не выходило у него из головы. Грешить можно чем угодно, но трогать основного поголовья не смей. Тут уж верная тюрьма.

«Гранкин, Гранкин, черт паршивый! Придется, видно, снова кланяться. Черт с ним, не обеднеем!»

По дороге в райком он вспомнил Петра Филипповича. Вот кто догадался вовремя уйти! Но в то время Мшарову не верилось, что найдется человек, способный заменить его во главе «Прогресса». Кто? Яков Полухин? Молодой. Поставь такого, он за год разбазарит все, что скоплено, пустит по ветру.

«Да и самому мне без Колхоза не житье. Моя бы воля, я бы и сдох где-нибудь па поле, и пусть бы меня сожгли, истолкли и рассыпали. Все польза!»

Так размышлял он, поднимаясь по знакомой ковровой дорожке на второй этаж.

Геннадий Иванович встретил его с подчеркнутой уважительностью. О разборе кражи кирпича ни слова, ни намека. Видимо, сам понял, кого собрался ставить на одну полку с Кандыбой! Усадив его, Ивакин принялся расспрашивать о здоровье, о делах. «Не душевничай, не подъезжай, не дамся!» — думал Мшаров. Он сразу взял неприступный тон, даже руку упер в колено с вывертом. Дрогнешь сейчас, уступишь, а кто свою беду будет расхлебывать?

— А у Сафонова-то... слышали, конечно?

Мшаров потупился и вздохнул как можно искренней: да, да, несчастье.

— На вас надежда, Федор Иванович. Надо друг дружку выручать. Мы тут подумали и решили: вы, больше некому.

«Вы решили! Кто-то, значит, мудрит, а отдуваться мне? Ловко!»

— Нет, товарищ секретарь, сейчас я сдавать не могу.

Ивакину показалось, что он ослышался.

— То есть... как это? Надо, Федор Иванович! Да и смешно: я же не себе в карман прошу. Сегодня вы Сафонова поддержите, завтра — он вас. Дело-то общее, государственное.

«Пой, птичка, пой! Себя спасаешь. Нет, Мшаров больше никого не будет выручать. Ему своя голова дорога».

— Я с ними в супрягу не входил, товарищ секретарь. Натворили делов — пускай сами и отдуваются. А то всю жизнь так: разрапортуются, передовики, а петух клюнул — давай, Мшаров, подставляй шею! Надоело.

— Странно вы рассуждаете, Федор Иванович.

— Уж как могу! А только вспомните: предупреждал я. Умнее всех захотелось стать? Вот он, ум-тo... боком теперь выходит.

В приемной секретаря гомонили голоса. Геннадий Иванович словно не слышал. Глаза его нехорошо блестели.

— Раньше так, извините, кулаки колхозной беде радовались!

— Ну, знаете! — Мшаров уперся в толстое колено, встал. — В общем, сдавать я ничего не буду. Сейчас, по крайней мере. Скот у меня на откорме. Чего же я сам себя наказывать стану?

Голос его звучал внушительно, как надо, но подводили глаза: предательски свиливали в сторону, косили.

Большое ли расстояние: секретарский стол? Однако Ивакин, поднявшись тоже, сумел дать Мшарову это расстояние почувствовать.

— Придется напомнить вам, товарищ Мшаров, что вы не единоличник, а, как это ни странно, еще и член райкома. Всего доброго!

Ого, как повернул!

За, свою жизнь Федор Иванович привык, что сильный голос является принадлежностью человека с властью. Но Ивакин, хотя его, по всем признакам, прижало крепко, голоса не повысил и по столу не колотил. Глаза — вот чем он сразил! Мшаров сам умел глянуть так, что люди теряли голову. Но этот! И когда успел научиться?

Несколько раз Федор Иванович судорожно набирал в грудь воздуху, но так и не нашелся, что ответить: Подавив боль невиданного унижения, он поворотился и медвежьей раскачкой вышел вон из кабинета.

Дома его заждался Степан Степанович.

— Ну как? Отбился?

Вместо ответа Федор Иванович рявкнул:

— Где экспедитор? Деньги привез? Сдал? Сколько? Подметай всю кассу.

Весь динамит в его душе взорвался.

Покуда Мшаров бушевал, отводил душу, Степан Степанович уныло опустился в кресло и подпер голову обеими руками. Топорщились костлявые старческие плечи. Набегавшись, Мшаров остановился у окна, стоял, смотрел, подрыгивал коленкой. На улице мерк закат, медленно опускались сумерки, словно принудительно, не по своей охоте, навсегда уходил из жизни прожитый день.

Так, в молчании, они сидели долго. Наконец Мшаров глубоко вздохнул:

— Ладно. Видно уж... Пошли-ка ко мне Полухина.

Медленно, не сразу поднял голову Степан Степанович. На крупном мшаровском лице лежал зловещий отблеск меркнувшей зари.

— Может, лучше к Гранкину? Деньги у нас есть.

— Пока не надо! — отрезал Мшаров.

Волнуясь, Великанов хотел что-то сказать, но подвело горло. Впрочем, что было говорить? Сам же предложил выбраковку дойного поголовья.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


— Разрешите, Федор Иванович? — Яков Полухин выжидательно остановился на пороге.

Мшаров устало снял очки, потер глаза:

— Входи, входи, Яша. Входи... Бери стул, садись.

Каждый раз, когда встречался с Яковом, тоскливо отзывалось где-то возле сердца: свой бы теперь такой мог быть. Вместе росли, вместе бегали, из мша- ровского дома, бывало, не вылезали. Ах, война, война!

Мшаров не знал, как приступить к деликатному разговору. Яков молодой, горячий.

А ну взовьется, вспомнит мать? Спорить с ним трудно. Невозможно спорить, в случае чего, он может так сказать!

Опасения Мшарова подтвердились. Стоило ему намекнуть, что требуется от заведующего фермой, Яков насторожился, сдвинул брови:

— Я не понимаю, Федор Иванович... Зачем это нам?

— Зачем, зачем! Экий ты... Мясо стране, рабочему классу нужно? Армию кормить надо? Ну вот. А ты — зачем?

— Но я же корову дважды в год телиться не заставлю! Сегодня мы выбракуем, сдадим, а что завтра будем делать?

— Два раза в год... Скажешь тоже! Шлейф мы на зиму подсократить должны? Рентабельность — такое слово ты слыхал? А зима нынче трудной будет. Чего их зря кормить-то?

— Шлейф мы уже подобрали. У нас все в норме. Как будто он этого без него не знал!

— Яша, да не держись ты за свое старье! Молодой, вроде бы умный, а хуже старика. Выбракуй ты сейчас своих буренок, я тебе на следующий год таких достану — молоко некуда будет девать! Канадских заведем. Соображаешь?

— А наши чем хуже? — удивился Яков.

От прямого ответа Мшаров уклонился:

— Ну, знаешь... тут есть одно соображение. Ты лучше не спрашивай, а давай-ка выбраковывай.

— Браковали. Сколько можно?

— Ну вот, опять! Да должны мы улучшать породность или не должны? Чего ты уперся-то как козел? Не все же они у тебя ударницы, есть и дармоедки. А раз халтурят, разговор короткий.

Яков опустил голову и взглядывал на Мшарова исподлобья: точь-в-точь как тогда, мальчишкой, на полосе, когда драл их Федор Иванович за нерадивость с приговором: колосок—пуля, колосок—копейка за трудодень.

— На что вы меня толкаете, Федор Иванович?

Тихий его голос поднял Мшарова с места. Заходил по кабинету.

— Дурак, кто тебя толкает? На что? С тобой, как с человеком... Смотри, я с тобой пока тары-бары, но если что — за саботаж на партбюро. Соображаешь? Стране мясо нужно, а не эти твои трали-вали. И за билетик можно потеребить.

Яков вскинул голову. Билетик? Лиловые от чернил и печатей странички, взносы и заработки — вся выраженная в цифрах помесячная жизнь. На уголке, на корочке, темное пятнышко. Еще с фронтовых времен. Как очнулся в медсанбате и увидел на табуретке горкой всю свою красноармейскую сберегаемую у сердца бумажную рухлядь, фотографий матери, письма из дома и этот... в разорванной обертке (как много может уместиться в солдатских карманах!). Закрыл тогда глаза Яков и положил здоровую руку на сохраненные бумаги. Здесь, в этой кучке, была вся его жизнь, все его радости. И вдруг сейчас...

— За билетик, Федор Иванович, лучше не хватайся!

Ох ты, мать честная, как стали люди разговаривать! Раньше, бывало, боялись голос подать, по тучкам на мшаровском лице улавливали настроение председателя. А теперь? Внутренняя контрреволюция какая-то... Куда девался мшаровский авторитет?

— Ладно, хватит рассусоливать, — обрезал Мшаров. — Но запомни, на всю жизнь запомни: я к тебе как к человеку обратился. Один раз в жизни.

Отвернулся и стоял, кипел, дрожал коленкой.

Яков не уходил. В душе его шла борьба.

Когда-то, еще в мальчишках, кажется, после шестого класса, Якову с Иваном вдруг втемяшилось бросить школу И пойти работать. Сколько можно пропадать за партой? Мшаров ребятишек выслушал спокойно, на ремень и не взглянул.

— Что же, сынки, раз такое дело, бросайте свои тетрадки, будем крестьянствовать. С завтрева и начнём. Сена пошли, покос.

Ночевали ребята у Мшаровых. Разбудил их Федор Иванович на ранней зорьке, часа в четыре. Вставалось трудно, но поднялись, пошли вместе с колхозниками в поле.

Мшаров запряг их в работу, словно взрослых. Ольга Матвеевна не вмешивалась, хотя и жалко было ей ребят. Старики в сенокосной бригаде посмеивались, наблюдая за молчаливым председательским уроком наследникам.

Прошел июль, кончался август.

За два дня до начала учебного года в школе Федор Иванович спросил:

— Ну как, сынки: за парту или на работу?

И еще одно пролетело в памяти Полухина: сорок седьмой год, когда Мшаров попросил его принести все свои награды. Сильно рисковал тогда председатель, можно сказать, испытывал судьбу. А ради чего, вернее, ради кого? Потому-то и остался Яков в кабинете, не хлопнул дверью. Мшаров хоть и кипятился, и грозил, но в его голосе было что-то просительное, жалкое. Может быть, на самом деле человеку требуется помощь? Единственный раз в жизни просит.

— А... райком? — тускло спросил Яков, сдаваясь. — С планом поголовья как?

Мшаров встрепенулся:

— Об этом моя забота, Яша. Тут я выкручусь. Есть у меня одна задумка, есть...

Уломал все-таки Якова, от сердца отлегло. Главное было сделано. Зоотехник на выбраковку дойного поголовья посмотрит сквозь пальцы, ему лишь бы производителя не трогали. А с ветеринарным врачом договорится Степан Степанович.

Быстро темнело, но огня Федор Иванович не зажигал, сумерничал. Жена, наверное, скоро позвонит — совсем от дому отбился. И ничего не скажешь — действительно, домой теперь только ночевать приходишь, все некогда, все допоздна. Но как хорошо, что разговор с Полухиным прошел благополучно! В райкоме теперь можно держаться козырем.

Он хотел сладко, с облегчением, потянуться и не успел, услышал чьи-то суматошно бегущие шаги. Оборвал потяжку; кого еще там, несет? Наотмашь распахнулась дверь кабинета, кто-то встал в дверях, в потемках не разберешь. Федор Иванович нашарил кнопку настольной лампы, вспыхнул свет. Увидел: Аннушка.

— Федор Иванович, вы еще здесь? Федор Иванович, неужели правда: дойных коров — и под нож?

Вон зачем она летела! Мшаров склонил голову набок.

— Выходит, и Зорьку? Так? — добивалась Аннушка.

— А ты думала? Не пенсию же ей начислять!

— Да вы с ума сошли! Это же Зорька!

— Кончилась твоя Зорька. Коровий век — семь отелов. Сколько можно?

— Но это же Зорька! Как вы не понимаете?

— Вот заладила! Некогда мне с тобой. Иди давай.

— А я не дам! — заявила Аннушка. — И ничего вы со мной не сделаете. Чьи коровы? Мои. Брала я обязательства? Брала. Кто их за меня будет выполнять? Я вон и на соревнование вызывала... Не дам!

— Ну, так мы тебя и спросили! Иди, матушка, иди. Разговорчивые все стали, разговаривать научились. Хватит! Много воли, я гляжу, забрали. Иди давай.

— Федор Иванович... да ведь это же... Да кто же дойных-то сдает? Какой хозяин?

Здесь уж Мшаров не сдержался! Аннушка затронула самое больное. И без нее знал, что лишь враг мог пустить на мясо дойных. Голос Мшарова, наверное, был слышен на улице. Он выпирал Аннушку из кабинета, она, растерянно моргая, отступала, отступала. Сами собой навернулись слезы.

— Вы... всю жизнь на земле... Что вы делаете? Вы себя режете. Меня режете. Всех нас режете!

Много бы еще наговорила Аннушка, но слезы окончательно перехватили горло. Ударив в дверь, она вылетела из кабинета. Отмахнутая дверь так и осталась настежь.

Федор Иванович долго не мог продохнуть, грудь как завалило.

— Ну, народ... Вот ведь какой народ пошел!

Но если Аннушка не удержалась, что же станут остальные говорить? Хорош, скажут, Мшаров — до чего дошел! Все могут понять люди, но только не бесхозяйственность. Дойную корову на мясо — этого никакой хозяин не допустит. Не допустил бы раньше и сам Мшаров. Но теперь... Сам против себя пошел!

Притворив дверь, Федор Иванович стал ходить по кабинету, потом остановился, сунул руки в карманы, качнулся с пятки на носок. Вот пишут, кричат, прославляют: прогресс, техника. А в мужицком, колхозном деле все как было при царе Горохе: бросят зернышко в землю и ждут, какое оно вырастет. А если не вырастет? Бывало и такое. Или родит корова теленочка — будет тебе и молоко, и масло, и мясо. А не родит корова теленочка? Становая жила государства — сельское хозяйство, он кормит. Да и только ли кормит? Федор Иванович хорошо помнил, как покрывались за счет села всякие государственные нужды. Понадобилась в стране копейка — пусть колхозник одну курицу со стола снимет. Как же, спрашивали у колхозника!

Да, было время, теперь вспомнишь. Слов нет, трудно приходилось, даже страшновато иногда, но он-то, Мшаров, нашел свою точку. Так что пускай клянут прошлое другие, а ему, если сказать по совести, обижаться грех. И в силе был, и в чести, и в почете. А может, все еще направится по-старому? И секретарь райкома за ум по-настоящему возьмется. Побегает, побегает да и остепенится. Настоящий секретарь и должен быть таким: крутобоким, глыбистым, головой не вертеть. От него первого авторитет району. Раньше секретарь сидит в кабинете, словно место стережет, а этот? Рубашечки навыпуск, темные очки, поймать по телефону и не думай. Носится, мутит народ, сует везде свою науку. Как же мы раньше-то без науки жили? И войнищу вон какую вытянули. А эти, нынешние? Раскатать старую деревню на бревнышки легко, построить на этом месте бетонный город просто, денег теперь хватит. А вот народу какого насуете в этот город? Кого в нем жить поселите? А в нем не только жить, в нем и работать надо. А вот насчет работы... Бежит народишка-то, норовит увильнуть от крестьянского труда. Как вы его заставите? Чем? Не знаю, не знаю...

Назавтра на ферме разыгралась безобразная сцена. За Мщаровым прибежали, он поехал.

Выбракованных коров загоняли в кузов грузовика с высокими бортами. В кабине сидел старик Брякин. Одну ездку он уже сделал, приехал за остатками.

— Зорьку не дам! Не дам, Яков Петрович! — Аннушка загородила любимицу грудью, готовая любому вцепиться в горло, но не позволить ее увести.

Успокаивали Аннушку тетка Матрена и Надежда. Из кабины грузовика старый Брякин понимающе посмотрел на растерянного председателя. В его глазах Мшарову почудился некий хитроватый подмиг.

Яков Полухин, издерганный, почерневший, никому не смотрел в глаза. Напрасно Аннушка бросилась к нему за помощью. В душе Якова произошел надлом, появилась та самая трещина, когда разуверившийся плюет на своего идола. Не стало идола в душе Якова, померк великий мшаровский авторитет. И если он ничем не мог утешить Аннушку, то только потому, что и себя считал виновным. Не мог он вчера отказать Мшарову, не нашел в себе для этого силы!

Поняв, что не спасти ей Зорьки, Аннушка заплакала от бессилия, жалости и отчаяния. Она обхватила могучую шею Зорьки, припала лицом. Зорька косилась на нее антрацитовым глазом, шумно обдавала парным дыханием — не могла понять, что с Аннушкой,

Из кабины вылез Брякин, тронул Аннушку за плечо. Время уходило, он опаздывал.

Высвобождаясь из объятий Аннушки, Зорька шагнула и пошла, величаво понесла свою статную красоту, Аннушкино горе и еще что-то гораздо большее, чем все несчастья сегодняшнего дня.

Уехала Зорька на мясо.

Мшарова, бредущего с тяжелым сердцем к своей машине, перехватил ехидный Малышев.

— Что-то, Федор Иванович, взялся разорять нас хуже Мамая? Или провинились чем?

У Мшарова от гнева стали пучиться глаза.

— Не болтай! Не болтай, если не знаешь... А в колхозе должен быть порядок.

— Выходит раньше без порядка жили? Ты нас еще огню предай.

А народу вокруг много, и все слышат, слушают... Машина оказалась для Мшарова спасением. Он нырнул в нее, захлопнул дверцу — горло словно кто сдавил рукой. «Ну разве не контрреволюция, скажи ты мне на милость? Никакого понимания!»

Степка озлобленно гнал машину, казалось, нарочно старался пересчитать все выбоины и кочки на дороге. «И этот!» Глаза Мшарову вдруг застлала темная волна гнева, он даже застонал, изо всех сил стискивая зубы.


В подоплеку мшаровских поступков Степка-Самолет не вникал. На то и хозяин, чтобы поступать как своя голова велит. А всех слушать — никакого порядка не станет.

В эти дни, перед самой свадьбой, у них с Аннушкой едва не произошел разрыв. В ожесточенных спорах с невестой Степка преданно держал мшаровскую сторону. Он ни в чем не упрекал своего хозяина. Мшаров был прав во всем. В самом деле, для себя он, что ли, старается? Нет, уцепилась за своих буренок, дальше коровьего хвоста ничего не видит! Степка порицал Поливановых за отказ сдать свою корову. Подумаешь, от Зорьки! Так всю жизнь под коровой и проторчит. По-городскому жить пора.

В интонациях жениха Аннушка узнавала не только мшаровские слова, но даже интонации. Степка всей душой отрабатывал доверие председателя.

Саму Аннушку Степка строго не судил. В семье всем заправляла Надежда. Вот с кем не было у Степки мира! «Дура старая. Засохла, как стручок, теперь на весь мир кидается!» Степка надеялся после свадьбы поселиться в новом показательном доме. От Федора Ивановича он исподтишка вытянул согласие на ордер. А без влияния старшей сестры Аннушка, конечно, станет совсем другим человеком. С таким почетом, со всесоюзной, можно сказать, славой — и пропадать под коровой? Хватит, поработала, теперь пускай другие. Он потихоньку перевоспитывал свою невесту.

Многолетний поливановский уклад жизни Степка называл куркульством. Корова, поросенок, свой хлеб... Зачем? Есть же магазин!

— Вас Федор Иванович из грязи тянет, а вы? Лучше бы лишний раз. в театр съездили!

— Провались они, твои театры! — сердито отвечала Аннушка. — Мама в них век не была.

— И что хорошего? Для кого же они существуют? А моя мать, например, не может без театра жить.

— Ну, твоя!..

Степка насторожился:

— Что ты этим хочешь сказать?

У Аннушки хватило выдержки промолчать. Иначе разругаться можно вдрызг.

Через несколько дней Суржиха удивила всю деревню. Сильно перетянутая, в модном брючном костюме, она вышла на улицу гулять с кудрявенькой собачкой на поводке. К окнам прильнули любопытные. Пуделек тащил хозяйку к столбам, к плетням и задирал ножонку. Суржиха, ковыляя на высоких каблуках, послушно исполняла прихоти собаки.

Модную собачонку купил в городе Степка. Уж на что Федор Иванович был расположен к своему преданному шоферу, но и тот огорченно крякнул: «Нет, видно, от породы не уйдешь. Обязательно кровь скажется!»

У Поливановых приобретение собаки вызвало целую бурю.

— Дедушка родимый, никуда не ходи! — заявила тетка Матрена.

— Зажрались совсем, всякую совесть потеряли! — выговаривала Аннушке старшая сестра. — Скоро собачни больше скотины расплодится. А каждой мяса надо, их же газетами не накормишь. Что же, это мы для них телят выхаживаем?

Аннушка напустилась на жениха:

— Ты как в глаза людям смотреть будешь? Стыдобушка же!

Однако стыдом Степку было не пронять.

— И дорого дал? — поинтересовалась Аннушка. Какое дорого! Даром.

— А все-таки?

— Да сто рублей.

— Совсем рехнулся! — всплеснула Аннушка. — За сто рублей мне чуть не месяц работать надо.

— Дура! Месяц! Работать! — Степка вышел из себя. — Вам тут всем глаза коровьим навозом залепило. Умойся, съезди в город, глянь!

Пуделек бегал по комнате в своих косматеньких штанишках, забавно тряс кудрявыми ушами. Аннушка ему понравилась. Он доверчиво прыгнул к ней на коленки. Дрогнуло сердце Аннушки. Она осторожно провела по бархатным собачьим ушам. Пуделек визгнул и дружелюбно закрутил хвостом.

— Его, поди-ка, и мыть надо?

— А как же! Только простого мыла он не переносит.

— Какое же ему? Заграничное?

— Это не твоя забота. Мать достанет.

— А стричь его?

— Тоже надо. Ио — по числам. У меня записано, Специальный человек имеется.

— И — сколько?

— Да ерунда. Четвертак.

— С ума сойти, — Аннушка спихнула собаку с колен. — Да его ободрать дешевле. Вон Митюху позову. Он за чекушку...

— Дура, — снова заорал Степка. — Совсем со своими коровами рехнулась!

Аннушка поднялась:

— Все пуделей заведем, есть что станешь?

Пуделек по-человечески заглядывал рассерженной Аннушке в глаза. Смотрел умильно умненько. Только что не говорил!

— Ой, уйди ты, грех, от меня! — сдалась на собачью ласку Аннушка.

Но жениху она сказала:

— Только гулять я с ним не буду. И мойте его сами!

Степка перевел дух. У него гора свалилась с плеч. «Все постепенно образуется!»

Кормил он деликатную собаку свежей гусятиной, покупал мясо у Брякиных. Высокие расходы поднимали Степку в собственных глазах. Важничала и Суржиха. Собираясь гулять с собакой, она тщательно наряжалась. Деревенские дворняжки сознавали свою неказистость и потявкивали издалека. Компанейский пуделек рвался с поводка. Водиться ему было не с кем. Иногда у той или иной дворняжки хватало досуга подбежать, поснюхиваться, но завязывать дружбу с городским франтом было не по чину, собаки убегали к своим дворам. Нарядный пуделек оставался в одиночестве, в компании своей хозяйки.


Стычки с теми, кого Мшаров сгоряча обозвал «внутренней контрреволюцией», избежать не удалось. Огласка вышла большая.

На днях Бариков позвонил по телефону:

— Федор Иванович, что-то народ обижается на тебя. Характер свой показываешь слишком!

— А я его всю жизнь показываю. Иначе с вами пропадешь. Что там конкретно-то?

— Да всякое... С Мамаем тебя сравнивают, например.

«Малышев... так и знал ведь!»

— А ты поменьше слушай всяких дураков. Вот оно, отношение! Нет, чтобы поздравить — обязательно подденешь. Кто у тебя еще столько мяса сдает? Кандыба твой разлюбезный — по гусику, а я — по корове. Есть разница?

— Федор Иваныч, я как раз насчет Кандыбы и звоню. Есть предложение: возьми-ка ты его нынче на буксир. Помнишь, в прошлом году его накрыло снегом? Как бы и нынче не получилось. Я говорил с ним, он согласен. Половина — ему, половина—тебе.

«Дудки! — сразу же подумал Мшаров. — Сами выкручивайтесь. Половину я с него возьму, а потом вам же и выложу. Вас же и нынче придется выручать!»

Получив сухой отказ, Бариков помолчал, потом с неким значением промолвил: «Ну, смотри сам, товарищ Мшаров» — и положил трубку.

— Но Малышев-то, а? Или не он? Может, просто слух какой-то просочился?»

В общем, не понравился Мшарову сегодняшний звонок заведующего.

Привадив в колхоз человека, пишущего диссертацию, Федор Иванович эксплуатировал его без всякого зазрения совести.

У диссертанта оказалось чрезвычайно бойкое перо.

На новый гребень областной известности Мшарова подняла статья о ликвидации в колхозе личных хозяйств. Ученый провозгласил: «Корова делает из колхозника раба!» Он приводил выкладки, что молоко в домашних условиях выходит дороже сгущенного. И вообще, пора колхознику равняться на городского рабочего. Вывел утром из гаража машину, приехал в поле, как на завод, отработал свои семь часов — и домой.

Новые порядки в «Прогрессе» кое-кому не понравились, газета открыла дискуссию — Мшарову только этого и было надо. «Пылить» необходимо до тех пор, пока не удастся разгрести всю накопившуюся грязь.

Вовремя подоспело заселение нового дома. Это событие Мшаров отпраздновал с размахом: для того и задумано было. Сновали фотокорреспонденты, хватали новоселов за руки и просили стать так, чтобы снимок получился повыразительней. Стрекотали камеры телевидения. Эти приехали еще с вечера и на всю ночь расположились табором со своими прожекторами и фургонами. Не обошлось без смеха. Мать Аннушки, тетка Матрена, пока Степка таскал узлы и чемоданы, приплелась с петухом и поросенком — держала их под мышками. Бородатые парни с телевидения так и кинулись к ней. Пока ее снимали, заливая ярким светом прожекторов, старуха, а с ней и петух с поросенком озабоченно поглядывали вверх, на третий этаж, где им теперь предстояло жить. Оттуда, просунув мордочку сквозь балконные прутья, на них весело поглядывал кудрявенький пуделек. Ему вселение в новый дом доставило радость.

Замотавшийся Степка свесился с балкона и, страдая, крикнул теще:

— Мамаша, не позорились бы!

Строптивая старухе плюнула и, не спустив петуха с поросенком на землю, повернулась и ушла к Надежде на старый двор. Переселяться в новый дом она отказалась наотрез.

Особенно смеялся Бариков:

— Ах, жалко, самого нет! — сокрушался он. — Вот они, гири старого! Поросенок держит, а? Молодец, Федор Иванович, ломай смелей!

Мшаров был недоволен, что Ивакин не приехал на торжество. Правда, с Бариковым он передал, что сильно занят, но, скорей всего, просто не мог забыть недавней ссоры. Федор Иванович вида не подавал и веселился вместе со всеми. В тот вечер почти за каждым наспех накрытым столом вспоминали своеобразный бунт тетки Матрены и покатывались со смеху. Бедный Степка тихо сатанел и донимал Аннушку попреками.

Деревня угомонилась поздно ночью. Постепенно погасли все окна и в «колокольне».

Наутро после новоселья среди счастливых обитателей «колокольни» вспыхнули жестокие ссоры. Началось с пустяков: передрались все девятнадцать петухов, свезенных в один общий двор. Хозяева, которые порасторопней, наспех принялись ладить свои отдельные сарайчики. Но тут возмутился Мшаров: никаких курятников! Он распорядился немедленно очистить территорию нового дома от всех самовольных построек. Еще чего! Весь вид поганят... А корда узнал, что никто из застройщиков и ухом не повел, приехал сам и своими ногами раскидал хилые, слепленные на живую нитку сооружения.

— Вас за уши из грязи тянешь, а вы? —бушевал он. — Чтоб завтра же всем петухам башки срубить к чертовой матери. В лапшу! Все слышали? Все, больше повторять не буду!

Во дворе гуляла Суржиха с собачкой. Она одобрила буйство председателя. Курятники, поросятники... Еще отхожих мест настройте!

Уезжая, Мшаров мрачно глянул на пуделька и на льстивый поклон Суржихи не ответил. Жирно намазанные краской губы Суржихи так и остались растянутыми в улыбку. Она не поняла, как отнесся суровый председатель к городскому кобельку.

Назавтра в «Прогресс» позвонил Бариков, поговорил о том о сем и, как бы между прочим, поинтересовался:

— Ты что там, Федор Иванович, с петухами взялся воевать? Смотри в фельетон не угоди.

«Ну вот, — расстроился Мшаров, — и это легло в папку. А не сам ли подзуживал смелее сокрушать старое?»

Вскоре обнаружилось, что новоселы потихоньку возвращаются на старые, обжитые места. Там и сарайчики, и огород, и погреб. На «колокольне» остались только те, у кого не лежала душа к хозяйству. «Второй сорт», — сказал о них Степан Степанович.

— Для кого же я строил? — пожаловался жене Мшаров. — Самому мне много не надо. Дожить бы в своем...

Ольга Матвеевна таким его еще не видела. Ей показалось, что он готов заплакать от нескончаемых огорчений и неудач. Что-то в последнее время жизнь его -действительно не балует. Что ни сделает — все не так.

Зная вспыльчивость мужа, она первым делом попросила его не горячиться.

— Ну-ну, — усмехнулся он. — Давай критикуй!

— Ты же бешеный, — словно уговаривала Ольга Матвеевна. — Чуть не по-твоему: гром! А ты знаешь, что на пятый этаж твоей «колокольни» вода не поступает?

— Это еще почему? — изумился Мшаров.

— Очень просто: напора не хватает. А потаскай- ка туда ведрами! Или того же поросенка взять. Сколько раз его надо в день кормить? А ну-ка побегай к нему по этажам. Любая хозяйка взвоет.

По мере того как Ольга Матвеевна выкладывала ему все просчеты с «колокольней», плечи Мшарова опускались, явственно обнаружилась сугорбость его немолодой спины. Он молчал, повесив голову. Ей стало жалко мужа.

— Отдохнул бы, — осторожно посоветовала Ольга Матвеевна. — Разве в твои годы угонишься за молодыми? Взял бы отпуск, съездили бы куда-нибудь. Ни разу ведь не были нигде! Или еще не наработался?

«Да, права. Всю жизнь знал одно — работа. Даже поучиться не пришлось. Тот же Кандыба... он хоть на лекции какие-то ездил, что-то слушал там и записывал в тетрадку».

Договорить им не удалось. Кто-то сильно постучал, Ольга Матвеевна удивилась и пошла открывать. Поздним гостем оказался Степан Степанович. Он был взволнован, на нем не было лица.

— Не знаю, как и говорить.

Всплеснув руками, сел и замотал головой. Оба, Мшаров и Ольга Матвеевна, со страхом ждали.

Степан Степанович принялся рассказывать. Ольга Матвеевна вскрикнула и зажала рот рукой. Беда снова достала «Красный пахарь», только на этот раз самого Сафонова: погибал его сынишка, молоденький колхозный тракторист. Несчастье произошло в поле, ясным днем. Парнишка работал на подборщике соломы и неожиданно увидел, как шустрый, веселенький огонек лукаво зазмеился по сухой стерне, подбираясь к золотому клину опытной делянки, где дозревала семенная, элитная пшеница. Делянку эту Сафонов берег пуще глаза. Начав с нескольких килограммов отборных зерен, он уже несколько лет выращивал запас своих семян.

Откуда было взяться здесь огню? От случайной искры, что ли?

Огненная змейка быстро достигла плотной стенки неубранной пшеницы. Сухой выстоявшийся колос вспыхнул порохом. Ветром пламя положило набок, взмыли клубы дыма, затрещало, понесло искры.

Отцеплять подборщик было некогда. Развернув

трактор, парень как на танке попер в самое пекло. Огонь, не поддаваясь, взметнулся выше кабинки. Тракторист гонял машину, приминая пламя, отсекая его от основного поля. Сгорела будто бы только окраина делянки, остальное удалось спасти. Но сам парнишка сильно обгорел — живого места не осталось. Отец, узнав, вскочил в чей-то мотоцикл и сам повез его в больницу, гнал, говорят, как бешеный, надеясь довезти...

Степан Степанович умолк, Ольга Матвеевна смотрела на него остановившимся взглядом и чего-то ждала.

— Живой хоть? — спросила она.

— Да говорят, — страдая, ответил Великанов, — Но... — и махнул рукой.

— Может, чем помочь? — проговорила Ольга Матвеевна.

— Еду вот. Если что... скажу.

«Надо же! — думал Федор Иванович. — Врагу не пожелаешь»,


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Утром у ворот великановского дома Степка-Самолет остановил машину и дал три продолжительных гудка. Степан Степанович показался на крылечке и, держась за спину, поковылял к калитке.

«Приехал, наверное, поздно, устал», — подумал Мшаров.

Они поздоровались. Великанов, не разгибаясь, страдальчески морщился:

— Продуло. Радикулит проклятый.

Лицо его было небрито, смято, глаза красные. «Не ездок, — решил Федор Иванович. — Придется ехать одному».

Вчера, только Великанов ушел, принесли телефонограмму — снова вызов. Собираясь сегодня выехать пораньше, Мшаров рассчитывал захватить Степана Степановича, чтобы поговорить в дороге.

— Что, опять зовут? — спросил Степан Степанович, узнав, зачем заехал Мшаров. — Держись там, не соглашайся. Пусть лучше выговор дадут.

— Ничего, как-нибудь, — отозвался Мшаров.

— А то давай соберусь, — предложил Степан Степанович. — Не рассыплюсь, поди.

— Ладно, оставайся. Один съезжу.

Машина, заурчав, застреляла синим дымком. Великанов стоял, держась за поясницу, согнулся, как вопросительный знак.

— Там-то как? — спросил Мшаров.

— Да что... Известно.

— Сам-то... ничего?

— Да ведь... не знаешь разве? Сын все-таки.

— Да-а...

Вспомнилось, что было, когда принесли похоронку на своего.

— Ладно, ложись поправляйся, — сказал он заместителю и поднял стекло в машине до самого верха.

Сидеть он остался рядом с шофером, и Степка попробовал завести дорожный разговор, пожаловавшись на погоду. После недавней благодати стало холодно, несло снег с дождем. Унылая пора... По стеклу машины безостановочно скользили «дворники», слышно было, как из-под колес в обе стороны брызгами разлетались лужи... Федор Иванович на замечание Степки не отозвался, сидел нахохлившись, ушел в себя. Из головы у него не выходили подробности подвига соседского парнишки. «Какая мелюзга-то геройская растет, а? Только так и поймешь, что они уже мужиками стали». Сам он, как, видимо, и Сафонов теперь, осознал зрелость своего единственного сына, лишь получив страшную похоронку. А до того, даже проводив его на фронт, все думалось о нем как о ребенке, с которого еще никакого спроса быть не может, которому еще расти да расти.

«Ах, дети, дети...» Забывшись, Федор Иванович испустил такой тяжелый вздох, что Степка осторожно покосился.

О сафоновском парнишке Мшаров знал со слов Степана Степановича. Сам он никогда его не видел, не встречал. Наверное, рос как и все: бегал, ботинки рвал... Отец-то, конечно растил и надеялся. Все мы надеемся на сыновей. А на кого же еще надеяться?

Присмиревший Степка, боясь потревожить мысли Федора Ивановича, несколько раз скашивал глаза вбок. Он даже машину повел тише. Но ничего не замечал в эти минуты Мшаров. И лишь на переезде, возле шлагбаума, когда остановились, он будто проснулся, заморгал, заморгал и, стыдясь свидетеля, быстро тронул пальцем в самом уголке глаза, «Старым становишься... просто беда!»

В райкоме Федора Ивановича встретил Бариков.

— Чего вызвали? Не знаешь? — спросил Мшаров.

— С планом что-то, — вяло ответил Бариков, занятый своими мыслями. — Пойдем. Начинается, кажись...

По дороге он пожаловался, что на его голову нежданно и негаданно свалилась вся эта история с парнишкой-трактористом. Такое вдруг поднялось! Вчера, например, уже перед вечером, из самой Москвы приехал известный писатель, расспрашивал, записывал, ездил на место, в «Красный пахарь». Бариков его сопровождал. Ивакин каждый час интересуется: как там в больнице? Хоть пост у койки ставь!

Слушать жалобы заведующего было неприятно. Бариков, без всякого сомнения, считал его своим единомышленником. «С кем пришлось сравняться!» — допекал себя Федор Иванович.

В кабинет они вошли вместе, рядом сели за большим столом, поставленным впритык к рабочему столу секретаря райкома. Ивакин с кем-то разговаривал, на приветствие Мшарова едва кивнул. Он был какой-то тусклый, словно полинявший,

Бариков склонился к Мшарову:

— Американец-то не приехал, пренебрег.

Из «Красного пахаря» вообще не было никого.

— В районе, кстати, слухи ходят, — продолжал Бариков, оживляясь. — Падеж-то, говорят, он скрыл. Хочу самому докладывать.

— Брось, — посоветовал Мшаров. — Мало ли болтают.

Бариков вытаращил глаза. Что такое? Защищает?

Но в это время Геннадий Иванович постучал в стол карандашом и посмотрел в их сторону.

Совещание пошло быстро, как по накатанному. Кое с кем, видимо, в райкоме говорили предварительно. Несколько председателей колхозов согласились ускорить сдачу скота, за их счет в основном вносились поправки в районный план мясопоставок. Председателя «Прогресса» Геннадий Иванович словно не замечал. Мшаров не вытерпел и сам напросился выступить. Уезжать молчком он не хотел. Еще подумают незнамо что! И без того все чаще стали обходиться без «Прогресса».

Начав говорить, Федор Иванович почувствовал, что ничего конкретного, как другие, он сказать не может. Вовремя вспомнил, как здорово получилось у него с лозунгом «Зальем область молоком!». Мысли был дан ход, появились необходимые слова. Он стал говорить, что в «Прогрессе» выполнение повышенных обязательств идет по специально разработанному графику. В частности, животноводы выступили инициаторами движения; «Порадуем Родину высокими привесами!» «Прогресс» решил теперь сдавать скот только отличной упитанности. За выполнением этого строго следят партийная организация, «Комсомольский прожектор», актив колхоза.

Прежде Федор Иванович терпеть не мог такой вот барабанной трескотни. Сейчас он оценил ее спасительную звонкость. Попробуй придерись! Бариков, дожидаясь, когда он замолчит и сядет, искусно рисовал женские головки и бравых, с усами вразлет, мушкетеров. Шепотом, не переставая рисовать, он спросил Мшарова, чего это Великанов из города не вылезает. Да и сам Федор Иванович... Экспедитора, что ли, не хватает?

Словно пронзил Мшарова лукавый шепот Барикова. «К чему бы это он? Ох, не зря! Тертый же, дьявол, огонь и медные трубы...»

Хорошо, Бариков художничал и не видел мшаровского лица.

Из зеленой папки торчал угол газетной вырезки. Мшаров узнал последнюю статью о своем колхозе: о том, что корова делает из колхозника раба. «Подбирает... А зачем? С какой стати?»

О мшаровском заместителе, зачастившем в город, Бариков, конечно, брякнул неспроста.

Собравшись с духом, Федор Иванович насмешливо осведомился: а что это за заботы у него следить, кто и куда ездит? Своих дел мало?

Ответ был колкий, но Бариков выдержал.

— Мне-то что! — заметил он, старательно нафабривая усищи толсторожему, как кот, мушкетеру. — Слухами земля полнится. Говорят, уже собачек стал разводить. На новую ступень выходишь! А что — коровы надоели?

«Это он от Суржихи!» — сразу определил источник Мшаров.

— Родня твоя избезобразилась, — ответил он как можно выразительней. — Со всеми-то не путай!

Не переставая рисовать, Бариков весело жаловался:

Говорить с тобой, Федор Иваныч, надо знаешь сколько смелости набраться! Я уж и не знаю, с какой стороны к тебе подход искать.

«К чему бы это он?» — насторожился Мшаров. — Чего это ты сегодня такой несмелый?

— Станешь несмелым! — склонив голову к плечу, Бариков полюбовался на свое художество и словно невзначай взглянул на Мшарова. Тот напряженно ждал. Бариков усмехнулся, выдержал паузу и — тихо, ядовито, словно иголку ввел:

— Скотинку-то, Федор Иваныч, говорят, дойную сдаешь?

Перед глазами Мшарова поплыли бариковские девчонки и усатые прохвосты в ботфортах. «Все-таки пронюхал! Аннушка? Малышев? Или Яков?» Задержав дыхание, он посмотрел на Барикова. Тот, оказывается, следил за ним и мгновенно опустил глаза. Подглядывал! В голове Мшарова стало пусто. «Значит, та-ак... То-то и Геннадий Иванович козой смотрит. Дошло и до него. Да вот Бариков же и довел. О, к нему в папку только попади! Обожает персональные дела».

А Бариков, прижав кончик носа карандашом, еще сказал:

— И с молоком у тебя что-то, Федор Иванович. Наобещал народу, что можно будет с фермы брать, а не даешь. Сигналы есть. Я, правда, не докладывал еще, но знаешь же — сам этого не любит.

«Так, так... Все к одному. Но это он только кончики показал. А сколько у него всего скопилось?»

Ответил грубовато, маскируя замешательство:

— Приезжай проверь. С головой искупаем в молоке.

Но черта с два проведешь его таким ответом! К счастью, загремели стулья, народ поднялся. Кончилось. Федор Иванович, не задерживаясь, впереди всех кинулся к двери. Как убегал.

Степка с машиной был на месте. Мшаров плюхнулся, хватил с размаху дверцей.

— Давай!

— Домой, Федор Иванович?

— Куда — домой! — окрысился Мшаров. — Домой ему захотелось. Правь на базар.

Привычный Степка молча проглотил обиду. Надо полагать, досталось Федору Ивановичу в райкоме. Лица на человеке нет.

Гнев Мшарова подпер к самому горлу.

— Ты... вот что, — сказал он Степке, глядя на него волком. — Избаловался? С жиру бесишься? Чтоб я этой собаки не видал! На «нефтянку» захотел? Я посажу!

Степка терпеливо нес свой крест.

— Уж на что дурак Кандыба, а и тот гусей развел! А ты? Еще крокодила заведи.

Напоследок он сказал:

— И Анне своей прищеми хвост. А то как бы худа не было!

«Э, вон оно что!» — догадался Степка.

— Говорил я с ней, Федор Иваныч.

— Ну?

— Что вы... не знаете ее, что ли?

— А раз так, вот тебе мой сказ: к такой-то матери! Понял? Тоже мне, герой. Чтоб я больше не видел и не слыхал. А не то.» Но я с ней сам еще поговорю. Я вот по-го-во-рю с ней!

Поник Степка. Мшаров все-таки, Федор Иваныч. В детстве, бывало, отец только посмеивался, когда замечал, как Степка по-мшаровски запускал пятерню в волосы и начинал говорить коротко, срыву: «Под Федора Ивановича, стервец, играет!» Да и один разве Степка?-Отцы и матери молились на Мшарова. «Говорил же я ей! — злился Степка. — Вечно больше всех надо. Втоптали вот человека. А за что? Для себя он старается, что ли? А, к черту все!»

В сердцах он так погнал машину, что из-под колес полетели комья; шарахнулись куры, отчаянно визгнул поросенок.

Мшаров, облегчив душу, принялся размышлять спокойней: «Выходит, секрета больше нет, если уж разговорчики пошли. Значит, начнут копать. Да начали уже! Опередить надо, изо всех сил опередить — к проверке восстановить численность поголовья. Пусть не качество, так хоть количество! На качество не посмотрят, им лишь бы количество сошлось. Кажется, Гранкин говорил, что он не господь бог и всего не может, но намекал на какого-то человека с большущими возможностями. Человек имел дело с мясокомбинатом, куда везли скот с трех областей. Выпадали дни, когда в ограде мясокомбината рог к рогу скапливалось множество скота—стоял он, ревел от голода, терял напрасно вес.» Позарез сейчас нужен этот человек! Никаких денег не жалко, только бы найти к нему ход...»


Гранкина он нашел в дымном, грязном помещении, где толокся крикливый разбитной народ. Со свежего воздуха человеку здесь становилось худо. Федор Иванович слегка растерялся. Его появление не привлекло ничьего внимания. Так, оглянулся один, двое, и продолжали галдеть. Гранкин, маленький, взъерошенный, как зимний воробей, мазнул взглядом по представительной фигуре Мшарова и отвернулся. Он собачился насчет каких-то груздей с человеком в полушубке.

— Кто их солил? Я? — орал он. — С того и спрашивай, кто солил. Он пусть отвечает.

Федор Иванович, возвышаясь под самый потолок, стоял и мешал людишкам, шнырявшим из двери в дверь. Он потихоньку накалялся, но сдерживал себя, ломал гордость. Если бы не крайняя нужда, он в этот вертеп и не заглянул бы. Сам, сам виноват.

Гранкин, казалось, совсем забыл о Мшарове. Ему, наконец, глазами указали: ждет же человек. Еще доругиваясь, он, не глядя, протянул вбок руку, не сомневаясь, что Мшаров сам ее найдет и пожмет.

— Не буду я платить, не буду! — заявил он человеку в полушубке и впереди Мшарова направился к двери. — Тоже мне... нашли дурака!

Вышли. Фу-у, дышалось-то как после дыма хорошо. Но Гранкин был так озабочен, словно его оторвали от государственного дела.

— Ну, что еще? —сердито спросил он. — Только короче, короче. Сам видишь, некогда.

Ему не терпелось возвратиться назад, в кромешный дым и гам. Мшарову он уделил минуту своего времени, как назойливому, неприятному просителю.

Ух, так и вколотил бы его в землю! Но Федор Иванович решил все перетерпеть.

Выслушав его, Гранкин рассердился:

— Ну вот, опять за рыбу деньги! Да я же тебе русским языком тогда сказал: не бог я, не господь. Что могу, то могу. А чего нет, того нет. Да и дорого все это, тебе не по карману. Иди, слушай, не до тебя мне!

Страдая от унижения, Федор Иванович решил терпеть.

— В общем, — подытожил Гранкин, — головой надо думать, а не другим местом. Понял? В одиночку такие дела не делаются. Большой уж, должен сам понимать. Да и опасно! Тебе-то что за это? Ну, из партии шуганут. Подумаешь! А мне — небо в клеточку. Есть разница? Да и жмот ты, удавишься за копейку. Навару с тебя, как с голой собаки.

— Ладно, — грубовато сказал Федор Иванович. — Сколько тебе?

Гранкин откинул голову, холодно взглянул.

— Что значит — сколько? — веско осадил он Мшарова. — А нисколько! Мне вообще не надо ничего! Ты же ко мне пришел. Значит, кому надо-то?

Стиснув зубы, Федор Иванович проглотил и этот выговор.

Достаточно поманежив просителя, сбив с него всю спесь, Гранкин, наконец, задумался.

— Что же мне делать-то с тобой, а? Ладно уж, по старой, как говорится, памяти. Сколько мы с тобой, не помнишь? Пуд соли съели? Или больше? — Он вильнул глазами на простреленное плечо Мшарова. — Попробую я тебя выручить еще разок. Но только уж ты давай не скупись. Договорились? Придется раскошелиться по-настоящему.

Федор Иванович понимал, что базарное жулье хочет опутать его с руками и ногами. Слишком жирный кус приплыл!

На глаз Гранкина, проситель достаточно созрел.

— Есть у меня один. Не знаю только, как вы с ним сойдетесь. Но мое дело свести, а там уж как-нибудь сами. Пойдем.

Они пришли к павильону, где продавалось мясо. Гранкин сказал ждать и скрылся. Мокрый снег мешался с грязью, с крыш лило. Федор Иванович с неприязнью оглядел унылое пространство базарной площади. Век бы сюда не попадать! Появился Гранкин, рядом с ним шел рубщик мяса, громадный человек в грязном фартуке с кровавыми пятнами. Рубщик шагал по слякоти, не разбирая дороги, и вытирал тряпкой руки. Федор Иванович глянул на него и обомлел: Харлов! Сначала он не поверил. Сердце сделало крупный перебой, ударила в лицо кровь и тут же схлынула. Кажется, если бы можно было, Федор Иванович с радостью провалился бы сквозь землю. Что стоило Гранкину хоть словом намекнуть!

Вид ошеломленного Мшарова доставил бывшему уполномоченному едкое удовольствие. Сам же Битюг держался так, словно они с Мшаровым виделись совсем недавно. Равнодушно кивнув своему разорителю, он наклонился и стал слушать, что ему нашептывает Гранкин. «Ишь ты... дружба какая! — изумлялся Мшаров. — А кто добивался шлепнуть Харлова?» Раза два Битюг взглянул на Мшарова внимательней. Гранкин тянулся к его уху и показывал себе через плечо большим пальцем.

«Еще не согласится!» — подумал Федор Иванович.

Слушая, что нашептывает ему низенький Гранкин, громадный Битюг пригибался и не переставал машинально вытирать руки. Они у него были толстые, мясистые. Глядя на них, Федор Иванович вспомнил свист шкворня, пущенного в его голову этой лапой с яростной силой. Лучше бы он тогда попал!

Гранкин отшептал, Битюг, двигая морщинами на лбу, задумался.

— Ладно, — произнес он. — Сейчас.

И ушел, не взглянув больше на Мшарова.

— Подождать надо, — перевел его слова Гранкин. — Сядьте где-нибудь, посидите, уговорчик сделаете. А я пошел. Теперь все от тебя зависит.

В мясном павильоне было холоднее, чем на улице. Гулко раздавался стук топора. Семен, привычно крякая, умело разрубал на засаленной чурке мерзлую тушу. Тяжелый, остро отточенный топор смачно отсекал толстые ломти мяса, нисколько не дробя костей.

Годы высылки мало изменили Битюга. Как и прежде, он оставался таким же могучим мужиком — хоть в оглобли заводи. Только заматерел, огруз, да лицо стало какого-то натужного, с нездоровой синевой оттенка: видимо, от шершавых северных ветров да от привычки ежедневно похмеляться.

Вздымая свой страшный топорище, Семен тюкал и тюкал: «Хак... хак...» На прилавок летели твердые ломти мяса с маслянистой сердцевинкой мозговой косточки. К прилавку лезли хозяйки с кошелками, толкаясь, норовили отрыть в грудах нарубленного мяса кусок послаще, настырничали.

Кончив рубить, Семен вышел к дожидавшемуся Мшарову одетый в толстое полупальто на вате. На нем была теплая нездешняя шапка с длинными собачьими ушами. Не говоря ни слова, он повел Мшарова через весь базар в самый угол, в чайную.

Федор Иванович не помнил харловского отчества. Как его называть теперь?

Пока они шли, молчали и месили слякоть, перед глазами Мшарова стояла давняя незабываемая картина: как они намертво схватились на харловском дворе и как потом лютовал в телеге связанный Битюг.

— Сюда, — сказал Семен, пропуская его вперед.

В чайной Семена знали. Едва они, щурясь со света, вошли в низенькую, обитую рогожей дверь и остановились, осматриваясь, к ним приблизился степенный буфетчик, уже немолодой, с быстрым утекающим взглядом.

— Чем накормишь, Митрич? — густо проговорил Семен, располагаясь за столиком и показывая Мшарову место напротив.

— А чем? — буфетчик развел руками. — Вегетарьянский день сегодня. Мяса не положено.

Его беспокойный взгляд как бы спрашивал о Мшарове: кто такой?

— A-а, четверг, — протянул Семен. — Забыл совсем. Тогда ты спосылай кого-нибудь в сельпо, там третьего дня копченые гуси были. Спосылай, мы посидим.

— На стол пока подать? Я чайком закрашу, как лимонад будет.

— Ну, да ведь знаешь же.

Федор Иванович сидел за столиком как человек, заглянувший на минуту. Семен же расстегнулся, шапку с длинными ушами положил на свободный стул. На его мощном голом лбу блестели залысины, под толсто наверченным шарфом угадывался матерый, как у быка, подгрудок.

Долго не могли найти, о чем разговориться. У Мшарова падало настроение. Ничего хорошего не сулило это запоздалое, через много лет состоявшееся свидание. Никто из них не забыл прошлого — не забывалось.

— Как думаешь, отчего это вегетарьянский день? — спросил вдруг Битюг, чтобы не сидеть молчком.

— Не знаю. Я по таким вот... — Федор Иванович, оглядывая темноватую душную чайную, брезгливо пошевелил пальцами, — я по таким местам не ходок. Некогда, да и...

— Ты бы разделся. Тепло тут.

Мшаров расстегнул верхний крючок на полушубке, отогнул воротник, но раздеваться не стал. Битюг засек, что он орудует одной левой рукой. Как бы невзначай мазнул взглядом по безжизненной мша- ровской руке.

— Вегетарьянство — значит, без мяса, — принялся рассуждать он. — Раньше, говорят, Лев Толстой этим блажил. Граф был, не нашей породы.

Хлобыстнулась дверь, в чайную, напустив воздуху с улицы, вошли трое. Наслаждаясь теплом и густыми запахами с кухни, они осмотрелись и сели в углу, где потемней.

Появился Митрич, тут же, на столе, переложил из промасленной газеты в тарелку куски нарезанной гусятины, принес вилки и темноватую откупоренную посудину. Семен потянул запах еды и оживился.

— У хозяев, где живу, девчонка этакая вот растет. Ну, язва! «Мам, говорит, а что такое вошь?» Потом ко мне пристала... Вот такая для них нынче жизнь пошла... вшей даже не видели!

Он поднял и посмотрел посудину на свет, будто оценивая. Смотрел долго.

— Как думаешь, поймут нас дети, когда подрастут? Или не поймут? А? — Подождал, продолжая разглядывать на свет бутылку. — Не поймут, видать.

«А у него ведь кто-то был, — вспомнил Федор Иванович о семействе Харлова. — Почему же он один остался?»

Сильно задирая донышко бутылки, Семен нахлестал в один стакан, в другой, отставил.

— Ну, со свиданьицем.

Некоторое время ели молча, раздирая жесткую копченую гусятину. Семен подбирал крошки, обсасывал пальцы. Эта жадная крохоборческая манера (чтоб ни крошки не пропало) вдруг высветила в мшаровской памяти картину незапамятных времен. Хозяйский Семка прибежал из школы, кинул холщовую сумку и сел у окна писать в тетрадке. В харлов- ский двор прибрела Матрешка Поливанова. День- деньской она водилась с больной сестренкой, таскала ее на руках, надрывая свой детский животишко. Сейчас она нажевывала ей ржаную соску из черной корки. Семка, увидев под окнами Матрешку и батрачонка, сходил и отрезал ломоть хлеба, намазал его сметаной и, важничая над тетрадкой, жевал, чавкал, вот так же облизывая языком испачканные сметаной пальцы.

«Живешь, живешь... и вспомнится же!» — удивился Федор Иванович, отваливаясь от стола.

Становилось невыносимо жарко.

Семен жадно рвал зубами мясо, неряшливо жевал набитым ртом. Губы его были в масле, Выламывая крылышко, он показал на бутылку;

— Ну, еще?

— А что? — согласился Федор Иванович. — На улице погано.

Такая сговорчивость Семену понравилась. Распустив обмасленные губы, он взглянул на Мшарова внимательней:

— А помнишь, сцепились-то мы с тобой? А? Ведь кровь могла пролиться... Могла!

Помолчав, Мшаров медленно произнес:

— Она и пролилась. Видишь, в голову целил, да промахнулся.

По тону Харлов понял мшаровский намек и, быстро прожевывая, засмеялся, затряс головой:

— Не я это, не думай. Сам знаешь — не мог я тогда.

— А кто? Не знаешь?

Харлов сразу отвел глаза и стал ковырять в зубах.

— Сам ищи. Я тебе не помощник.

«Знает!» — подумал Федор Иванович.

— Зато ухо-то... — усмехнулся он, — вот оно. Шкворень-то рядом свистнул.

— Да, не попал, — Битюг слегка понурился. — Но я сейчас не об этом думаю. Мысли мои сейчас... ну, как бы тебе сказать? Смотри вот: деревня-то наша русская на наших с тобой глазах ведь закатилась! Не так разве? Вывели за это время мужика, прямо под корень вырубили. А без мужика... Хоть и тракторы сейчас, комбайны, а все не то. Тракторист, он тракторист и есть. Ему все одно — что пахать, что кирпич возить. Земли, земли он не чует! Нюху у него нет. Я вот дедушку своего помню. Как он чуял землю! Бывало, возьмет комок, к лысине приложит и слушает, слушает. «Нет, скажет, сеять еще рано». Нутром чуял! А сейчас? По телефонному звонку сеют. Вот оно и дожили... до вегетарьянского дня! Нет, раз уж вывели мужика, теперь его не возродишь. Мужик, он из яичка не вылупится, сколько ни заседай. Для этого поколения нужны. Все одно как дерево, как дуб выращивать надо. Породу извели.

— Ну почему же? С какой стати? — с добродушием сытого человека возразил Мшаров, чувствуя, как обволакивает его мягкая лень от выпитого и от тепла. — Заговариваешься, Семен. Не могу допустить! С тем, с прежним твоим мужиком, мы бы столько не сделали. Это же все равно — на луну верхом на лошади или на телеге. Мужик потребовался совсем новый!

— Извели, извели! — Харлов вытер пальцы обрывком газеты, бросил его на пол. — Имени не осталось.

— А нас тогда кем считать? — удивился Мшаров. — Я вот... или другие. Куда ты нас-то всех запишешь?

Битюг пренебрежительно махнул рукой:

— Какой из тебя мужик! Или у тебя хозяйство свое было, живность ты держал? Да и с земли ты с малых лет сбежал. Вот разорять ты мастер! Я сегодня захотел тебя спросить. Увидел и захотел. Вот растребушили вы меня... ты растребушил! Ладно. Но неужели ты по сию пору думаешь, что я какой-то там кровосос был?

— А кто же ты... ангел? — ввернул Федор Иванович.

— Какие же вы дураки! Да не разори вы нас, сейчас бы все по колено в зерне хо*дили. Раньше-то, вспомни, хлеба было хоть засыпься. А все почему? Да потому, что мужик — жадный. А раз так, он от жадности старался больше вырастить. Выгода и ему, и всем. А вы что сделали? Нас секанули по ногам, но ведь и себе же становую жилу подрезали. Разве не так?

Федор Иванович пожал плечами:

— Дурнину порешь. Неужели ты думаешь, что мы тебя требушили, как хозяина? Нет — как врага. Тогда так и стояло: ты нас или мы тебя. Иначе и не могло! И лишнего не болтай теперь. Я же требу- шил-то, меня и спрашивай, пока я живой. А уж помру, тогда выдумывай незнамо что.

— Ну и рад, что ли? Довольный, что по-твоему вышло?

— Да в общем-то конечно. А что?

Ноздри крупного харловского носа затрепетали:

— Эко дело, крыша под железом! А как мы всем семейством работали на эту крышу, ты забыл? От зари и до зари ломили, жилы из себя тянули!

— Из себя? — удивился Федор Иванович. — Что- то я не помню, чтобы из себя. А вот как из нас тянули, помню хорошо.

Семен задышал, глаза его стали стекленеть:

— Из кого, из кого это — из вас? Уж не из тебя ли?

Опьянел он, что ли, от одного стакана?

— А отца моего забыл? Или он ради собственного удовольствия под лед-то унырнул? Вспомни-ка.

Задирая подбородок, Семен высвободился из теплого шарфа.

— Дурак он у тебя был... прости ты меня, господи! И себя не сберег, и лошадь загубил. Лошадь- то какую! Как невесту берегли.

Пальцы Мшарова непроизвольно, сами собой, собрались в кулак.

— Лошадь-то ты помнишь! Тогда еще мать мою вспомни. Чей это мешок ее задавил? Или тоже отшибло память? Так не беспокойся, я еще живой, напомню.

— Черт ее заставлял одну хвататься за мешок? Кирюшку позвала бы.

— Черт ее не заставлял. А вот родитель твой распрекрасный заставлял! Тоже забыл? Что-то не на все у тебя память, как я погляжу!

Семен внимательно почистил локоть, смел приставшие крошки и обломки косточек.

— Ну, на то он и хозяин, чтобы заставлять. А вдесятером один мешок таскать... Это, знаешь... Потому-то раньше и богатство было, что в одиночку за мешок хватались. А сейчас легко: вдесятером таскают, да только вот до вегетарьянского дня дошли!

— Почему же за мешок хваталась моя мать, а железная крыша оказалась у тебя? Ловко!

— Ну, знаешь... И у тебя бы завелась. Голову имей и заведешь. У нас она тоже не сразу появилась.

— Во-во! Голову! Не голову, а зубы. Людей-то вы дешевле мух считали.

— У вас зато сейчас все в цене!

— Ты бы глаза разул да глянул куда следует. А то все своей железной крыши забыть не можешь.

— И не забуду! До самой смерти помнить буду! — Раздувался и давил Харлова подгрудок, бушевала в его жилах густая неукротимая кровь. — Голову мне тогда надо было оторвать, чтоб я ничего не помнил. А теперь вот она. — Он постучал себя костяшками по крепкому оголенному лбу. — Ничего отсюда не пропало. И не пропадет!

— Во-во! — подхватил Федор Иванович. — То-то как выборы у нас, так обязательно полпроцента против. Это вот такие, как ты, и есть полпроцента.

— Тебя бы в энти места! — Битюг насмешливо качнул головой куда-то в сторону. — Посмотрел бы я, в какой ты процент подался.

Неожиданно Федор Иванович взглянул на Харлова с каким-то озарением и живо поманил его поближе:

— Слушай-ка, а ведь мне сейчас только в голову вступило! Вот выселяли вас... два раза выселяли. Но почему, скажи ты мне, попали только с вашего, с верхнего конца деревни? А? С нашего-то ни один ведь не попал! А как ваш, так у него обязательно меньше всех трудодней.

Битюг снисходительно пожал широченными плечами:

— Кому же охота зря ломить?

— Правильно! — с удовольствием подтвердил Мшаров, словно разрешил трудную, замысловатую- задачу. — Вы на себя только работали, а государство хоть пропади. Отсюда и полпроцента эти. Все сходится!

Несколько раз Федор Иванович ловил тревожный взгляд буфетчика, не спускавшего с них глаз.

Становилось невыносимо жарко, Федор Иванович отогнул от лица теплый мех овчинного ворота. Он был доволен, что загнал Битюга в тупик. Харлов, выговорив самое наболевшее, посапывал и ломал на столе обглоданные косточки. Молчание затянулось.

«О деле-то когда?» — вспомнил Мшаров и пожалел, что ввязался в этот пустой, никчемный спор. Ничего же ему не докажешь!

— Ты... как смотришь? — с насильственным миролюбием спросил Битюг и показал на пустую бутылку. — Может, еще спослать?

— Стоит ли? — замялся Мшаров.

— Угу... Не хочешь, значит? — как бы про себя проговорил Семен. — Дело хозяйское. Но только тогда уж и я договорю тебе. Это у меня копится давно. На высылке-то, в тех местах, я шибко думать приохотился. Особенно как бабу схоронил... Давай опять про ранешное вспомним. Разве мыслимое дело, чтобы хлеб под снег уходил? А теперь как ни год, так обязательно до снега! Или, может, народа не стало на селе, что еще из городов гоняют? Не-ет, Федор Иваныч, это народ вас не принимает, сопротивляется как может. Не любит вас народ, хоть вы и клянетесь им.

Спорить Мшарову расхотелось, он свысока поглядывал на своего давнего врага. «Народ... Что ты знаешь о народе? Яков Полухин ушел на фронт, оставил дома матери мешок свеклы. Что же он защищать пошел — этот мешок свеклы? Да и остальные все... Ничего-то ты, дурак, не знаешь о народе!»

Битюгу не понравилось настроение собеседника. Он повертел в руках бутылку и поставил ее на пол, к ножке стола.

Федор Иванович подумал, что Степка-Самолет уже наверняка заждался.

— Язык у меня болит болтать с тобой, — признался он. — Это ж надо: столько прожить и ничего не видеть! А еще учился! В школу-то бегал больше моего. Слепой! Ну, пускай есть еще у нас такие, как Кандыба или как вы с Митюхой. А все другие-то? Работают люди, и еще как работают! Не фыркай, не оскаливайся... Я-то лучше знаю. Не только работают, а еще и жизнь кладут. Не слышал, как у нас тут один парень отличился? У нас, в нашем с тобой, кстати, селе. А ты говоришь!

— Молодой еще, дурной, — отмахнулся Харлов, с усилием сохраняя уверенный, победный той. — Какой с ребенка спрос?

— То-то и оно, что даже ребенок. Ты-то за своим в огонь не кинешься, чужого пошлешь.

— А ты? — окрысился Битюг. — Ты кинешься? Тоже мне... героя строит из себя! Герой с дырой... Соседям-то не ты, случайно, подсудобил?

Удивившись, Федор Иванович сделал усилие, чтобы понять:

— Каким соседям? Чего ты мелешь? Пьяный, что ли?

Он огляделся. Чайная была пуста, лишь за своим прилавком караулил буфетчик, наставив тонкий нос.

По некоторым признакам Федор Иванович давно понял, что буфетчик ему не союзник.

— Каким соседям! — передразнил его Битюг. — Как раз наше с тобой село. Комплекс-то ихний, говорят, того... падеж.

— Ну, было малость. Я-то тут при чем? — Федор Иванович все еще не мог понять, куда клонит его собеседник.

Битюг расхохотался:

— О, еще спрашивает! Не само же у них там сломалось. Кто-то должен был там... того... чик-чик! Ковырнуть. Ну, сам ты па такое, может, не пойдешь. Но вот Митюха-то, зеленая головушка... видал? Нанять такого дорого не стоит!

Ах, вот о чем он! Мшаров даже, не обиделся.

— Дурак ты, я гляжу, совсем. И раньше-то не шибко был, а уж сейчас... Надо же, чего придумал! На свой аршин хочешь всех мерить?

— Мне-то что? — продолжал стервенеть Харлов. — Провались-рассыпься. Тебя же он всего лишил! Ну как это — чего? Как — чего? Да всего! Жил ты, царствовал тут — и вдруг все побоку. Тут не только комплекс спалишь, тут с обрезом за куст сядешь.

У Мшарова задрожали губы. «Дожил!»

— Об одном я сейчас жалею, — признался он, глядя в глумливую рожу своего давнишнего врага. — Об одном: живым я тебя тогда оставил. Надо было сразу... была такая возможность.

На этот раз Битюга проняло, но он по-прежнему делал вид, что ему только забавно, и больше ничего.

— У-у, страшный какой! Митрич, слышишь?

Своротив в сторону хитрый нос, буфетчик лег брюхом на прилавок и ухмыльнулся.

«Гады! — у Мшарова сперло в груди. — Заодно. Ах, если бы... Кровью бы умылись!»

Он с силой встал, со стола посыпались крошки, кости, объедки, звякнул стакан.

— Уходишь? — ухмыльнулся Харлов. — Ну, иди, иди, не держу. Гранкину-то что передать?

Вспомнив, зачем он здесь, Федор Иванович рухнул на стул и зажмурился, прижал кулак ко лбу. Наслаждаясь, Харлов перемигнулся с буфетчиком. Бесплатное представление!

— Ах, горячий ты, Федор Иваныч, — принялся он выговаривать, вдоволь насладившись. — Как был, гляжу, так и остался. В холодные бы тебя края, чтобы остыл маленько... Фу-ты, как тебя разбирает! Митрич, налей-ка там человеку. Ну, хватит, хватит, а то прямо как в театре. Признавайся: к Гранкину-то чего приезжал? Какое дело? Давай скорее, да я пойду. Некогда мне с тобой.

Темное удушье застилало Мшарову глаза. Распухшее сердце, казалось, подпирало к самому горлу. Изо всей силы он треснул по столу и медведем поднялся на дыбы.

— А ну встань, гад! — заревел он, отбрасывая стул. — Вставай!

Ухмылку на харловской роже сменило удивление, затем растерянность, затем испуг. Не сводя глаз со своего врага, он стал шарить на стуле шапку. Федор Иванович с наслаждением поддал и этот стул ногой.

Его охватило сладкое беспамятство ярости, зудел единственный кулак, он был готов крушить направо и налево без разбора.

Испуганный буфетчик, боясь приблизиться, мотался в отдалении и не слишком громко вскрикивал:

— Не здесь, не здесь, ради бога! На улицу идите.

Задыхаясь, Федор Иванович ждал, когда поднимется Битюг.

Тот так и не поднялся.

С глаз Мшарова постепенно сходила муть бешенства, силы вдруг покинули его, он ощутил тупую боль в груди. Только бы не свалиться здесь, суметь добраться до машины! Неловко прижимая сбоку руку, он вязкими шагами больного человека - поплелся к двери и вывалился на улицу. Мучительно не хватало воздуху! Разевая рот, он изо всех сил старался заглотнуть побольше. Кое-кто из прохожих посматривал на него с осуждением.

Степка-Самолет, увидев Мшарова в таком состоянии, испугался. Он довез его домой и с рук на руки сдал Ольге Матвеевне. Вдвоем они раздели его — впервые в жизни Федор Иванович не отказывался от посторонней помощи. Ольга Матвеевна поняла, что дело плохо. На все ее расспросы обескураженный Степка ничего не мог сказать. «Ну, была какая-то неприятность в райкоме, но в общем-то...» О чайной он благоразумно умолчал. Ему и в голову не могло прийти, что произошло с Мшаровым на базаре.

Федор Иванович лежал с закрытыми глазами как покойник. Он слышал голоса жены и Степки за прикрытой дверью, но не вникал, о чем они там шепчутся. Дома, в своей постели, ему стало дышаться легче, но боль в груди не проходила. Рукой туда так и залез бы!

«Выдержу... Ничего, выдержу», — думал он. Вспоминая, что Битюг, как ни хорохорился, а встать со стула побоялся, он испытывал мстительное удовлетворение. «Вот и стукнулись. А ведь грозил тогда... На одну левую побоялся!»


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Назавтра выдался ясный, по-летнему теплый день. После холодных и унылых зазимков (уже и снежок летал) выпала вдруг голубая теплая неделя.

Федор Иванович увидел в окно проходившего Степку-Самолета и забренчал в стекло. Подозвал его к форточке и сказал, чтобы приготовил машину.

— Подгоняй, я сейчас.

— А куда? — спросил Степка.

— Куда, куда? На кудыкину гору.

Уходя из дому, на всякий случай снял с вешалки плащ.

Под чистым и голубым небом замерли опустошенные поля, над колючей желтой щетиной летала пряжа поздней паутины. Но приветливое солнышко было обманчивым: из сырых оврагов потягивало холодком.

Приказав Степке остановиться, Федор Иванович вылез из машины. От блистания солнца и свежести

необыкновенно погожего дня он сильно потянулся, запрокинулся — да так и замер.

— День-то, а? — разнеженно обратился он к шоферу.

— Качественный денек, Федор Иваныч, — подтвердил Степка, закуривая.

Машина, растопырившись в обе стороны дверцами, будто разомлевшая курица, скособочилась на краю кювета. Степка сидел боком, ногами на землю и, жмурясь от сигаретки, наслаждался солнышком. «Да, погодка...»

Вдалеке, за покорно облетавшей рощей, краснели длинные кирпичные строения: новенький соседский комплекс. Отсюда различались редкие фигуры рабочих да видно было, как через равные промежутки времени автоматическая линия подавала ковши с отходами. Машинально Федор Иванович отметил: «Удобрений у него теперь... хоть продавай».

Перескочив через дорожный кювет, он выбрал местечко, расстелил плащ и лег. Что-то разнежило его сегодня. Если бы родные, отцовские места существовали где-то далеко, он обязательно съездил бы, повидался, поговорил, с кем доведется. Но все, что он знал с рождения, было рядом, вокруг — некуда и ездить. Федор Иванович сорвал засохшую былинку и принялся задумчиво перетирать ее зубами. День млел и не торопился к вечеру, глаза Мшарова сами собой смыкались, на душе были покой и тихая беспричинная грусть. Он видел: на комплексе из-за угла здания выскочила пятнистая свинья, ударилась бежать тяжелым, неуклюжим скоком, за ней гналась и, надо полагать, отчаянно ругалась женщина в белом халате. «Пакостливые же они, язвы!» — усмехнулся Федор Иванович.

Солнце будто остановилось над полями, над голой рощей, над красными кирпичными сараями. Еще недавно этих сараев не было и в помине, а вот появились и — словно век стояли! Теперь уж будут стоять. Ишь, тянутся и тянутся ковшички на тросе. Фабрика! В неторопливой и безостановочной работе комплекса была какая-то спокойная и неназойливая сила убеждения. Выходит, напрасно он бурлил, грозил, стращал? Что ж, не подымать же самому себя за волосы, старый стал. Да и пора стать старым. Сделано-то, видано-то сколько!

Позади хлопнула дверца машины. Федор Иванович неловко поворотился. Степка-Самолет поднял капот и с головой улез в мотор.

Кряхтя, Федор Иванович поднялся, сел, обхватил колени. Однако, в самом деле, на покой пора, устал. Распутаться бы со всем, что заварил по глупости — и хватит. Пусть дальше ведут молодые. Чего им крылья подрезать? Новые времена, новые и песни...

Мысль о собственной отставке сегодня не вызвала в нем ни раздражения, ни зависти к другим. Устал он... сколько можно? Такой возище пёр и столько времени! Никакой лошади не под силу... «На войне, по слухам, год жизни за три шел. А на председательской каторге? Не меньше, чем год за пять!» Гоняя во рту пресную изжеванную травинку, он окончательно решил, что завтра же поговорит со Степаном Степановичем. Уйдет он, уступит свое место. Но передать колхоз надо так, чтобы молодому председателю (скорей всего, видимо, Якову Полухину) не пришлось поминать его злым, нехорошим словом.

Да, решено. Решено и подписано.

Но где же предел его жизни, сколько ему еще придется жить без своего привычного дела? Он захотел представить себя на покое — и не смог. Цветочки разводить? Зевать, выглядывать в окошко? Другие прилепляются к своей разрастающейся семье, возятся с внуками и в этом находят отраду последних дней. У него же никого — ни детей, ни внуков. Один, как перст, и нечем заполнить свою старость. Он всегда надеялся жить до самого предела, занимаясь тем, чем занимался всю свою жизнь. Горькая выходит у него отставка — словно живым в могилу.

Мысли его перешли к Сафонову, тоже оставшемуся без наследника, предоставленному теперь одной работе. Пока молодой, пустота не будет замечаться, весь уйдет в дело. Но годы, годы-то, когда пройдут! Тоже — как куст обкошенный останется, без племени после себя... Сесть бы им сейчас с Сафоновым, двум потерявшим сыновей отцам, и не лаяться, не злобиться, не поминать какие-то там обиды, а — тихо и спокойно, с горечью и с гордостью... да, именно с гордостью!.. поговорить о своих рано погибших сыновьях. А что? Такими не грех гордиться. Разве не мы, не отцы их такими воспитали? Яблочки, знаете ли, от яблони... И это правильно, совершенно справедливо говорится!

«А я бы ему еще так сказал: сын тебе теперь самая могучая подмога в жизни. Вон у меня... Сколько, бывало, раз оглянешься на него, уже на мертвого, и сразу, знаешь, легче станет, словно он тебя оттуда поддержал. И сам ты, Вадим Петрович, теперь наш коренной стал, корень у тебя теперь тут, у нас. Не уйдешь и не уедешь от родной могилки никуда».

Степка, дожидаясь, сидел в машине и посвистывал. Федор Иванович грузно свалился на сиденье, но дверцу оставил открытой. Приготовившись, Степка ждал. Мшаров чего-то медлил.

— Слушай, — спросил он, — что это там красное? И показал на комплекс.

Степка, не разобравшись в новой причуде Мшарова, повел бровями и плечами: удивился.

— Давай-ка правь, — сказал Федор Иванович. — Подъедем.

Хорошо изучивший нрав хозяина, Степка держался настороже. Совсем не комплекс интересовал Мшарова — другое. И не ошибся. В том месте, где следовало повернуть к кирпичным красным зданиям, Мшаров буркнул: «Прямо». Поехали в деревню. Степка не разгонял машину, карауля новое приказание.

— Ты вот что, — не выдержал Федор Иванович, — не знаешь, случаем, где он живет?

И Степке наконец вступило в голову: «К Сафонову же едем!»

— Найдем! — встрепенулся он, прибавляя газу. — Найдем, Федор Иваныч!

Найти, где живет Сафонов, было нетрудно: туда шел со всех сторон народ. Жил Сафонов на нижнем конце деревни. Мшаров соображал: «Это, значит, он Машкиных избу-то купил. Давно все в город перебрались, одна старуха оставалась».

Во дворе толокся народ, свои и чужие. Сафоновское горе легло на весь район. Молодой председатель прижился за эти годы, стал своим, не чужаком. На похороны приехали из соседних сел.

Мшарова, вылезавшего из машины, узнали. «О, кто приехал-то!» Отношения их с Сафоновым ни для кого не были секретом.

Направляясь в избу, Федор Иванович узнавал знакомые лица. Показался Степан Степанович, тихо ликуя, крепко сжал ему руку: «Правильно сделал. Давно бы так!» Он и повел Мшарова.

Федор Иванович волновался, готовясь к тому, что сейчас увидит. Своего единственного сына ему похоронить не удалось, пришлось во всем поверить присланной бумажке. Ольга Матвеевна, кстати, много лет не верила, надеялась, ждала. И в этом ожидании что-то было: сама-то она покойного не видела! А тут: гроб... вот он...

Завидев впереди пустое траурное убранство горницы, Федор Иванович остановился и положил руку на горло. Подкатил комок, и в глазах поплыли чьи- то заплаканные лица... Здесь его встретил сам Сафонов— вышел навстречу. Неожиданно, без единого слова, он вдруг сунулся лицом в больное плечо Мшарова, тот обнял его левой рукой и так, не разнимаясь, голова к голове, они застыли. Потом, держась друг за дружку, медленно, скорбно вступили в избу. Их пропускали, оттеснялись в стороны.

О, эти жуткие минуты! Горька, печальна смерть любого человека, даже древнего старика. Но старику пришел его черед, кончина старика как бы по правилам природы. А вот парнишка, кому бы только жить да жить! К тому же твой единственный ребенок, которому ты обязан быть защитой. Тут все сразу — и своя вина, и сознание своей беспомощности. И оттого особенно жутко видеть это безмолвное, от всего уже отрешенное тело, словно человек все свое сделал, как мог, и ушел, и оставил вас жить дальше. «Да, — закряхтел Федор Иванович, осторожно поглаживая грудь поверх кителя, — чтобы такое вынести и пережить, надо иметь сердце».

Изувеченное лицо покойного было закрыто кисеей, открытыми оставались одни руки, еще мальчишеские, но уже и рабочие, темные от мазута. Механизатору вообще трудно отмыть руки, особенно после ремонта!

Прошло какое-то время, Мшаров свыкся, стал посматривать по сторонам. О, это же Ивакин! Секретарь райкома скромненько сидел в углу, замыкая ряд скорбных незнакомых Мшарову людей, пришедших отдать последний долг покойному. Не думал Федор Иванович, что он его здесь встретит. Иначе бы... Но почему вдруг его взяла такая оторопь? В голове Мшарова поплыла мешанина. Встать и уехать? Совсем уж никуда!.. Усиливая сумятицу в мыслях Мшарова, секретарь райкома тихо поднялся с места и стал пробираться к выходу. Он сделал вид, что не заметил председателя «Прогресса». «Знает!» Волнуясь, Федор Иванович принялся укладывать на коленях больную руку.

Потом, когда настали самые горькие минуты, Мшаров и Ивакин не отходили от несчастного отца. Жену Сафонова и тещу Федор Иванович как-то толком и не разглядел.

В похоронной тишине раздался четкий, деловитый стук молотка, над раскрытой ямой заклубилась сухая пыль. Федор Иванович с одной стороны, Ивакин с другой обхватили трясущиеся плечи Сафонова. Невыносимо!

В суматохе Ивакин нечаянно толкнул Мшарова и бросил как чужому: «Извините!»

На поминки Ивакин не остался. Возле кладбища его ждала машина.

Занятый своим несчастьем на чужой беде, Федор Иванович нарочно замешкался, дожидаясь, чтобы все ушли вперед. Его нашел Сафонов, они дружно, враз вздохнули. Вдали рассеивалась пыль за ивакинской машиной.

С кладбища они возвращались последними, брели, Повесив головы. Федор Иванович вспомнил своего Ивана. Многое хотелось высказать сейчас Мшарову, но он чувствовал, что лучше всего молчать. Слова только испортят все. Никто им не мешал, народ шел в отдалении, поглядывая на них.

На дороге ждал в машине Степка. Увидев их, он приготовился, включил мотор.

Подошли, остановились.

— Не останешься? — спросил Вадим Петрович. Это были его первые слова с минуты встречи,

— Поеду...

Еще постояли, головы вниз. Чуть слышно урчал мотор машины.

— Да-а, брат...—вздохнул Федор Иванович и взялся за ручку дверцы. — Но только знаешь, что я тебе скажу? Твой-то хоть в своей земле будет лежать. А мой?.. Иногда, знаешь, так что-то возьмет за душу, так замутит... на могилку бы сходить, сесть, посидеть, а... нету. Нету!

Совсем расстроившись, он сморщил лицо и отвернулся, приложил рукав к глазам.

Движение навстречу у Сафонова вышло как-то само собой. Он порывисто, неловко обнял Мшарова. Старик всхлипнул и вполголоса ругнулся, осудивсебя за слабость.

Степке захотелось провалиться, — настолько лишним почувствовал он себя в эту минуту.

Сафонов, не снимая с мшаровского плеча руки, неожиданно близко заглянул в глаза и спросил:

— А у тебя-то что, Федор Иваныч? Я ж вижу, чую... Не в себе ты последнее время.

Как вовремя, как метко тронул этот вопрос измученную душу Мшарова! Уже готовый сесть и укатить, Федор Иванович зажмурился, замотал головой, потом оттолкнул от себя дверцу и быстро пошел, почти побежал в сторону от машины.

— Сиди, — успел остановить Сафонов Степку и бросился догонять.

Спотыкаясь, Мшаров торопливо уходил, в спине его, в походке было что-то жалкое, несчастное.

— Федор Иваныч, — позвал Сафонов. — Ты от меня-то не скрывай. Что... ну, что там у тебя стряслось? Говори.

И — полилось из Мшарова. Все выложил, все, что копилось и давило, пригибало с каждым днем невыносимым грузом. Какое было облегчение признаться, свалить с души!

Сафонов слушал, не перебивая, лишь изредка, словно для того, чтобы получше разглядеть Мшарова, сощуривал воспаленные своей бедой глаза. У него даже лицо разгладилось. Ничего другого, чтобы притупить его собственное горе, нельзя было придумать.

— Стрелять, стрелять меня надо! — заключил свою исповедь Мшаров. — Без пощады!

— А ты знаешь, Федор Иванович, я же тоже одно время прикупал. На стороне. Приперло!

Слух о сафоновском грехе доходил до Мшарова, но сейчас ему казалось, что он узнал об этом впервые. Специально, что ли, сказал Вадим Петрович, желая облегчить мшаровскую вину?

Деревня кончилась, они поднялись на бугор, где в давние времена стоял ветряк. Солнце село, в небе золотилась одинокая тучка. Становилось свежо.

На дороге рядом с машиной стоял Степка и глядел на них из-под ладошки.

— Что же делать-то теперь? — спросил Сафонов. — Хочешь, вместе съездим?

— Куда? — слегка очнулся Мшаров.

— В райком. К Геннадию Ивановичу.

Лицо Мшарова замкнулось, он промолчал.

Не сговариваясь, они медленно побрели вниз, к машине.

— A-а... может, не надо? — с надеждой спросил Федор Иванович.

Сафонов жестко сказал:

— Нет, врать я не смогу!

Мшаров представил, какой это будет удар Ивакину, — так радовался он его успехам, так гордился!

— В пастухи пойду! — с надрывом выкрикнул. — Землю рыть буду! Расстреливают пусть!

— Перестань, — устало попросил Сафонов.

Когда они подошли к машине, у Сафонова созрел план.

— Федор Иваныч, посиди дома денек-другой. Ладно? Я съезжу поговорю. Его надо подготовить.

Выходит, и он думал о том, каково будет Ивакину.

Головой вперед Мшаров полез в машину, Сафонов захлопнул за ним дверцу.



— Господи, где ты был? — кинулась к нему Ольга Матвеевна. — Я уж не знаю, что и думать. Что с тобой? Опять плохо? Может, врача?

Он с трудом перенес ее заботливые расспросы, от ужина отказался: «Не хочу, не надо», прошел в кабинет и, запершись, обрушился на диван.

Сейчас, наедине с собой, его начало точить сожаление, что дрогнул и признался во всем Сафонову. Но, с другой стороны, не надо больше лгать, таиться, не надо изворачиваться. Завтра Вадим Петрович отправится в райком, станет говорить с Ивакиным — и все закрутится. Но что начнется, что начнется!

Несколько раз Мшаров поглядывал на висевший в кобуре наган. Уйти разве и кончить все?

Он достал из кобуры наган, взвесил в руке. Когда же он в последний раз брал в руки это свое оружие? Давным-давно... Если не изменяет память, в тот самый день, когда схлестнулись с Битюгом. О, вот было времечко! Все прошло... Федор Иванович взвел курок. Нажать пальцем — и пуля остановит сердце. Отлетят все тревоги... Но что же ты оставишь после себя, старый кавалерист? Один позор. Бежишь, значит? А ведь за бегство, знаешь сам, рубили без пощады. Нельзя тебе бежать! Пускай позор, пусть суд и приговор. Это их право. Получишь то, что заслужил. Но только не сбегай. Раньше виноватых посылали в бой — смывать вину кровью. Может быть, повезет и тебе. Жизнь для тебя сейчас труднее смерти. Вдруг ты еще будешь нужен... Сможешь ли? А ты смоги. Останься жить и посмотри всем в глаза...

Пряча наган, Мшаров выругался. Слабоват на расправу-то оказался. Других судил сурово. А — сам?

На глаза попалась знакомая колода карт. Усмехнулся... Счастливое было время, и совсем еще недавно. Он наугад открыл карту — король. Еще одну — опять король. Толстая, одутловатая, как с перепою, ряшка. Вспомнились багровые наглые щеки Битюга, потом мушкетеры, которых любовно рисовал Бариков. Вот кому будет работы! Пожалуй, даже вознесется на его позоре, показав себя как следует.

Вздохнув, Федор Иванович отбросил колоду, несколько карт упало на пол.

Под окном раздавался громкий говор, смех — молодежь расходилась из клуба. Потом, после небольшого затишья, послышался высокий тоскующий голос Степки-Самолета. В одиночестве Степка шел по пустынной ночной улице и пел, изливая душу:


Что ж ты затуманилась, зоренька ясная?

Пала на землю роса.

Что ж ты закручинилась, девица красная?

Слезы блеснули в глазах...


«Чего это он распелся? — подумал Мшаров. — Анна-то где?»

Ему послышалось, что чья-то рука осторожно стукнула в окно. Он удивился: кто это так поздно, — а главное — тайком? Стук повторился. Федор Иванович подошел к окну. С улицы ему делал знаки Степан Степанович, прося впустить. Кажется, Ольга Матвеевна еще не спала, в ее комнате горел свет. Стараясь не шуметь, Федор Иванович провел своего заместителя через сени и кухню.

— Ты, Степан, прямо как шпион! — угрюмо пошутил он,

Великанову было не до шуток. Сафонов рассказал ему обо всем. В его глазах застыл упрек: «Чего же ты наделал?» Он был уверен, что можно было выпутаться. А теперь позор, невиданный позор на их седые головы. Согнувшись пополам, он сидел на диване и не вытаскивал из ладоней страдальческого лица. Федор Иванович пожалел его:

— Ты вот что, Степан, иди домой. Твое здесь дело пятое. Мой грех, я и отвечу.

Степан Степанович слабенько отмахнулся: дескать, не болтай чего не следует... Вдвоем друг против дружки они просидели до рассвета. Горел поздний свет, за окнами была тьма, потом стало сереть.

Устав молчать, Степан Степанович вдруг заговорил:

— Знаешь, кого я сейчас вспомнил? Кирюшку-дурачка. Никакой он не дурак был. Просто заездили с малолетства. Сначала — Харлов, потом — Брякин.

Круглый сирота, Кирюшка жил в деревне мирским человеком. Ломил он на Брякина, а одевали его и подкармливали миром.

— Он же вроде им родней какой-то приходился, — заметил Федор Иванович.

Степан Степанович и на это махнул рукой:

— Когда он умирал — меня позвал. Стал маячить. Грыжа у него, оказывается, была, операцию надо было делать. Но попросился на машину к Бряки- ну, а тот не взял. Места вроде не было, картошку вез на базар. Лежит, плачет...

— Ну и дурак! — высказался Мшаров. — Нашел к кому проситься! Да и зачем проситься? Машина- то колхозная. В правление бы шел.

Степан Степанович с сожалением покачал головой:

— Боялся он, грех у него был небольшой. Это он мне признался. Брякин-то, оказывается, когда Харлова сослали, что-то ночью в землю закопал. Хотел тайком, да не вышло: Кирюшка видел.

— Деньги, что ли? А зачем?

— Какие деньги! Кирюшка мне показал: бах, бах!

Мшарова как подкинуло:

— Обрез? Ну да... обрез!

Он остро глянул на заместителя:

— Так ты Брякина на этом крючке и держал? Ну, Степан! Знал о таком — и молчал?

— Толку-то? — вяло заметил Великанов. — Как будто ты сейчас что-то докажешь!

— Но неужели это он? — продолжал недоумевать Мшаров.

Степан Степанович пожал плечами:

— Не видел — не докажешь. Но обрез у него был. Кирюшка видел.

— Где, интересно, закопал? В каком месте?

— Я не спросил. Какая разница? Все равно теперь одна труха осталась. Времени-то прошло!

— Так, та-ак... — Федор Иванович не мог успокоиться. — Средний житель! Надо было его тогда вместе с Харловым, одной метелкой из деревни. Зря пожалел. Дурак. Спалить надо было к чертям весь ихний верхний конец. Одна зараза от него, никакой пользы. Спалить, распахать — пусть зарастает.

Степан Степанович слегка развел руками: дескать, чего уж теперь!

Не находя себе места, Мшаров расхаживал по комнате. Вот так открытие! Неожиданно вспомнилось, как увильнул Харлов от ответа, кто мог тогда стрелять. «А ведь они, гады, видятся до сих пор. Брякин- то с базара не вылазит. Не может быть, чтобы не виделись!»

— Вчера, — снова вспомнил Великанов, — тебя не было... Малышев заявился.

— Этому-то чего? — с недовольным видом спросил Мшаров.

— Все насчет Каракумов наших. Говорит, у баптистов там хорошее поле было. «Может, говорит, орошение провести?» У Брякиных там огороды. Гринька колодец вырыл. Вода глубоко, но есть.

— Умник нашелся! — рассердился Мшаров. — А ты бы его по лбу постучал: «Ума-то не накопил, а лезешь!» Мелиораторы пришли — мы туда по семьсот рублей в гектар влупили. Теперь, значит, снова? Эдак мы весь лог червонцами забутим!

— Бог с ним, — вздохнул Степан Степанович, думая о том, что с завтрашнего дня колхозные дела придется решать уже не им, а кому-то другому.

В кабинет заглянула встревоженная Ольга Матвеевна. Она была со сна и очень удивилась, застав их в такой ранний час вдвоем.

— Федор, — потребовала она, — скажи наконец, что все это значит?

Они, как могли, успокоили ее и попросили чаю. Да и время уже было завтракать. Ночь прошла без остатка.

За столом подозрения Ольги Матвеевны возникли вновь. Мшаров ничего не мог есть и часто посматривал на часы. На вопросы он отвечал невпопад.

Время приближалось к восьми. Федор Иванович представил, как, должно быть, собирается сейчас Сафонов в дорогу. Сердце делало перебои. Еще можно было остановить Сафонова, уговорить не ездить. «Лучше бы я сам вчера!» Но тотчас вспомнилось, как по-казенному сказал ему Ивакин: «Извините!» Словно рукой его брезгливо отстранял. Вот как они нынче бьют!.. Когда часы показали половину девятого, Федор Иванович подумал, что Сафонов наверняка уже в дороге. Катит себе, вьется пыль. Не остановить! Ровно в девять Мшаров побледнел: сейчас Вадим Петрович входит в кабинет Ивакина. Теперь все... Началось!


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Судьба Мшарова решалась долго. Разбором занимался Бариков, развернувший свои папки.

В конце ноября на партийно-хозяйственном активе района Бариков, выступая с докладом, объявил, что преступления бывшего председателя «Прогресса» будут наказаны самым суровым образом, а райком на днях решит вопрос о его партийности.

По дороге домой Мшарову стало плохо: заложило грудь, перехватило горло. Он хотел вздохнуть — не смог, пытался крикнуть — пропал голос. Спасаясь от удушья, он оторвал крючки на кителе.

Степка-Самолет испугался, но сообразил и погнал машину назад в район, в больницу. Мшаров был в беспамятстве, лежал кулем. Степка пытался привести его в сознание, помочь ему идти на своих ногах. Степку отстранили, принесли носилки, осторожно вынули Мшарова из машины и унесли. Домой Степка повез тяжелую весть: обширный инфаркт...

Два месяца Мшарову не разрешали шевелиться, кормили с ложечки. Пульс еле прослушивался, не унималась боль, не падала температура. Ольга Матвеевна от него не отходила, здесь же, в палате, ей поставили раскладушку.

— Да вы посмотрите на себя! — сказал ей однажды врач. — Вас же придется скоро рядом класть.

Однако как ни тяжело было, а Ольга Матвеевна выходила мужа.

После беспамятства, обретя надежное дыхание, Федор Иванович стал тих, задумчив. Он покорно вы- выполнял все процедуры, взгляд его был постоянно устремлен куда-то вдаль. В эти дни он почему-то не переставал думать о покойном сыне. Хотелось представить, как тот встретил свой самый роковой момент. Видимо, тоже силился вздохнуть, набрать в грудь воздуха — и не вздохнул. А вот он, старик, переборол, опять живет и дышит...

В марте Ольга Матвеевна перевезла мужа домой. Федор Иванович стал понемногу выходить в палисадник, сидел, подставлял солнцу бледное, похудевшее лицо. Однажды взял грабли и потихоньку собрал прелую прошлогоднюю листву под яблоней. Управляться одной рукой ему было трудно, но работа доставляла наслаждение. На другой день попросил у жены лопату, чтобы вскопать грядку. Ольга Матвеевна смутилась: лопаты у них в хозяйстве не нашлось. Огорода они не держали, некогда было за ним ухаживать, да и некому. Кто же знал, что на старости лет придется копать грядки?

В середине апреля Ольга Матвеевна увезла его в санаторий, в Кисловодск. Федор Иванович уехал с радостью. Дома, хоть он и не выбирался дальше палисадника, ему мерещился постоянный людской укор. Всего один раз заглянул к нему Степан Степанович, тоже за это время неузнаваемо постаревший. Ольга Матвеевна оставила их одних. Великанов страдал от слабости, он ходил, опираясь на палку. Старые товарищи долго сидели молча, не зная, о чем заговорить. В груди Великанова посвистывало, он заметно задыхался. Словно спрашивая совета, Степан Степанович сказал, что его зовет к себе Сафонов. Но куда там... не работник! Мшаров ничего ему не посоветовал. Смотри, дескать сам. Они продолжали сидеть, каждый уставившись себе под ноги. Без работы и поговорить не о чем! А раньше-то?

В санатории Федор Иванович скоро стал томиться— не привык отдыхать. Дома сейчас самая запарка — сев, ни минуты покоя. А тут одна забота — процедуры, столовая, прогулки.

Ольга Матвеевна часто получала из деревни письма. Он не вытерпел и поинтересовался: что там? Новости были разные. Молодой зоотехник с дипломом института, которым Яков Полухин заменил прежнего колхозного зоотехника-старичка, неожиданно собрал чемодан и уехал в город. Сбежал. Сейчас в «Прогрессе» аховое положение: план по молоку горит, председатель вроде бы сам распределяет корма коровам. Да и с кормами худо. Правление уговаривает колхозников брать натуроплату не сеном, а деньгами. «Вот видишь!» — подумал Мшаров, не одобрявший торопливости Якова. Зачем было менять старика на молодого? Пусть поработал бы сначала, показал себя... Однако главная забота года — весенний сев, писали Ольге Матвеевне, прошел удачно, управились быстрее прежнего, причем нынче впервые сеяли семенами, обработанными какими-то гамма-лучами. «Яков мудрит, — догадался Мшаров. — Ну, поглядим, поглядим...»

Вести с родины все сильнее волновали Мшарова. «Люди там работают, а мы тут... как эмигранты какие-то!» Он теперь сам ходил за письмами и, пока шел к жене в палату, на ходу вскрывал их и прочитывал. Стеша Великанова писала, что Сафонов все- таки уговорил ее отца. Новая работа Степана Степановича увлекла, палку он забросил, ночевать домой приезжает через раз, все время там, в Тимофеевке... Пришло длиннющее письмо от Аннушки. Она была в декретном отпуске, времени много. Сначала шли поклоны от всей родни, Мшаров их пропустил и добрался до новостей. В колхозе строили новый заправочный пункт, целую нефтебазу. «Это дельно, — одобрил Мшаров. — Интересно, где строят? Лучше всего в Каракуме...» Со слов Степки, Аннушка жаловалась, что уйму денег заплатили за гончарные трубы для мелиорации, а трубы эти возят не в контейнерах, а навалом — почти половина идет в бой...

Дочитать Федор Иванович не успел, его нашла Ольга Матвеевна и отобрала письмо. Он отдал с неохотой. Новостей оставалось еще страницы две.

— Скажешь потом, что там. Интересно.

— Ты иди посиди где-нибудь, — сказала ему Ольга Матвеевна. — Я тебя найду.

Она сама изнывала здесь от тоски и с нетерпением набрасывалась на новости из дому.

Федор Иванович прикидывал, который теперь час в Князеве, и представлял, чем занимается народ. Он постоянно соотносил свой нынешний распорядок дня с прежним многолетним графиком.

Мшарова удивляла легкость, с какой Яков, получив бразды правления, шел на большие расходы. Словно сызмалетства в миллионщиках ходил! Сам он всю жизнь пугался больших цифр. Первый миллион был скоплен по копейкам. Хитрил, изворачивался, отказывал и себе и людям, чтобы отложить на черный день. А нынешние, молодые, черных дней нисколько не боятся: поверили в широкую государственную спину, которая всегда защитит, выручит. «Сейчас чего не работать!» — с завистью думал старый председатель.

Несколько раз Мшарову представлялся свой Иван: каким бы стал сын, вернись он с войны живым и здоровым, Федор Иванович хорошо помнил, что

Иван учился посильнее Якова и помогал товарищу во время экзаменов. Уцелей он, из него, конечно, вышел бы работник повыше председателя колхоза. В таких условиях, как сейчас, на таком просторе, Иван всласть натешил бы его старое отцовское сердце. Не пришлось ему погордиться успехами взрослого сына! Не сбылись надежды!

Ольга Матвеевна находила мужа на отдаленной укромной скамеечке с опущенной головой. Она понимала, что его гнетет. Смазав конец своей долгой славной жизни, он поплатился партбилетом и здоровьем. Но если бы не болезнь, удалось бы ему избежать суда? А этого позора он не перенес бы наверняка.

Стараясь отвлечь его от мрачных мыслей, Ольга Матвеевна пересказывала ему новости.

Аннушка жаловалась на мужа. С легковой машины Степку ссадили, он стал работать на грузовой. Не понравилось. В молодой семье пошли бесконечные раздоры.

— А пудель? — спросил Мшаров.

Ольга Матвеевна пожала плечами:

— Не пишет что-то.

Сообщала еще Аннушка о Гриньке Брякине. Парень повадился гонять машину в «Луч», нашел там себе зазнобу, доярку с фермы. Однажды он исчез вместе с машиной на целые сутки. Потом выяснилось, что они гуляли на машине, катались по всему району. Яков Полухин рассердился и хотел отобрать у Гриньки машину, но на первый раз простил. Все-таки причина уважительная: любовь. Может быть, до женитьбы докатаются...

«Я бы ему показал кататься!» — про себя подумал Мшаров.

Домой его тянуло — спасу нет. Еле дожили свой санаторный срок.

Вернувшись домой, Мшаров деятельно принялся за садик, но через неделю охладел. Разве это занятие после того, как столько лет пер на своих плечах громоздкий воз колхоза? С утра он требовал газеты, запирался в кабинете и до обеда не выходил. Страна жила работой. Свалив на пол ворох прочитанных газет, он смотрел в окно и покусывал дужку очков. В «Прогрессе», как и поговаривали раньше, намечалась столица региона. (Чувствовалась твердая, неторопливая рука Ивакина.) Яков Полухин был с головой в делах. Колхозники говорили: «Яков Петрович сказал», «Яков Петрович решил». «Забыли, все забыли, — грустно думал Мшаров. — Как будто и не жил!»

Подошла пора малины, вишни. Ольга Матвеевна принялась варить варенье. Федор Иванович сидел рядом, отгонял газетой настырных ос. Ольга Матвеевна аккуратно снимала ложкой пенку. Неожиданно Мшаров как бы увидел себя со стороны и расстроился, бросил газету, ушел в дом. Ольга Матвеевна вздохнула. Конечно, какое же это занятие для мужика!

Ошибался Мшаров, не забыли его люди. Однажды вечером постучалась тетка Матрена, Степкина теща, пришла звать на крестины первенца-внука. Федор Иванович растрогался, усадил старуху и долго не отпускал. Хоть с живым человеком поговорить! Отвык совсем.

Вся поливановская порода поднялась на мшаровских глазах. Первый из Поливановых появился на баптистских хуторах откуда-то со стороны. Он произвел на свет парнишку и скоро умер от обычной батрацкой хворости — надсады. Его наследника спасла от отцовской доли Советская власть. В колхозе Семен Поливанов отличался лошадиной работоспособностью. В отца пошли и дочери. Без родного Князева они себя не мыслили и всю свою жизнь оставались в ранге колхозников. Мшаров считал, что на плечах таких, как Поливановы, держалась страна в свои самые трудные годы.

Тетка Матрена, высокая костлявая старуха, в гости всегда одевалась в черное, словно монашка, но на испепеленном болезнями лице живо поблескивают зоркие глаза. Характер тетки Матрены известен всей деревне — поперешная старуха.

Встречая гостью, Мшаров суетился, убрал табуретку, придвинул стул.

— Один сидишь? — Старуха устало села и быстро огляделась. В руке она держала праздничный платочек.

— Да вот... дом караулю, — пошутил Федор Иванович. — Как сыч остался.

Видеть Мшарова домашним, не начальственным было ей непривычно. Тетка Матрена сочувственно прикоснулась к его руке.

— Чего уж теперь, Иваныч? Конь-то на четырех ногах, да и то...

Ему стало неловко. Лучше бы она не поминала его грех!

— Сама-то как живешь? — переменил он разговор. — Рассказывай. Дома все живы, здоровы?

Старуха сразу расстроилась, скорбно наклонила голову в черном платочке. Мшаров живо сел поближе и стал допытываться. Тетка Матрена пожаловалась на зятя. Нелады начались еще с «колокольни». Степке понравилось жить в городской квартире. Аннушка же тянулась к матери и сестре. Так она и разрывалась на два дома... Потом началась маета с работой. Ездить на грузовой машине Степке не понравилось, он пристроился работать в клубе — песенник же и плясун! К счастью или к несчастью, послали его в город на какие-то курсы, там он и зацепился. Недавно получил комнату, хотел забрать семью, но Аннушка уезжать отказалась. Чего она не видела в городе? Вот и пошли скандалы.

— Она — тут, он — там. Что за жизнь? Парень молодой, балованный. Мало ли... Глаза бы не глядели!

«Какой шустрый парень оказался! — подумал Мшаров. — Привык к безделью».

— А пуделя? — спросил он. — Забрал? Или вам оставил?

— Забрал, поди он к язве! Живет теперь с собакой.

— Вернется, — уверенно пообещал Федор Иванович. — Что за жизнь с собакой? Поживет немного и вернется. Чего ему там делать? Тут сын... тут все!

— Да дай-то господи, — успокоилась старуха.

Руки тетки Матрены лежали на коленях. Раз да другой Мшаров задержал на них взгляд. Припухшие искривленные пальцы, ревматические шишки на суставах, твердые, как из рога, мозоли... Копыто, а не руки! «Трудовая книжка». Эти руки не боятся никакой работы. Тетка Матрена слыла на ферме универсалом и любую корову могла вывести в рекордистки. Она сама доила, кормила, водила к быку, чистила стойки, выпаивала телят. Мшаров считал, что раньше при корове был человек (такой вот, как Матрена Поливанова), теперь же хотят человека заменить машиной. Старую доярку за колхозные годы вымочило всеми дождями, иссушило солнцем, продуло ветрами и сожгло морозами. «Моя бы власть, — вдруг растроганно подумал Мшаров, — я бы в самом большом городе. с этих рук слепил бы памятник. Пусть знают, кто их кормит!»

В своей ороговевшей черной руке тетка Матрена держала белейший гостевой платочек.

Мшаров спросил о ферме, тетка Матрена оживилась, утерла рот платочком. За время, что Федор Иванович болел и не выходил из дома, на ферме многое переменилось. Сильно пошел в гору Малышев. Новый председатель колхоза назначил его управляющим специализированным отделением по заготовке кормов. Выдумал такое отделение сам Яков Полухин. «Ну, ну, — неодобрительно подумал Мшаров. — Пошел плодить начальство».

— А Малышев что? Радехонек, наверное?

Ему были интересны любые подробности колхозной жизни. Сидит же взаперти... как в одиночной камере!

Малышев, оказывается, первым делом завел в своем отделении экспресс-лабораторию. Теперь девчонка- лаборантка постоянно следит за качеством кормов, всюду сует свой носишко: от заготовки до скармливания.

— Прямо как в ресторане! — не выдержал Мшаров, хлопнув себя по колену.

«Раньше, — подумалось ему, — у председателя одна забота: лишь бы заготовить кормов на зиму, а уж каких — не важно, сожрут все, что ни подай... Но Малышев-то, писательно! Надо же, какой ему придумал Яков титул: «управляющий»!

По замыслу Якова, «Прогресс» должен стать головным предприятием района по производству молока и мяса. На первых порах предстояло залужить сто гектаров бросовых земель: срезать кусты и убрать валуны, произвестковать почву и внести удобрения. Яков объявил: идти к молоку от травы, и намеревался у себя в хозяйстве иметь на каждые четыре коровы по гектару поливных пастбищ. Он послал Малышева в Татарию, и тот привез оттуда семена травосмеси: люцерны, эспарцета, овсяницы и костра. Осуществлялась и давнишняя мечта Якова и Малышева: строился цех для барометрической обработки кормов. А чтобы цех не простаивал в летнее время, дополнительно монтировалась линия для приготовления жирного пойла.

— Ладно, пускай строят, — махнул Мшаров и спросил старую доярку: — Сама-то как... на пенсию не собираешься?

Она понурилась, вздохнула:

— Теперь выйду. Вот доработаю год и уйду. Раньше не хотела, а теперь надо. С ребятенком некого оставить. Да и хватит — наломалась на работе.

Они взглянули друг на друга и замолчали. Войну-то отломали вместе! Порода тетки Матрены здоровая, силы в старухе было на сто лет. В военные годы ворочала за мужиков. Теперь она высохла, остались одни кости. Федор Иванович незаметно покачал головой: «Годы гнут, да и работа не молодит. Сколько пережито, сколько переделано!»

— Не жалко уходить? — спросил он.

Старуха, догадываясь, что вопрос неспроста, вдруг глянула на него быстро, молодо и зорко:

— Как не жалко, Иваныч? Или вдругорядь жить будем? Да у меня теперь забота есть. А там, глядишь, еще народят. Без работы не останусь.

Тетка Матрена призналась, что ей стало не угнаться за молодыми. Вся ее жизнь прошла среди доярок, скотников. Обязанности были простые. Теперь же на ферме электрики, механики, операторы кормоцеха, машинисты холодильных установок. Не сразу выговоришь языком! Совсем зеленая девчонка, сразу после школы, а легко, без натуги, выдаивает две сотни коров.

— Пусть уж молодые... Ихнее время, — прибавила она больше в утешение ему, чем себе.

Пришла с работы Ольга Матвеевна, обрадовалась, расцеловалась с гостьей, быстро собрала на стол. Старуха дула в блюдечко с горячим чаем и рассказывала о женитьбе сына старого Брякина, Гриньки. Не свадьба была, а стыдобушка — без застолья, без гостей, даже из родни никого не позвал.

— Что же он... или кривую взял? — пошутил Мшаров.

— Из «Луча» привез. Тут не нашел.

— Ничего девка-то? Видела?

— Толстая. В кудряшках. Не мне же с ней жить! Значит, поглянулась, раз привез.

— Так, а чего же тогда по-собачьи-то, без свадьбы?

Старуха поставила блюдце и вытерла губы платочком.

— Скупой такой стал... просто из-под себя жрет. Прости ты меня, господи! — Перекрестилась. — Даже отец родной диву дается. «И в кого он, говорит, такой?»

— Ну уж... в кого! — хмыкнул Мшаров. — Сам- то? Оторви да выбрось.

С тех пор как он узнал о закопанном обрезе, встречаться с Брякиным ему не приходилось. Одно время он даже позабыл об этом — заслонили события, было не до того. Выходит, Брякин тогда сидел с обрезом и поджидал его. Сколько лет жил человек молчком, таился, скрытничал...

Ольга Матвеевна стала расспрашивать тетку Матрену о новорожденном, о здоровье Аннушки. Старуха отвечала обстоятельно:

— Яков Петрович заезжал. Поздравил. На какую-то премию нас с дочерью хочет послать. «Меня-то, говорю, зачем? Я свой век прожила. Ты молодых толкай». Смеется. «Ты, говорит, у нас без сносу. Вот - премируют, карточку пошлем в газету, отбою не будет от женихов»... И смех и грех с ним,— скомкала она рассказ, заметив, что напоминание о Якове Полухине неприятно Мшарову.

Настроение мужа не укрылось и от Ольги Матвеевны.

— Лекарство пил? — спросила она.

— Пил, пил! — Федор Иванович с шумом вылез из-за стола. — Что мне еще остается?

Гостья стала собираться. Ольга Матвеевна вышла ее проводить. Голоса их скоро замерли. Федор Иванович остался один. Все же на душе было тепло: зря он грешил на людей, не все забыли Мшарова.

На крестинах полагалось дарить новорожденному «на зубок». Федор Иванович попросил жену сходить в магазин, купить подарок подороже. К вечеру Ольга Матвеевна приготовила ему рубашку и костюм, не китель. Когда подошло время одеваться, Мшаров вдруг представил многолюдие счастливого семейного торжества, свое появление и стиснул зубы, как от боли. Народу, конечно, будет много, родня соберется отовсюду. Нет, никуда он не пойдет из дома, не вынести ему человеческого любопытства.

Ольга Матвеевна, сама тайком думавшая об этом испытании, не стала его приневоливать, забрала подарок и отправилась одна.

Из гостей она вернулась поздно. В доме горел свет, Федор Иванович не спал, дожидался. С очками на носу он сидел, просматривал журнал.

— Пьяная? — пошутил он, глядя на жену поверх очков. — Чай пить будешь?

— А ты не пил? Давай тогда вместе. Тут тебе гостинцев передали.

Он сходил на кухню, принес чайник, чашки. У него все было приготовлено заранее.

— Ну как там? — спросил он, разливая чай.

Ольга Матвеевна внимательно, как учительница, взглянула на него:

— Жалели, что ты не пришел.

Он не поверил: уж будто!

— Что же я... выдумывать буду? Сидели мы с Яковом Петровичем.

— Он что, тоже был?

— Разумеется. Спрашивал о тебе.

Мшарову не терпелось узнать подробности. Грубовато, как о своем счастливом сопернике, он спросил:

— А что я ему?

В некоторые минуты, под плохое настроение, Федор Иванович подумывал, что Яков давно уже нетерпеливо спихивал его с председательского места, чтобы сесть самому. И вот добился, сел. «Что, сладко?» — хотелось спросить Мшарову. Но Яков словно забыл о нем. «Хоть бы пришел, о чем-нибудь посоветовался. Или ему все ясно?» Однако Яков, взявшись перетряхивать колхозное хозяйство на свой лад, советовался с кем-то другим, не с ним.

«Нет, не забудет он мне Дарью», — думал Федор Иванович.

Ольга Матвеевна понимала, что происходит с мужем.

— Представь, Яков интересовался, чем думаешь заняться.

Она не стала говорить, что сама пожаловалась Якову, как Мшаров, выбитый из привычной жизни, страдает от вынужденного безделья.

— Еще бы! — воскликнул Полухин. — Это же все равно... ну, как рыбу из воды.

Места за столом им достались рядом. Яков не важничал, держался со своей старой учительницей с привычной почтительностью. К Ольге Матвеевне у него издавна сохранялось сыновье отношение. Еще школьником, мальчишкой, он получил от своей учительницы первую, как он считал, зацепку в жизни. Вместе с учительницей биологии Ольга Матвеевна приохотила ребят к работе на колхозной ферме. Ученики проводили опыты по влиянию химических и микробиологических добавок к кормам на рост молодняка. Школьники гордились тем, что им доверили взрослое дело. Они занимались тем же, чем их родители. Результаты опытов вызвали удивление даже самого Мшарова. Телята прибавляли до килограмма в сутки. Яков хорошо запомнил вкус сделанного собственными руками. Так издавна велось в деревне, ребятишкам было важно и приятно получить доверие взрослых: подержать лошадь, попасти, запрячь, съездить... Кроме того, Якову и Ивану, с увлечением работавшим на ферме, впервые как бы приоткрылась завеса будущего, в души любознательных мальчишек запала мысль о том, по какому пути идти дальше дедушкиной деревне, если только она не хочет закоснеть и сойти на нет. Проклятая война все поломала, все нарушила!.. Из госпиталя Яков прямиком направился домой. Тогда у них, деревенских, иного дома не существовало. Уехать в город, остаться где-то на стороне было равносильно бегству на чужбину. В те времена человека гнало из дому только бедствие. И Яков удивлялся, что сейчас стало несчастьем, если подросток оставался дома, возле родителей в деревне. То-то и дожили, что пахать землю, доить корову стало чуть ли не геройством!

Просьба старой учительницы помочь оставшемуся без дела Мшарову взволновала Якова.

— Ольга Матвеевна, а если я ему кое-что предложу?

— Да хоть землю копать! — вырвалось у нее. Яков рассмеялся:

— Сказали же! Есть у меня для него дело. Трудновато, правда. Как у него со здоровьем? Врачи что говорят?

— Яшенька, вредней всего ему сидеть без дела. Это я и без врачей знаю.

Полухин помялся:

— Характер вот только у него... Чуть что — как порох! Чу-уточку бы ему перемениться, в самый бы раз было.

Это мальчишеское «чу-уточку» заставило Ольгу

Матвеевну вспомнить Якова за партой. С легким вздохом она призналась, что Мшаров уже не тот, не прежний.

Вокруг них шумели, веселились люди. Полухин неожиданно задумался.

— Знаете... год я уже не помню. Послали наш класс колоски собирать. Кажется, вместо химии. А ребятишки же еще! Там пропустишь, там пропустишь... Глядим, пыль на дороге, сам Мшаров катит. Вылез из машины и — как орел: глаз туда, глаз сюда! Стоп! — заметил. А мы с вашим Иваном уже на танцы бегали, с девчонками гуляли. И надо же: Федор Иванович прямо к нам. Туча с громом прет! Гляжу, он на ходу ремень снимает. За первого Ивана взялся. Хлысь! Хлысь! По чему попало... Мне бы, дураку, бежать, а я как стоял, так и застыл, рот разинул. Он Ивана бросил, за меня принялся. А ремнище у него, у черта... до сих пор помню. С неделю мы с Иваном на синяки заглядывали, если не больше. И сидеть, представьте, больно, да и стыдно. «Власовцы, орет, вот вы кто! На фронте за такие дела вас сразу к стенке!» Вы же его знаете: когда разойдется, он себя не помнит.

Воспоминание о сыне растрогало Ольгу Матвеевну. Она мягко положила свою бледную слабую руку на загорелую ручищу бывшего ученика.

— Яшенька, не тот уже Федор. Что вы! Да если даже и вспыхнет — так, пыль одна. Дайте ему что-нибудь. Сердце болит на него глядеть.

Полухин пообещал на днях зайти, только просил Мшарова об этом не предупреждать,



Яков пришел, когда Ольга Матвеевна была в школе. Мшаров сидел дома один, позевывал. Газеты все прочитаны, на столе и на диване валяются журналы.

Раньше до чтива не доходили руки, зато теперь оказалось в самый раз: есть чем себя занять.

Гость застал Мшарова врасплох. Федор Иванович растерялся:

— Садись, Яша. Проходи... Вот не думал-то!

В мшаровском доме Полухин не бывал с мальчишеских времён. Он огляделся. Все знакомо, все без перемен, только портрет Ивана — увеличили и повесили на стену после похоронной. Портрет делали по школьной фотографии—совсем юное лицо. Такими они оба уходили на фронт почти сорок лет назад... Многое пронеслось в памяти Полухина в эту первую минуту. Мшаров, старенький, с очками в руке, топтался у стола, растерянно глядел на неожиданного гостя. Яков сдержанно вздохнул и взял себя в руки.

— Федор Иванович, посоветоваться хочу. За Прокшей у нас — помните? — болотце. Торф когда-то там копали. Хорошее, скажу вам, удобрение! По-моему, грех мимо проходить. Там этого торфу — горы.

Концом дужки от очков Мшаров почесывал в голове. «У меня и минеральных некуда было девать. Торф — от бедности. Кандыба вечно торфом пробавлялся...»

— А что, — спросил он, — минеральных стали хуже отпускать?

— Наоборот! Еще остаются. Но меня Малышев допек. Сначала я его и слушать не хотел, а потом, знаете, задумался. В самом деле, вроде валим удобрений одинаково везде, а урожай разный. Вопрос: почему?

— Что тут умного-то? — заметил Федор Иванович. — Земля разная.

— О! — обрадовался Яков. — И я так считаю. Но разобраться не мешает... На прошлой неделе нас на совещание вызывали. Вадим Петрович сагитировал меня в свой бывший институт сходить. Ходили. Ничего, знаете, люди, интересуются, спрашивают, помочь хотят. Ну, а я тут же и схитрил: договорился, чтобы они к нам бригаду отрядили.

— На уборку? — спросил Мшаров.

— Да ну! Что мы, без рук, сами не справимся? Карту наших почв хочу составить. Все дело с урожаями в почвах! А раз так, то каждому участку необходимо свое удобрение. А мы ведь как привыкли? Вали подряд!

«Мы! — сразу же самолюбиво засек Мшаров. — Это значит, я валил. Но плохого, между прочим, не было. Жили, не жаловались».

— Отсеялся-то хорошо? — спросил он после недолгого молчания. — Нам, правда, писали в письмах, да ведь знаешь... бабы! У них разве поймешь?

Перед посевной Яков сосредоточил всю технику на центральной усадьбе, создал диспетчерский пункт. Очень удобно: диспетчер теперь знает, куда ушла машина и на какой срок. Отсеяться удалось за две недели.

— Правда, малость меня поругали, — признался Яков. — Выговор влепили.

Мшаров догадался сам — за разрыв между пахотой и севом. Так всегда: стараешься, напашешь много, а посеяно еще мало. Тут и прицепится райсельхозотдел. С какой стати портишь сводку?

— На выговор плюнь, — посоветовал Мшаров. — А кто выносил? Кучерявый?

— А кто же еще!

— Эх, балда. А ты бы ему сказал: «Если я сейчас сеялки прицеплю — это значит, я сорняков только напложу!»

— А вы думаете, не говорил? Одно орет: «Для вас честь района ничего не значит!»

— Честь района! Но ты с ним, Яша, не заводись. Зачем ты ему рога-то выставляешь! Характер охота показать? Ты помалкивай и поступай по-своему. А что тут делается у тебя — ему знать не положено. Главное, Яша, осень. Осень под всем подведет черту. Вот тогда пускай тебя судят.

— Это трактористы решили характер показать. Я-то больше молчал. Они с Бариковым сцепились.

— А ты на что? Рявкни на них. Не ихнее это дело. Выговор дай.

— Обидятся. Мужики хорошие.

— Премируй их потом. Они поймут.

— А если расчет запросят?

— Да что уж они... барышни кисейные? Или первый год живут? Поймут. Ты ж не для себя. Для ихней же пользы!

Он наставлял его председательским хитростям, как стал бы учить житейскому опыту своего взрослого сына.

Неожиданно Мшаров вспомнил:

— Яша, а там один диссертацию о нас писал. Не знаешь — написал?

Полухин почесал в затылке и признался:

— Выгнал я его, Федор Иваныч. Толку от него, как от свиньи шерсти. Один звон, и больше ничего. Уж извините.

Мшаров постарался скрыть обиду:

— Да мне-то что? Дело ваше. Мне самому немного осталось.

Наблюдая за ним, Яков чуть заметно улыбнулся:

— А я как. раз хотел о самочувствии спросить. Как, не нагулялись еще?

— А что такое?

— Да понимаете, Федор Иваныч... со строительством я зашиваюсь, если уж честно-то сказать. Решили мы комплекс строить. Райком нас с Вадимом Петровичем разделил. Он — свиней, мы — коров. Но вы-то знаете, как мучаешься со строительством! То надо, другое, третье... Где, как говорится, латаешь, где подпираешь. Голова кругом! Не поможете?

Сердце Мшарова сделало крупный перебой. Он встал, опять сел. Руки у него дрожали.

— Да я... что? Я всегда. Если в чем... пожалуйста. Я и сам, знаешь... того... да не насмеливался как-то. Думал — мало ли?

— Федор Иваныч, вот так выручишь! — Яков по- свойски перешел на ты. — Кроме тебя некому. Честно говорю! Проведем тебя замом по строительству. У тебя же связи, опыт! Да и с шоферами нашими сумеешь сладить. Все знают — рука у тебя строгих правил.

Чтобы дать Мшарову успокоиться, Яков продолжал жаловаться на трудности со снабжением. Если бы только один комплекс! Вот Федор Иванович придет, посмотрит планы. На много лет задумано, городской, можно сказать, размах. А куда ни сунешься — того нет, другого нет... Это беда!

Дадут! — бодро заверил Мшаров. — Никуда не денутся: из горла вынем.

Договорились так: завтрашний день Мшаров еще погуляет, а послезавтра — на работу. Погулять последний день предложил сам Яков. Федор Иванович был готов приняться хоть сейчас. Домохозяина, пенсионера из него не вышло. Не той он породы человек, чтобы закопаться в. огородике и потом на базаре продавать клубнику. А есть люди, даже бывшие полковники... Он вдруг представил себя на базаре, с весами за прилавком, ему стало смешно. Как люди могут так жить и быть счастливыми!

Разговаривая, они вышли из дома и встретили Ольгу Матвеевну. Она завернула их обратно, кинулась накрывать на стол.

— И не думай, не пущу! — заявила она Якову. Так в прежние времена, в пору экзаменов, она следила за парнишками, чтобы они не одурели за учебниками.

Ужин шел неторопливо, в разговорах. Сегодня Ольга Матвеевна узнала, что Юрка Малышев, недавно демобилизованный, собирается бросить работу, уезжает в город. Не хотят молодые жить в деревне! А жаль, Ольга Матвеевна помнила Юрку по школе. Парень славный, работящий. Неужели нельзя чем-то заинтересовать их, чтобы не уезжали? Сначала Степка, теперь Юрка. Кто же останется?

Почесав бровь, Яков тонко усмехнулся:

— У Юрки сердечные муки. Думаете, я с ним не разговаривал? У него тут в «Луче» невеста была. Ждала. А приехал... что-то пошло наперекосяк. Это же она за Брякина-то вышла!

— Увел? — спросил Федор Иванович.

— Вот тут я что-то не могу понять. То ли отбил, то ли Юрка сам отказался. Но у парня разлад... Вот еще одна наша беда, — заметил Яков, — невест становится все меньше. А какой же парень без семьи?

— А я так рада за Юрку, — сказала Ольга Матвеевна. — Эта невеста не для него. Они с Брякиным нашли друг дружку. Я иногда смотрю на них и удивляюсь. Отгородились от всего мира, ни родни для. них, ни друзей. Интерес один: хозяйство, гуси и базар.

— А Гринька недавно приходил ко мне, — вставил Яков. — «Жигули» просил выделить. «Уже накопил?» — говорю. «Да есть маленько».

— Дашь? — спросил Федор Иванович,

— «Жигули» у нас правление распределяет. Покажет себя хорошо — дадим. Но что-то пока его не видно. Себя он не забывает, а колхозную работу так и норовит объехать.

— Так сын-то чей? — заметил Мшаров. — Я с его отцом всю жизнь прособачился.

О выстреле из обреза он промолчал, но лицо его приняло жесткое выражение,

Яков отодвинул чашку, положил локти на стол.

— Надо нам, Федор Иванович, о запчастях думать. Половина машин стоит!

— А Сельхозтехника? — спросил Мшаров.

Ответил Яков неопределенно;

— Пойди поговори с ними!

С районным отделением Сельхозтехники законфликтовал еще сам Мшаров. Механизаторы постоянно жаловались, что казенный ремонт делается из рук вон плохо. «Прогресс» решил отказаться от услуг Сельхозтехники. Каждый шофер сам готовит свою машину — это надежней. Но. если раньше запасные части удавалось выбивать благодаря авторитету Мшарова, то теперь положение изменилось. Полухин признался, что в Сельхозтехнике с ним не стали разговаривать, Резины в этом году, например, отпустили славно на смех: всего шесть баллонов, «обуть» полторы машины.

Мшаров покачал головой:

— Не разбежишься!

— И вот еще что, Федор Иваныч. Смотрю я: шофера наши распоряжаются машинами, как своими. По-моему, самое наглое воровство!

— Это не все, Яша. Это один Брякин.

— Все равно нельзя, Непорядок! — возразил Яков.

Привилегии для себя Брякин добился еще при Мшарове. «Интересно, знает Яков, нет, за какие заслуги держит тот машину дома?»

— Не беспокойся, Яша. Я ему рога сломаю, — пообещал он.

Пока мужчины разговаривали, Ольга Матвеевна потихоньку убирала в сторону грязную посуду. Подниматься не хотелось: сразу нарушится мирное семейное застолье. Давно так не сидели... Наконец Яков глянул на часы и стал прощаться. Ольга Матвеевна неожиданно прослезилась, взяла его за голову обеими руками и поцеловала. Растроганный Яков попросил, чтобы Мшаров его проводил. Один за другим они вышли на крыльцо.

На второй ступеньке Яков остановился и поднял к Мшарову лицо.

— Федор Иванович, об одном хочу предупредить. Выйдете на работу... всего близко к сердцу не принимайте. Ладно? Народ, он ведь знаете какой... Люди всякие. Язык им на замок не запрешь. Пусть даже что и болтанут! Зато покажете себя — сразу замолчат.

Это было как раз то, что исподволь точило Мшарова самой тонкой, самой беспокойной болью. Прежний его авторитет словно корова языком слизнула. Как-то снова примут его люди?

— Смотри, — предупредил он Якова, — не пожалеешь, что позвал?

— Что за слова, Федор Иваныч! — удивился Яков. — Вы думаете, я не сознаю, на чьих плечах стою?

— Ну-ну... — растроганно закряхтел Мшаров. — Мое дело предупредить.

Яков ушел, скрипнула в темноте калитка. Через несколько минут из дома выглянула Ольга Матвеевна.

— Стоишь, отец? Ну, видишь, как все получилось хорошо.

Из головы Мшарова не выходило предупреждение Полухина.

— Я очень рада за тебя, — продолжала Ольга Матвеевна. — Очень! Я же вижу, ты себе места не находишь.

Ночь, поздний час, уснувшая деревня, давно замерли шаги ушедшего домой Якова. Внезапно Мшаров ощутил такую боязнь одиночества, что в порыве признательности обнял Ольгу Матвеевну за плечи и увел ее в дом. Это счастье, что ему попалась такая жена!

Последний день отдыха прошел у него в приготовлениях. Он волновался, несколько раз доставал лепешечку валидола и совал под язык. Трубочку с лекарством он теперь постоянно носил в кармане. Время тянулось невыносимо медленно. Однако утром, когда до выхода к людям осталось совсем немного, он стал раскаиваться, что принял предложение Полухина. Смотреть сбегутся, как на диковинку... Придумать разве что-нибудь и не пойти, как не пошел недавно на крестины?

Глухо, отдаленно погромыхивало в небе, неторопливо собиралась гроза. Дождь хлынул на рассвете. Ольга Матвеевна встала сегодня пораньше, напоила его чаем, приготовила узелок с едой. В этом узелке было едкое напоминание о том, что теперь он не сможет приезжать домой к обеду.

Зарядивший дождь неожиданно помог ему: натянув капюшон дождевика на голову, Федор Иванович спрятался под ним от любопытных взоров. Он плюхал в сапогах по лужам, дождь барабанил по плечам, по голове.

Ворота хозяйственного двора стояли настежь. За оградой, там, где был берег речки, возвышались два огромных резервуара серебристого цвета. Федор Иванович догадался, что там теперь помещается центральный заправочный пункт, построенный уже без него. Резервуары выглядели внушительно. «Хоть самолеты заправляй!» — подумал Мшаров.

В воротах Федор Иванович натянул капюшон так низко, чтобы невозможно было заглянуть ему в лицо.

«Брякин!» — вдруг подумалось ему. А ведь он сейчас его увидит. Тот и не догадывается, что он все знает. Ах, хитрован, хитрован. Битюг, тот хоть в открытую лез, руками к горлу добирался, а этот тишком, молчком. И ведь выжил!

Дождь припустил пуще, под ногами пузырились лужи. Из ворот гаража валил синеватый дым. Издали было видно, что возле машин возятся шоферы.

От гаража к воротам, прыгая через лужи, бежал какой-то человек. Он был с головой накрыт мешком. Сослепу он едва не сбил Мшарова с ног. Это был Гринька Брякин. Федор Иванович узнал его по лупоглазию. Вылитый отец!

Разглядев, на кого он налетел, Гринька остановился и захлопал глазами.

— О! — проговорил он. — А вас Юрка ищет.

«Знают. Ждут», — подумал Мшаров. Он стал глядеть, разыскивая Брякина. «Хоть бы его не было! Лучше потом, после...»

В эту минуту его выручил Юрка Малышев. Будто догадываясь, насколько бывшему председателю невмоготу входить в гараж, он выскочил под дождь и схватил Мшарова за мокрый рукав дождевика.

— Федор Иванович, они на базе озверели. Цементу не отпускают. Две тухлые ездки сделал.

Юрку поливало, как из лейки, он согнулся и нетерпеливо заглядывал Мшарову под капюшон. На мокром Юркином лице под самым глазом чернела выразительная «мушка», как у девушки. «В деда», — подумал Мшаров. У Маркела Семеновича тоже что-то было на лице.

Юркина жалоба на неполученный цемент давала возможность немедленно убраться с глаз.

— Не отпускают? — фальшиво изумился Мшаров. — Ай-яй-яй! Как же это так — не отпускают? Не может такого быть. Не имеют они никакого права. А ну-ка заводи, поедем. Двоим-то нам они обязательно отпустят. Мы с них с живых не слезем...

Федор Иванович так и не вошел в гараж. Первый

выход к людям, которого он так боялся, сошел благополучно. Юрка увел его к своей машине, усадил в кабину, и они поехали.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Предлагая в тот вечер Мшарову работу, Яков обмолвился о плане строительства. Федор Иванович посмотрел этот план. Яков, жалуясь, что зашивается, нисколько не преувеличивал. Строительство на самом деле затевалось небывалое.

Помимо комплекса «Прогресс» собирался возводить целый поселок. Помня опыт Мшарова, от городских многоэтажных «колоколен» пока отказались. Деревенского человека долго еще будет тянуть к огороду, к саду. Выбран был стандартный тип дома на одну семью, с паровым отоплением, горячей водой и газовой плитой. В поселке будет детский комбинат, интернат, Дом быта, торговый центр и пункт проката, где можно взять на время стиральную машину, телевизор, пианино.

Мшаров много слышал о регионе. Однако с какой стати говорили, что столица региона будет в Князеве? Будущий агрогород вберет в себя оба села: Князево и Тимофеевку. Он сольет их вместе и заменит, вытеснит с земли. В этом был давнишний замысел Ивакина.

С наступлением теплых дней в Сакенькином логу на берегу Прокши стали ползать бульдозеры, наворачивая земляные горы. Яков Полухин отвел там место для комбикормового завода и таким образом по-своему решил проблему колхозных Каракумов, много лет лежавших в забросе.

Влезая в свои новые обязанности, Федор Иванович невольно подумывал о том, хватит ли у него «головы». Работы оказалось столько, и такой работы, что справится не всякий. А давно ли он считал, что в «Прогрессе» сделано все или почти все — только живи да радуйся! Грустно было сознавать, что со своей спесью был он вроде тормоза. Чтили его люди, этого не отнимешь, но втайне ждали, считали дни, когда же он уйдет, уступит место другому. Всю жизнь он думал о том, как бы получше накормить людей, и кормил, но если бы человек состоял из одного желудка!

На Полухина, который не побоялся взять его из грязи и допустил к делу, Федор Иванович теперь почтительно глядел снизу вверх. Виноват он оказался перед Яковом — оставил ему подзапущенный колхоз, тронутый нерадивым разорением. Вместо того чтобы стать продолжателем мшаровского дела, Якову сначала пришлось кое-что исправлять. «За мной подчищает!» — с укором думал Мшаров. Помощником ему он стал самым ретивым, самым преданным. Хотелось показать, что, протягивая ему руку помощи, Яков нисколько не раскается. Мшаров уходил из дому спозаранку и возвращался затемно.

Яков однажды встретил его, бредущего с работы в неуклюжем брезентовом дождевике, сапоги измазаны глиной, лицо темное от пыли и усталости.

— Не тяжело, Федор Иваныч? Полегче бы, а то... Инфаркт же!

Но Мшаров, пережив глубину падения со своих высот и как следует узнав пустую и бессмысленную жизнь пенсионера, был весь в старании. Чем тяжелей, тем лучше. Пусть его пожалели, но сам себя он жалеть не намерен.

Он посоветовал Якову начисто отказаться от услуг Межколхозстроя. Больше портят, чем делают, после них обязательно все переделывать приходится. Недаром Сафонов, посчитав как следует расходы, обратился к шабашникам. В конечном счете шабашники обходятся дешевле. «Дорого, да мило, дешево, да гнило...» Мшаров предлагал создать в колхозе постоянную строительную бригаду, может быть, даже управление. Строиться-то сколько предстоит!

Колхозные машины день-деньской возили лес, кирпич, цемент, шифер. Все это добро заготавливалось впрок, к началу основных работ. Яков в шутку называл Мшарова начальником тыла. Новые обязанности Федору Ивановичу нравились чрезвычайно. Иногда он представлял себя на нынешнем месте Якова и откровенно признавал: нет, не по зубам. Он и без того пересидел, всеми силами пытаясь или угнаться за меняющейся жизнью, или остановить ее. Как он цеплялся... из кожи лез! А что вышло?

Чаще всего он думал об этом в спокойные часы, сонно покачиваясь рядом с шофером в кабине тяжело нагруженной машины. Юрка Малышев, заметив, как все ниже наклоняется капюшон мшаровского дождевика, старался вести машину ровнее и, опустив стекло, выплевывал окурок сигареты.

С самого первого дня, с той первой поездки, между ними, бывшим председателем и молоденьким шофером, завязалось что-то вроде дружбы. Они тогда побывали на двух базах, там и там получили оскорбительный отказ. Федор Иванович, по своему обыкновению, налился кровью и принялся бушевать. Юрка отвел его в сторону, успокоил и посоветовал не скандалить, а дождаться человека, который должен вот- вот приехать. У Мшарова от бешенства вздымалась грудь. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Юрка сам слазил к нему в карман и достал трубочку с валидолом. Они забрались в кабину. Мшаров никак не мог успокоиться.

— О! — сказал Юрка. — Вон наши. Идемте.

Из подъехавшей машины выскочил Степан Степанович, помолодевший, деятельный, как и прежде. Мшарову он обрадовался. Юрка рассказал ему, что у них вышло на обеих базах. На первых порах он как бы вел Мшарова за руку. Степан Степанович вызвался свести своего бывшего председателя с нужным человеком. И свел. Они быстро обо всем договорились. Это был первый урок. Федор Иванович убедился, как изменилось его положение. С тех пор для поездок он всегда выбирал Юрку. С ним ему было легко, в дороге они вели непринужденные беседы и с каждым днем незаметно, но все крепче привязывались один к другому.

На новом месте Мшарову потребовалось новое умение вести себя с людьми. Прежде он со своего многолетнего высокого поста смотрел вокруг себя как стратег, привык устремлять взгляд не ближе горизонта, а если можно, то и чуть подальше, люди при этом казались сплошной безликой массой. Теперь он их разглядывал вблизи и узнавал поодиночке.

В колхозном гараже работало одиннадцать автомашин, всех шоферов он вроде бы знал и раньше, но знакомство это было такое: они здоровались с ним первыми, он снисходительно, ни на одном не останавливая взгляда, кивал в ответ. Голова у него была постоянно занята, он привык жить на своем высоком этаже.

Проще всех ему было в гараже с молодыми шоферами. У ребят еще не было прошлого, не успели накопить. Они ласково звали Мшарова дедом и скоро привыкли к его характеру.

— Не шуми, дед, не шуми, береги здоровье. Из-за чего шум? Сейчас вое сделаем моментом.

Юрка же Малышев пошел дальше всех: наособицу от остальных парней он стал звать Мшарова батей.

Уезжать из деревни Юрка действительно собирался, но как-то все тянул, откладывал.

— Знаешь, батя, неохота все-таки предателем-то быть!

Мшаров не понял.

— Ну как же! Родня у меня вся здесь, а я, видишь, в город зафугую.

Жизнь в городе его манила, но не соблазняла.

— Недавно знаете кого я встретил? Вашего бывшего Степку. Растолстел, пузцо торчит... В галстуке, важный. А что ему? Политику крутить — не вкалывать, как мы.

— Вернется, — заверил его Мшаров. — У него здесь семья.

Юрка скривился:

— А что семья? Да и вообще...

Мшаров стал выпытывать: а не из-за чего другого ли хочет сбежать Юрка из родной деревни... из-за невесты, например?

— Да при чем здесь это? — возмутился Юрка, заливаясь краской. — Выдумают же!

Невеста у него была, вернее, считалась невестой. Переписывались. Домой Юрка ехал с настроением.

— Что с ней стало — не могу понять. Поверишь, батя: не узнал. В школе вроде ничего была, а тут то ли я вдруг поумнел, то ли она совсем уж в дуру превратилась. Разговоры об одном и том же: что сегодня ела. Придем на танцы, а она сидит, икает. Представляете? Ну, а для Гриньки в самый раз.

— Тогда тем более, — заявил Мшаров. — Зачем тебе уезжать? Куда? Отца с матерью пожалей.

— На Север завербуюсь. Три года отышачу — машина. Их же катать буду!

От удивления Федор Иванович едва не свистнул. Машина... Север... Ближний свет! А словно на соседнюю улицу сходить собрался!.. За несколько мгновений, пока он с любопытством разглядывал своего молоденького собеседника, в его голове пронеслись целые картины. Не забыть вовеки, как страшно было уходить из родной деревни. Куда? К кому? Кто его ждал? Зато вдруг вспомнился Юркин дед, Маркел Семеныч Малышев. «Смотри, парень, — говорил он тогдашнему молодому Мшарову, — литовку я еще отобью, грабли направлю, но это и вся моя наука. За трактор ты меня не посадишь, да и сам не слажу с ним». Значит, вон еще когда все началось! Теперь же городское направление окончательно забивало кол в прежнюю деревню. Нынешняя молодежь совсем иначе смотрит на свое существование в деревне. Прежнему колхознику еще была необходимость в выпасе для скотины, в участке для покоса, в жердине или бревнышке из леса, ему нужны были дрова, солома, теперь же главную заботу сельского хозяина составляют запасные части для машин, правильно и своевременно закрытые наряды, порядок в гараже. Об этом он и орет на собраниях. Живет он уже не двором, все его богатство в паре рабочих рук. Разорвалась прямая связь с землей...

Мшаров вздохнул.

— Ну, машину ты и здесь заработаешь, — принялся он соблазнять парнишку.

Юрка рассмеялся:

— Шутник ты, батя. Тут из шкуры надо вылезти на машину. Я ж не Гринька!

— Не мели! Зачем молоть? Плохо считать умеешь.

— Не заводись, батя. Чего-чего, а считать нас научили.

— На собак вас научили лаять! Я тебе сейчас докажу как дважды два... Скажи, за год ты сколько заработаешь?

— Батя, да я еще года не работаю!

— Все равно. За год сколько у тебя выйдет? Тысячи две — самое малое. А скоро еще больше будет. Вон у Сафонова на комплексе по восемь рублей за день получается... Теперь скажи: а расходы здесь какие? Копейки. Все же свое. И вот соображай, если не дурак: за пять лет легко-свободно соберешь на «Жигули». А на «Запорожец» года за три. Представляешь: тебе всего двадцать три года, а ты уже шпаришь на собственной машине! И скажи мне теперь: на кой черт тебе на Север ехать?

Устремив взгляд на бегущую под колеса дорогу, Юрка молчал. Машину он вел с небрежностью опытного шофера. Руки его с привычной ловкостью сновали по гладкой баранке штурвала. Федор Иванович невольно загляделся на Юркины руки: темные от масла и бензина, они были большими, словно от другого тела. Мужичьи руки... Наконец Юрка повернул вбок, к Мшарову, свое юное чернявое лицо с родинкой под глазом, губы тронула улыбка, но глаза были серьезными.

— Уговорил, батя. Почти уговорил. Подумать есть над чем. Но только не думай, что нашего брата надо пристегивать рублем. Охота еще, понимаешь... — не подбирая подходящих слов, он пощелкал пальцами, — охота, понимаешь, чтобы и на душе был праздник. Не лошадь же в самом деле! А рубль... Возьми вон гусей у Кандыбы — и порядок. Но для этого надо Гринькой быть!

— А с отцом говорил?

— Да он меня и понимает и не понимает. То вроде хорошо поговорим, а то ругаться начинаем! С тобой мне, батя, как-то легче, — неожиданно признался Юрка и, подмигнув, на мгновение плечом прижался к Мшарову. Эта неизведанная ласка парня сладко отдалась в больном сердце бывшего председателя.

С молодыми шоферами в гараже Мшаров ладил. Совсем иначе оказалось с пожилыми, Егорычем и Брякиным. У них с прежним председателем были свои счеты.

Егорыч работал в гараже сезонно, до осени. Он был комбайнером и с началом уборки становился за штурвал комбайна. В гараже Егорыч вел себя смирно, показывая, что человек он тут временный. Но на Мшарова у него был «зуб». Два года назад председатель взгрел его за самое откровенное жульничество. Колхозный бухгалтер Стеша Великанова однажды спросила Мшарова, за что начисляются трудодни жене Егорыча. Жены механизаторов издавна считались аристократией деревни и не брали в руки даже колхозных грабель. Выяснилось: Егорыч держал свой комбайн во дворе дома и за его якобы охрану начислил супруге тридцать трудодней. Мшаров рассвирепел. Как наяву представилась ему сцена, когда в голодный год пройдоха комбайнер потребовал курятину на обед. В гневе Мшаров становился страшен. А на этот раз он не сдерживал себя. То-то и чесалось до сих пор Егорычу...

Со старым Брякиным было еще хуже. С первого дня у них установились предгрозовые отношения. Несколько раз Федор Иванович назначал его на бензовоз, Брякин скрепя сердце подчинялся, но посматривал так глумливо, будто напоминал своему теперешнему начальнику о прежнем должке за выручку с излишками молока. «Вот уж с кем схлестнемся!» — ожидал Федор Иванович. Пока он положил не придираться понапрасну, лишь бы добросовестно работал. А машина Брякина находилась постоянно на ходу. «Это главное, — думал Мшаров. — Остальное... как-нибудь потом». Обращался он к Брякину только по необходимости — слово, два, не больше. Конечно, догадайся Брякин, что его закопанная тайна давно известна бывшему председателю, он вел бы себя иначе. Но Брякин не догадывался. Падение Мшарова доставило ему злорадное удовлетворение. Чувствовалось, в душе он носит огромный ком спекшихся обид. Указания Мшарова он выполнял, как принудиловку, двигался лениво, нога за ногу — шагу не прибавит. Уже несколько раз выходило так, будто он не расслышал, что ему было сказано.

До поры до времени Федор Иванович терпел.

В воротах гаража появился Егорыч и помаячил Мшарову рукой: к телефону. Федор Иванович с досадой сказал Юрке:

— Что там еще такое? — и вылез из кабины.

— Кажись, сам, — предупредил Егорыч.

Звонил Яков Полухин.

— Федор Иваныч, почему вчера не вывезли шифер?

Мшаров удивился:

— Не может этого быть. Я сам давал наряды.

Обычная выдержка изменила Полухину.

— Слушайте, вы же прекрасно знаете, как трудно выбить шифер. Раз дают, надо брать. А теперь что прикажете делать?

— Яша, да не может такого быть! Ты погоди... да ты послушай. Я же сам... понимаешь, сам давал наряды! А ты говоришь.

Никогда еще Яков не разговаривал с ним таким, тоном. Очевидно, он даже ударил по столу.

— Да что вы мне говорите? «Не может быть...» Мне сейчас звонил директор базы. Он что, по-вашему, врет?

Обескураженный Мшаров держал в руке трубку и молчал.

— Безобразие! — проговорил Яков, и в трубке запищало.

Никакой обиды Федор Иванович не чувствовал. На что было обижаться? В свое время он сам распушил бы любого за такое разгильдяйство.

Юрка Малышев нетерпеливо высовывался из кабины,

— Батя, ну мы едем или не едем?

— Да погоди ты! — прижав палец к губам, Мшаров соображал. — Слушай, кто вчера возил шифер?

— Да кто… Егорыч с Брякиным. А что?

— Что, что! Не вывезли, вот что.

На чернявом Юркином лице разлилось недоумение.

— Они что... озверели? Батя, это Брякин. Егорыч возил, я знаю. Брякин свой не вывез. Но в городе он был. Я видел.

Мшаров решительно полез в кабину,

— Где он сейчас? Дома? Поехали!

«Ну, хватит! — кипел он. — Ты у меня сейчас завертишься».

Обе брякинские усадьбы, отца и сына, стояли на берегу Прокши. Юрка свернул в проулок и, распугав куриц, остановил машину. Федор Иванович вынес из кабины ногу и остановился, высматривая сверху. Оба двора стояли рядом, но были разделены высоким забором. Что за вражда развела отца с сыном, Федор Иванович до сих пор не мог понять. На работе Брякины держались как чужие, обедали врозь, каждый из своего узелка. Мшаров не слышал, чтобы кто-нибудь из них сказал другому слово.

С речки, из прибрежной осоки, слышался гусиный гогот. У ворот молодого Брякина стоял теленок и добродушно помахивал ушами. Сам Гринька выглянул из-под навеса и удивился, узнав, кто это подъехал. Но Мшаров высматривал старого Брякина. Разглядеть что-либо мешала колхозная машина, занимавшая весь тесный дворик, «Как своя!» — подумал Федор Иванович, стараясь не расплескать решительности до разговора с Брякиным,

Любопытствуя, Гринька направился к воротам. В руке он держал топор. Обликом молодой Брякин был в отца, только слишком ходит быстро, иноходью, шаркает голенищами. Брюки на нем подпоясаны низко, под животиком, куртка уже не сходится. Мшаров однажды спросил: «Как он в танке не застревал?»

Юрка рассмеялся: «Он тогда худее был. Это он дома раздобрел».

Из сарайчика показалась молодая женщина с огромным животом. В обеих руках она несла гроздья живых гусей, висевших вниз головами. Быстро глянув за ворота, она узнала Юрку, покраснела, но быстро справилась. Мужу она крикнула:

— Чего ты там не видел? Не лезь куда не следует. Нечего тебе там делать.

Гринька послушно направился обратно под навес. Взяв у жены гуся, он стал прилаживать его на чурке. Коротко тюкнул топор, гусь затрепыхался. Зарубленных гусей молодая женщина уминала в большую корзину.

— На базар готовятся, — презрительно сказал Юрка.

— Пошли вместе, — предложил Мшаров.

— Да ну их! — Юрка отвернулся и сплюнул в окно кабины. — Я их видеть не могу... Вы будьте осторожней, у них собака. И вообще... Если что — шумните. Я тут буду, прибегу. А то я их знаю.

Федор Иванович крепко постучал в ворота. Никто не отозвался. Калитка оказалась незапертой, Мшаров вступил во двор. Тотчас рванулась из угла собака, свирепо, молча, как на врага. Федор Иванович невольно загородился калиткой. «Злая какая, сволочь. Из нагана бы ее...»

Из дальнего сарая выглянула босоногая девка в худом платьишке. Она испуганно смотрела на Мшарова и вытирала подолом руки.

— Где сам? — крикнул ей Федор Иванович, с опасением поглядывая на хрипевшую собаку.

Плоское, как блин, лицо девки осталось равнодушным. Она словно не слышала вопроса. «Чья такая? — подумал Мшаров. — У них же, кроме сына, — никого».

Обогнув стоявшую посреди двора машину, показался старый Брякин. Выходит, он все время стоял тут и слушал! Глянул он на Мшарова хмуро, выжидательно: с чем пожаловал? На собаку не прикрикнул. Заходясь от лая, она рвалась с цепи, вставала на дыбы.

В соседнем дворе перестал стучать топор. Гринька и жена прислушивались.

— Чья девка-то? — издевательски спросил Федор Иванович. — Где достал?

— А тебе что за забота? — с вызовом ответил Брякин.

— Я гляжу: не родня ли опять твоя? Не Анисьюшкина ли?

Брякин промолчал.

— Ты бы с Суржихи брал пример. Та из начальства родню ищет. А ты все из бессловесных подбираешь.

— Чего приперся? — не выдержал Брякин, сжимая кулаки.

«Проняло!» — с удовлетворением подумал Мшаров.

— Тебе что... — унимая голос, он тяжело посмотрел в бегающие глаза Брякина, — накладной мало? Наряда мало? Приказа мало? Ты чего добиваешься?

Оторопевший Брякин слегка отстранился под таким напором.

— Почему шифер не вывез? — крикнул Мшаров.

Собака перестала рваться и затихла, трусливо юркнула в конуру.

У Мшарова вздымалась грудь.

Пряча глаза, Брякин лениво огрызнулся:

— А сам не знаешь почему? Резины нету.

— Резины нет? А в город на чем ездил? В калоши обувал?

— Это не твоя забота. — Всем видом Брякин показывал, что достаточно натерпелся от Мшарова, больше терпеть не станет. — Бабу я к доктору должен отвезти или не должен? Или, по-твоему, ей подыхать?

Федор Иванович насмешливо сощурился:

— Доктор ваш, случаем, не на базаре принимает? А?

Притворство Брякина слетело, он перестал прятать глаза, взгляд его сделался прямым и наглым, как у барана.

— А ну иди отсюда, пока собаку не спустил. Раскомандовался! Хватит, попил мою кровь. И не подсучивай кулак свой, не боюсь. Гляди, последнюю руку отломлю. Штаны в зубах носить придется.

Кровь хлынула Мшарову в голову. Он сгреб в кулак рубаху на груди Брякина и притянул его к самому лицу.

— Слушай меня... Слушай меня, гад! Одну руку ты у меня отнял... Это так. Но я с тобой и одной... Не доводи ты меня лучше. Добром прошу — не доводи! А то... Ты же меня знаешь. Этот твой обрез поганый я тебя грызть заставлю... понял? В глотку заколочу!

Перед глазами Мшарова металось испуганное лупоглазое лицо. Брякин рвался, царапал ему руки. Гринька с женой бросили гусей и затаились под забором.

Неистово мотая своего врага, Федор Иванович таскал на себе повисшего Юрку.

— Бросьте! — кричал Юрка, пытаясь оттащить его от Брякина. — Ну его к черту... Бросьте!

Ему с трудом удалось разжать мшаровские пальцы.

Бледный, перепуганный Брякин прибирал на груди растерзанную рубаху.

— Арестант! Какой-то обрез выдумал.

Быстрый взгляд на Юрку: слышал ли?

— Я тебе выдумаю! — пригрозил Мшаров, отдуваясь. — Или, думаешь, закопал — и концы в воду? Надо будет, найдем.

С лица его сходила краска.

— Чего, чего закопал? — полез на него Брякин. — Ты этих загадок не загадывай. Некогда мне их отгадывать.

Карауля каждое движение Мшарова, Юрка держался наготове. Но Федор Иванович сделал ему знак, чтобы не беспокоился. Он полностью владел собой.

— А если под кустиками покопать? — издевательски спросил он Брякина. — Ничего не найдем?

По лицу Брякина прошла судорога. На всякий случай он отступил поближе к собачьей конуре.

— Это по тебе тюрьма плачет. Отвертелся... пожалели тебя, черта сухорукого. Теперь обрадовался, на людей кидаешься, плетешь незнамо что. Не забывай, за молоко еще можно спросить. За молоко!

— Молчите, молчите, — уговаривал Юрка, увлекая Мшарова за ворота.

Последние слова Брякин пустил им вдогонку:

— Я тебе этого так не оставлю, не думай. Тут тебе не базар. Нашел чайную! Там иди дерись. Там твое место...

Юрка усадил Мшарова в кабину, поскорей отъехал. Федор Иванович, задыхаясь, нашарил в кармане трубочку с валидолом, вытряхнул на ладонь одну таблетку, еще одну, горстью бросил в рот. Откинулся, закрыл глаза. «Откуда он, гад, знает о чайной? Битюг, конечно, родственничек дорогой! Больше некому». О встрече его с Харловым не знала в деревне ни одна душа. «Значит, видятся они. Не перестают...»

— Федор Иванович, — мягко заговорил Юрка, — зачем вы с ним связываетесь? Гляньте в зеркальце... на себя же не похожи. С каждым жлобом связываться...

Мшаров сидел, не открывая глаз. Сердце унималось медленно.

— Ничего, — пообещал он, проверяя грудь глубоким вдохом, — я ему устрою. Он теперь шагу из гаража не сделает. Я ему базар закрою!

Юркины ресницы дрогнули. Он осторожно глянул вбок. Мшаров, посасывая валидол, выглядел совсем больным.

— Не связывайтесь лучше. Ну его!

Мшаров строптиво возразил;

— Ты меня не уговаривай!

Поколебавшись, Юрка высказался откровенней:

— Вы ему базар закроете, он тогда машину начисто разует.

— То есть как это? — Мшаров словно очнулся.

— Очень просто. Резина-то у него, думаете, чья стоит? Своя. Он ее на свои купил.

— Да быть не может! — вытаращился Мшаров и выплюнул остатки таблеток.

— На своей, на своей он ездит. Я знаю.

Плечи Мшарова как поднялись, так и не опускались. Он был сражен. Значит, вот почему Брякин не простаивает, как другие! На свои берет.

— Дорого... не знаешь? — угрюмо спросил он после долгого молчания.

Юрка пожал плечами:

— Не дешево, в общем-то. Но для Брякиных все равно выгодно. Они же живут с базара.

— Они-то, спекулянтские морды, где достают? Я же знаю — это не просто.

— О, за них не беспокойтесь! За Деньги все можно достать. Они и нашим, кто захочет, продают. Иногда какой-нибудь мелочи не хватает. Обидно же сидеть! Ну и идешь к ним, просишь.

Покупка дефицитных запчастей «слева» наказывалась всегда. И все-таки председатели шли на риск. Простои техники в горячую пору обходились колхозам слишком дорого. Мшарову раньше рисковать не приходилось, ему само шло в руки. Но Яков Полухин, видимо, остерегался. Если бы что... он в первый же вечер предложил бы Мшарову достать «слева». Однако Яков промолчал. Значит, не смей!

А делать что-то надо. Не ждать же, пока станут все машины. Рискнуть разве, не спрашивая Якова? Рискнул бы, если бы не прошлый грех. Не хватало врюхаться еще раз! Сам голову сломаешь и Полухина подведешь. Не имел на это права Мшаров.

Но где же выход?

— Обидно... так обидно, батя! — жаловался Юрка. — Запчасти выпускает государство, а доход идет всяким ханыгам, Я бы лучше государству переплатил. Нет, идешь к Брякиным... Что, я неправильно рассуждаю?

Мшаров очнулся от раздумий:

— Да нет, все правильно. Все правильно...

«Неужели и Сафонов ходит «налево»? Не должен бы… Съездить разве, спросить? Глядишь, что и посоветует».

— Ты завтра вот что, — сказал он Юрке. — В город утром не поедем.

— А куда?

— Куда, куда!.. Невесту тебе выбирать.

— Батя, я серьезно спрашиваю.

— И я серьезно. У Сафонова на комплексе знаешь сколько молодых? Вместе и выберем. Самую лучшую увезем.

— Ага, значит, в «Красный пахарь». А в город успеем?

— Надо успеть. Иначе снова баня от председателя. Ты бы слышал, какую он мне сегодня взбучку дал!

Договорились встать и выехать пораньше,


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Утром Ольге Матвеевне нездоровилось, собираться на работу, готовить узелок с обедом Мшарову пришлось самому. Прикидывая, что Юрка уже ждет, он вскипятил чайник и наспех принялся бриться. За бритьем ему вспомнилось все, что случилось вчера. Так не хотелось видеть брякинскую рожу! Это наказание — встречаться с ним каждый день. «И зачем я его только пожалел? Не видел бы и не слыхал. Ну, может, когда на базаре встретился бы. Да и то... Какой мне теперь базар? Хватит, набазарился!»

Пока брился, чайник успел остыть. Пришлось подогревать снова.

В гараже Федор Иванович появился чуть позже обычного. Его поразило безлюдие во дворе: ни души кругом. Куда все подевались? Юркина машина стояла наготове. Федор Иванович направился в красный уголок. Обычно там, бездельничая от вынужденных простоев, молодые шоферы дотрепывали старые журналы, играли в шашки. В свободную минуту к ним подсаживался и Мшаров.

Красный уголок был отгорожен тонкой фанерной стенкой. Федор Иванович издали услышал беспорядочные голоса шоферов, звуки ожесточенной возни. «Дерутся?» Он прибавил шагу.

Появление его заметили не сразу. Гринька Брякин яростно тряс за грудки Юрку Малышева, колотил его спиной о стену. Ребята их разнимали. Глаза Гриньки застилала бешеная злоба. Таким его Мшаров еще не видел. Бедный Юрка пытался высвободиться, но Гринька, низенький, багровый, вцепился намертво.

Наконец его оторвали, потащили в сторону. Остервенясь, он порывался достать Юрку кулаком.

Под взглядом Мшарова ребята угомонились. Наступило угнетенное молчание.

— Чего не поделили?

Мельком Федор Иванович взглянул на Юрку. Вот уж от кого не ожидал!

На Юркиной рубашке отлетели пуговицы. Ему было совестно, трясущимися руками он пытался привести себя в порядок.

— Так что у вас произошло? Чего молчите?

Мшаров настойчиво посмотрел на старого Егорыча, тот с неохотой отозвался:

— Парни же... То-сё. Сам не был молодым?

«Не иначе, из-за бабы», — подумал Мшаров. Ему уже приходилось слышать, как ребята подтрунивали над Юркой, оставшимся без невесты.

Кто-то длинно, замысловато выругался:

— Из-за запчастей все, чтоб им.

— Помолчи! — прикрикнул Егорыч.

«Ничего не разберешь. Ну, в дороге узнаю. Юрка не выдержит, расскажет».

Собрались они и поехали в молчании. Ворот рубашки Юрка чем-то прихватил. На его шее краснели свежие ссадины. Федор Иванович вспомнил бешеное лицо Гриньки. «Волчья хватка».

— Что-то мы с тобой, брат, как петухи, — весело заговорил Мшаров. — То я, то ты... И все с Брякиными, чтоб им провалиться! Из-за девки, что ли?

— Из-за какой еще девки? — мрачно отозвался Юрка. — Что я... дурак совсем?

Рассказывать ему не хотелось, он страдал, избегая глядеть на Мшарова. Но Федор Иванович уже не отставал.

— Я же вам говорил, — в конце концов сдался Юрка. — Запчасти мы у них берем. Ну, а Гринька... вы ж его еще не знаете. «Ты, говорит, деньги себе оставь, мне их не надо. Но только уговор: я — тебе, ты — мне. Осенью картошку поможешь выкопать». Вроде бы дело житейское. Отчего не помочь? Но не поверите, Федор Иваныч: в прошлом году я у него целых три дня вкалывал! Он же под картошку чуть ли не весь Сакенькин лог занял. Там у него участок, там участок... За день целым гаражом не справиться. Зло меня взяло: «Да что я на него ишачу? Кто он такой?» С этого и пошло... А сегодня, как назло, мне свечу надо. Пустяк, мелочь... копейки стоит. Так он опять: я, дескать, тебя выручу, но ты осенью на картошку. Ну, я и не вытерпел. «Ты, говорю, совсем про семнадцатый год забыл. У нас же революция была!» А он... тупой, тупой, а догадался, допер. Ну и полез...

«Вот оно в чем дело!» Мшарову представился несчастный заезженный Кирюшка, по существу так и умерший в брякинской рабочей борозде. На людях Брякин выдавал себя за благодетеля, давшего приют убогому. На самом же деле превратил бессловесного Кирюшку в двужильного батрака. Горбатился на Брякиных и спившийся Митюха, но этот для обоих оказался слишком ершист — с него и у отца и у сына соскочили зубы. А теперь, выходит, сын Брякина подбирается захомутать внука Маркела Семеновича! «Харловская выучка. Тому тоже все были должны. Век не рассчитаться! Но что за чертова порода? Подсекли мы их в тридцатом, так они снова приловчились. Ишь ведь на какой крючок цепляет!»

— О, вы Гриню еще узнаете, Федор Иванович! Его даже отец родной боится. Правда, правда! — уверял Юрка, хотя Мшаров и не думал возражать.

Разговорившись, Юрка уже не мог остановиться: — Дом у него видели? Как в доте живут. На версту никого не подпускают. Про тестя с тещей я уже не говорю... даже мать не пускает на порог!

Мшаров слушал и удивлялся: «Вырастил себе наследника средний житель!»

За разговором дорогу одолели незаметно. На бугре перед Тимофеевкой Федор Иванович попросил Юрку остановиться. Памятное место! Сейчас земля вокруг была захламлена разнообразным строительным мусором. В небо поднялись новенькие стены водонапорной башни из красного кирпича. Мшаров задумчиво пожевал губами. «С этого и мне бы, дурню, начинать... Деревня все равно будет строиться вверх, никуда от этого не денешься. Но сначала надо позаботиться, чтобы люди в «колокольнях» не бегали за водой вниз».

— Ладно, поехали.

В прошлый раз, приехав на похороны, Федор Иванович ничего не испытал от свидания с родной деревней: другое было настроение, совсем не те заботы. Сейчас ему вдруг стало грустно. Все вокруг было знакомо. Здесь он когда-то сам хозяйничал. Вон хар- ловский дом, где они сцепились... А сюда вот привезли его с простреленным плечом... С тех пор деревня сильно изменилась. «А что? — подумал он. — К этому и шли, за это и воевали. Ну, пусть не я, пусть другой. Все равно — мы... Нет, что ни говори, а жизнь даром не прошла».

Сафонова он застал в споре с Великановым. Появлению Мшарова изумились оба. Поднялись, пожали руки... Степан Степанович почувствовал себя смущенно. Неловко было и Мшарову в своем новом качестве.

— О чем лаетесь? — шутливо поинтересовался он.

Разговор у Сафонова с заместителем шел о водонапорной башне. Вадим Петрович решительно отказывался подписывать акт о приемке незавершенного объекта. Великанов его уговаривал:

— Подрядчик гарантирует, что все подчистят. Может, не будем портить отношений, подпишем? Не забывайте, Вадим Петрович, на будущий год нам строить два склада и кормоцех.

Сафонов, тыкая пальцем в переносицу, сердился:

— Уступим в этом году — им понравится сдавать недостроенное!

— А не пойдем мы им сейчас навстречу, они на следующий год перекинутся в другое хозяйство. Вот в «Прогресс» возьмут и уйдут! — Великанов с улыбкой показал на молча слушавшего Мшарова.

Бывший мшаровскйй заместитель и на новом месте ретиво исполнял свои обязанности, весь вкладывался в работу.

— В «Прогрессе» их метелкой выгонят, — возразил Сафонов. — В «Прогрессе» теперь свои строители. Сами строят.

— Ну, пускай даже у нас начнут, — не сдавался Великанов. — А потом возьмут и заморозят стройку! Вы же знаете: причины они всегда найдут. То материал не завезли, то рабочих не хватает. А то раскопают что-нибудь в проекте. Вы что, первый день на свете живете?

— А райисполком на что? Райком партии? Они их обяжут.

Великанов приложил руки к груди:

— Вадим Петрович, да пока райком будет нас с ними мирить, время же уйдет! Под снегом будем.

Доводы были убедительными. Сафонов нервничал.

— Ладно, — сказал он, не желая больше томить гостя. — Потом еще поговорим, обсудим...

Отпустив Великанова, он обратился к дожидавшемуся Мшарову:

— Давно не виделись, Федор Иванович. Выглядите великолепно. Как здоровье? Не беспокоит? Ну и прекрасно... Слышали, о чем мы толковали? Это наша беда. Правильно вы делаете, что свою строй- бригаду завели. Свое так свое, не чужое.

Под окнами раздался громкий хохот Великанова. Он с кем-то остановился поговорить. «У меня он так не хохотал!» — ревниво подумал Мшаров.

Сафонов не спрашивал, зачем приехал гость. «Сам скажет».

— Не торопитесь, Федор Иванович? Составьте тогда компанию. Мне надо съездить в одно место.

Юрка Малышев, увидев их на крыльце правления, решил, что они прощаются, и полез в кабину. Мшаров ему помаячил: сиди, сиди, еще не едем. Сафонов окинул взглядом бедноватый мшаровский «выезд», повел гостя к «газику».

Сесть в машину им помешала женщина с пареньком.

— Вадим Петрович, а мы к вам.

Паренек был одет во все новое, только что купленное в магазине. К брюкам еще не подобрали ремня, они были великоваты в поясе, паренек придерживал их, упирая руки в бедра.

— Слушаю вас.

Сафонов, не любивший отвлекаться, был недоволен, что перебивают его разговор с Мшаровым.

— Сын вот из армии пришел, Вадим Петрович. К вам привела.

— A-а!.. Когда приехал? — приветливо спросил Сафонов парня.

— Да вчера...

— Вижу, не притерся еще к гражданке? Специальность есть?

— Да тракторист...

— Прекрасно! Как раз для нас. Только зачем вы меня ждете? Порядок известный: идите в бухгалтерию, подписывайте обязательство — и в кассу.

Женщина замялась:

— Порядок мы знаем, Вадим Петрович. Я хотела вам сына показать.

— За сына спасибо, Марья Никифоровна. Сразу видно — орел. А вот насчет дочери я с вами собирался поговорить. Балуете!

— Да вроде нет, — смешалась женщина. — Ничего не замечаю.

— Директор школы жалуется. Зачем вы ей золотые часы купили?

— Вадим Петрович, день рождения был. Ну и... Мы жизни не видели, пускай хоть они увидят!

— Меру, меру надо знать, Марья Никифоровна. Ваша — с часами в школу, соседка — с золотыми сережками. Что это получается?

— Я скажу, чтоб не носила в школу.

— Не в этом дело! — рассердился Сафонов. — Тут... вообще!

Он забрался в машину, сел за руль. Поехали.

— Понимаете, Федор Иванович, как с ума все посходили! Один перед другим выхваляются. Какое-то соревнование идет, кто у кого лучше одет.

— На сладкое потянуло, — отозвался Мшаров.

— На куплево народ тянет, — возразил Сафонов, объезжая игравших на дороге ребятишек. — Что надо и не надо — все хватают. А потом удивляемся: и почему дети так работы боятся? Сами же приучаем к этому!

«Да нет, — мысленно возразил Федор Иванович, — у нас маленечко не так». Он вспомнил династию Поливановых, Якова Полухина, Юрку Малышева. Немного, правда, портил Степка-Самолет...

— В город не сбегут?

— Н-не думаю... Во всяком случае — не должны. Марья Никифоровна у нас член партбюро. А я, знаете ли, замечаю, что дети старых коммунистов, как правило, остаются, не бегут. Ну и мы, конечно, с молодняком работаем. Кстати, по вашему примеру я своих допризывников стараюсь в танковые войска определить. А вот Марья Никифоровна придумала еще лучше: она каждому парню зашивает в тряпочку горсть родной земли. И видите: отслужил и приехал, на сторону не соблазнился.

«А я вот не додумался до этого. Надо будет Якову подсказать. Дело хорошее!»

В свое время специально о воспитании Мшарову было некогда рассуждать. Однако получалось как-то само собой, что у него в «Прогрессе» детишки занимались тем же, чем и взрослые, и росли, как правило, «рукастыми» — умели много. А в этом, как подумал сейчас Федор Иванович, была уже новая советская традиция, заведенная им самим вместе с колхозом: ребятишки в Князеве вырастали не просто прожорливыми комочками, а людьми, потому что им пихалось не только в желудок, но больше всего — в душу, в головенки. «Впрочем, — спохватился Мшаров, — разве в одном только «Прогрессе»? А сын Сафонова?» И он почувствовал неловкость, словно его поймали на попытке хапнуть за чужие заслуги.

Федор Иванович не сомневался, что Сафонов повезет его на комплекс: хвастаться. А что? И он хвалился бы... дело понятное. Однако поехали они куда- то в сторону. На красные здания комплекса, мелькнувшие сбоку, Сафонов даже не взглянул.

— Я вам не говорил, Федор Иваныч? Нас же с «Лучом» объединили.

Для Мшарова это была новость.

— Значит, — заметил он с усмешкой, — сняли Кандыбу с дежурства?

— Тут большое дело начинается. Хотели сначала трест Свинпром образовать. Собирали нас в райкоме. Подумали, подумали... Лучше пока Скотпром. На кооперативных началах. А там посмотрим,

«Куда махнули!» — поразился Мшаров.

Сафонов сильно разогнал легонький «газик», загудел брезентовый верх. Глядя, как он ловко управляется с машиной, Федор Иванович подумал: «Насобачился». Сам он все время ездил с шофером. И удобнее, и, как считал он, авторитетней.

— А Кандыба теперь бригадир, — выкрикивал Вадим Петрович, перешибая шум стремительной езды. — Но это горе, а не бригадир! Вот сейчас увидите. Кандыба жалуется на землю. Но только врет. Земля у него золото.

— Я слышал, к нему дочь приехала из города?

Следя за дорогой, Вадим Петрович энергично закивал:

— Приехала. Насовсем. Работает. Вместе с мужем.

— Заставь Кандыбу огурцы солить, — посоветовал Мшаров. — Пусть дома сидит.

— За ним долги! Кто платить будет?

Машина в руках Сафонова послушно повторяла все извивы неровной просохшей дороги. Мшарова сильно подбрасывало на сиденье. Чтобы легче было разговаривать, Вадим Петрович сбавил ход, поехали спокойней.

— Я знаю, вы строить собираетесь, Федор Иваныч. Мы тоже. Недавно я в райисполкоме был, смотрели генплан. Красота! Лет через десять наша Тимофеевка сольется с вашим Князевом. Как называть будем?

— Назовут, — буркнул Мшаров.

Он давно смирился с тем, что теперь он подчиненный человек, не главный, но, услышав о генплане, внезапно ощутил укол обиды. В прежнее время ему первому бы показали этот план...

Уловив перемену в настроении Мшарова, Вадим Петрович некоторое время ехал молча, потом заговорил о разных новшествах, которые Полухин осторожно, не торопясь, продолжал вводить в «Прогрессе». Прежде всего он похвалил Якова за карту почв. Научная бригада работала в колхозе больше месяца и составила помимо карты рекомендации для каждого поля. Оказывается, даже веками проверенный крестьянский опыт требовал поправок. В одном месте следовало вносить в почву только навоз, в другом — пополам с торфом, в третьем — рекомендовалось навоз мешать с минеральными удобрениями. «Сразу умнее стали», — сказал по этому случаю Яков. Хвалил его Сафонов и за удачную мысль платить колхозные стипендии тем, кто едет учиться в институты. Этим он привязывал будущих специалистов к родному дому. Теперь они уже не утекут на сторону.

Из всех полухинских новинок Мшаров не одобрял одного: у себя в колхозе Яков ввел сафоновское наказание отстранять от работы на пятнадцать суток. Этим, считал он, не проймешь,

— Федор Иваныч, он вам не рассказывал, как я его в свой институт водил? Вот, вот, тогда он и договорился насчет своих почв... Но вы представляете, как на нас с ним с расспросами насели! И знаете, он так держался, так отвечал. Наши все от него в восторге.

— Фокусы, что ли, показывал?

— Если бы! Наших фокусами не удивишь. Вдруг один встает и спрашивает о вегетарьянском дне. Вы же знаете, что по четвергам в городе вегетарьянский день.

Мшаров хмыкнул:

— Да был у меня как-то с одним разговор.

— Признаться, даже я немного растерялся. А Яков — молодец. Он знаете что сказал? «Вы меня, говорит, извините, товарищи, но у нас сейчас две проблемы. Одна — где достать поесть, другая — как похудеть». По-моему, остроумно. Наши, например, так и покатились. И — аплодисменты.

«И что я на него кидался? — упрекнул себя Мшаров за былую неприязнь к городскому агроному. — Прямо как пес какой-то был!»

— Так ведь бываю же... бывал я в городе. Ну, в магазинах — верно: не того... Но как за стол — аж ломится. Значит, есть все, никуда не делось! Спекулянтов надо брать за шиворот, вот что я скажу. Ух, вот кого я ненавижу! Без всякой жалости бы...

Он собирался заговорить о том, ради чего приехал, но впереди открылось поле, ползали комбайны, помахивали крылышками. Выбравшись из машины, Федор Иванович всей грудью вдохнул сухой воздух хлебного поля, по которому так стосковался. Всю жизнь он занимался хлебом, а не гвоздями, и душа его лежала здесь, а не на складах и базах.

Мимоходом он поднял несколько стеблей, проверил, не отбивается ли зерно, не отлетают ли колосья. Попалась гривка нескошенных стеблей, Федор Иванович сорвал их рукой и бросил в валок.

Вадим Петрович повел его к стоявшему комбайну.

По краю поля попадались разнородные участки: где хлеб уже стал осыпаться, а где-стоял еще зеленый. Федор Иванович читал как по букварю. Весной, перед севом, здесь плохо выровняли поле и неравномерно покидали минеральные удобрения. Ну, тогда хозяйничал еще Кандыба. И не отсохнут же руки!

Остановившийся комбайн «Нива» таскал за собой копнитель и измельчитель соломы. «Хозяйственно, — одобрил Мшаров. — Ни охапки не пропадет».

По скошенному следу Федор Иванович на глаз определял квалификацию тех, кто управлял машинами. Вот шел на скорости, устроил гонку, а вот след чистый, ровный, без виляний — работа мастера. Этот не сделает лишней остановки, лишнего метра не проедет, сэкономит на развороте и выгадает на разгрузке. Привычная атмосфера страды захватила Мшарова. На уборке всегда все было на виду, тут человека видно, как раздетого. Ситуация, как говорится, на истинность — не сфальшивишь.

«Арлекино, Арлекино...» — орал транзисторный приемник с мостика стоявшего комбайна. Молодые ребята-комбайнеры спорили. Рыжий, толстенький, как колобок, штурвальный наскакивал на своего старшего товарища, медлительного, чем-то раздраженного.

— Ты что, летчик? — кричал он, — Чего ты носишься? А я тут один и один!

У них, как оказалось, уже в четвертый раз лопнул ремень у приводного насоса. Комбайнер ездил к Кандыбе и вернулся удрученный. Никакого толку!

— Давай как-нибудь сами, — сказал он рыжему. — Только быстро, быстро! А то так и останемся с двумя бункерами. У других уже по семь.

Свой старенький комбайн ребята ласково называли «Машкой». Достался он им полным калекой или, как они сказали, «полуфабрикатом». Пришлось все перетягивать, перебирать самим. Зато теперь машина знакома им до последнего винтика.

Простои из-за бесконечных поломок злили комбайнеров. Половина дня уходила Впустую.

— Шарик, что ли, стал быстрей крутиться? — заявил Сафонову рыжий. — Глядь, а уж темно! Остановить бы его как-нибудь...

О своем бывшем председателе Кандыбе оба они были самого ничтожного мнения.

— Спит себе, не просыпается. А что ему еще, черту жирному, делать?

Провожая Сафонова, старший комбайнер заверил:

— Вадим Петрович, вы не думайте, мы не подведем.

Смысл его слов Федор Иванович понял позднее. В машине Мшаров посоветовал Сафонову:

— Скинул бы я Кандыбу и с бригадиров. Толку-то с него!

— Ну нет! — возразил Вадим Петрович. — Он у меня научится работать!

— А где таких парней достал? — спросил Федор Иванович о комбайнерах.

— Понравились? — оживился Сафонов. — Наши. То есть кандыбинские были, но теперь — наши. Остаются. Возвращаются. На чужой-то стороне кому охота?

В машине послышался прерывистый настойчивый писк. Одной рукой Сафонов достал откуда-то из-под ног телефонную трубку и прижал к уху. Другой рукой он управлялся с рулевым колесом.

— Первый... Первый... прием, — расслышал Мшаров женский голос.

— Первый слушает, — произнес в трубку Сафонов.

— Вадим Петрович, вы скоро будете? Вас тут заждались.

— Кто именно?

— Да много. И с консервного, и с фабрики...

— Зоенька, не давайте гостям скучать. Я сейчас буду.

Спрятав трубку, Вадим Петрович объяснил:

— С фабрики, из города приехали. Мы знаете что придумали? Пошивочный цех в колхозе строить. Пальто будем шить.

— Это еще зачем? — удивился Мшаров.

— За невест сражаемся. Парням у нас работы — завались. А девушкам мало. Мы их и посадим за швейные машины. Живут они дома, а работают вроде бы в городе, на фабрике. Сегодня договорчик надо подписать. Фабрика нас машинами снабжает, с нашей стороны — помещение и рабочие руки.

— Выгода есть? — спросил Мшаров.

— Да вроде считали. Главное, женихи довольны.

«Баловство», — хотел сказать Федор Иванович, но промолчал.

— Значит, в городских пальто будете форсить?

— Выше бери, Федор Иваныч, — подмигнул ему Сафонов. — Я недавно знаете что выбил для своих? Не поверите: дубленки!

Он замолчал, ожидая реакции собеседника.

— Баловство, — проворчал Мшаров, покачивая головой.

— Маленько есть, — с легким сердцем согласился Вадим Петрович. — Зато я их недавно на совещание возил. Знаете, они у меня как олимпийская команда. Секретарь обкома как увидел, сразу пальцем ткнул: о, сафоновские! А что? Приятно.

Дорожная тряска, что ли, была причиной, но седая голова Мшарова глубоко ушла в плечи. Он сидел нахохлившись. «Да-а... наелись, наелись». Непонятно отчего, но ему стало обидно.

— Не устали, Федор Иванович? — заботливо осведомился Сафонов. — Заездил я вас.

— Да нет, какая там усталость! Мне и теперь уставать нельзя.

— А я с вами посоветоваться хотел. Скоро снова совещание, итоги. Хочу вылезти на трибуну. Все-таки как ни говорят, ни пишут, а мы себя хозяевами на земле не чувствуем. По любому поводу — указ, тычок, угроза. Сделай то, не делай этого... Даже я, председатель, не чувствую себя хозяином! Я — рупор и только передаю своим то, что мне скомандуют. Разве не так?

— А ты позубастей будь, — посоветовал Федор Иванович.

— Я не об этом, — поморщился Сафонов. — Зубы пока, слава богу, имеются... Я о другом хочу сказать. Почему у нас командуют, шумят только должностные лица? Выходит, только у них за урожай душа болит? А мы?

— А, ты вот о чем! — догадался Мшаров. — Я, знаешь, с этим начинал бороться. Раньше мужик все скрозь делал сам. И пахал, и убирал. Сейчас же один пашет, другой сеет, третий не подкармливает, а лишь катается по посевам, четвертый возьмется убирать и знай жмет на всю железку, накручивает гектары. Обезличка! Земля для них ничья, чужая. Результата своего никто из них не видит.

— Я помню, — вставил Сафонов, — вы ж рассчитывались после урожая!

— А так и должно быть. А иначе за что же награждать?

Сафонов признался:

— Хочу я звенья безнарядные попробовать. Вот тебе поле — хозяйничай на нем, как знаешь, как умеешь. Но осенью мы с тебя спросим!

— Только не шуми пока об этом, — посоветовал Федор Иванович. — А то... Тут ведь как теленка напоить: пока он не распробует, все будет морду воротить!

— Это вы хорошо сравнили! — рассмеялся Вадим Петрович, сбавляя ход.

Впереди завиднелись избы, дорога подошла к концу. Ехать оставалось совсем немного.

— Федор Иваныч, приезжали-то зачем? Чего молчите?

У Мшарова вырвался тяжкий вздох. Он принялся рассказывать о своей беде. Проклятые запчасти! Начнется день — и хоть из гаража беги. «Дед, запчасти давай... Доставай, доставай, дедуля, покажи мощу. На тебя вся Европа смотрит». Кое-кто из шоферов уже грозит уйти на общие работы. И правильно. Им заработок нужен, простои бьют их по карману. Юрка Малышев предлагал Мшарову потихоньку «раскурочить» одну из машин на запчасти. Все равно же стоят без дела!

— Не поверишь, Вадим Петрович, у меня мозги набекрень. Но с другой стороны, ходят же машины, не стоят. Значит, есть в государстве резина и все другое. Так почему до нас-то все доходит не через государственные склады, а через всяких прощелыг? Неужели и ты разживаешься от них? Неужели не боишься?

Сафонов с грустным видом покачал головой:

— Плачешь, а берешь, Федор Иваныч. Иначе гроб. Разве мы что-нибудь сделаем, если не будем брать? Стране хлеб, мясо нужны.

— Но я не могу! Ты ж понимаешь!

— Да как тут не понять...

К правлению они подъехали молча. Юркина машина стояла, дожидаясь, Мшаров посматривал на Сафонова с надеждой. Неужели так и разъедемся?

— Зайдем? — предложил Вадим Петрович. — Чайку попьем с дороги.

Мшаров, отказываясь, решительно замотал головой.

Тот и другой не вылезали из «газика», продолжали сидеть на своих местах.

— Так что же вам посоветовать-то, Федор Иваныч? Вот ведь положение. Скажите: с шоферами у вас отношения нормальные?

— Да вообще-то...

— Я вот к чему. Пусть жалуются на вас Якову Петровичу. Пусть капают и капают! Зачем? Очень просто. Он же не бог, с неба запчастей не достанет. Ну и предложит... Но — он предложит, сам! А тогда ваше дело телячье: выполняйте приказание,

— А закон?

Сафонов тронул очки, сжал губы.

— Для нас закон — кормить страну. Это важнее.

— Ладно, — согласился Федор Иванович, — попробую. Есть у меня парни. Сейчас же... вот как поедем, и поговорю. Хоть бы получилось! Не поверишь, Вадим Петрович, я себе места не нахожу!

— Получится, получится, — успокоил его Сафонов. — Все мы так делаем. А иначе что же... лапки вверх? А с нашего брата дела требуют!

На обратном пути Юрка выглядел грустным, ехал, меланхолически посвистывая. Федор Иванович посчитал, что парень устал, дожидаясь. Но нет, причина оказалась совсем другой. Юрка узнал, что в «Красном пахаре» сегодня отмечается годовщина гибели сафоновского сына. Молодежь колхоза в этот день старается сделать вдвое, втрое больше. Федор Иванович ударил себя в лоб: «А я-то! Забыл ведь, совсем забыл!»

Он припомнил, как держался сегодня Вадим Петрович. Да, крепился, старался быть приветливым. ровным. Но в глазах — это теперь было понятно — таилась сдерживаемая грусть. Боль и грусть. «Как же это я... а? Такое забыть! Ах, нельзя так. Ах, грех-то какой!..» Припомнилась вся поездка с Сафоновым. «Молодец, крепкий мужик вырос!» — похвалил Федор Иванович. Потом как бы утешил: «Ты молодой, еще родишь. Это уж нам...» И, словно в дремоте, повесил голову, закрыл глаза.

Юрка искоса поглядывал на Мшарова. Достаточно изучив его, он недоумевал. Нет, Федор Иваныч не дремал. С ним сегодня что-то неладное творилось. Включив транзисторный приемник, Юрка нашарил музыкальную волну. «Арлекино, Арлекино...» — заверещал разухабистый женский голос. Поспешно приглушив звук, Юрка глянул на Мшарова и удивился: губы бывшего председателя тронула мягкая улыбка. Юрка пожал плечами и закурил. Мшарова сегодня не понять!

А Федор Иванович вспомнил молодых парнишек- комбайнеров на сафоновском поле. «Парни-то... — думал он, — какие у нас парни растут!»



Сам подстроив вызов к председателю, Федор Иванович тщательно продумал весь разговор. Собственно, чего бояться Якову? Если что... самое большое — выговор. Понимают же, что для колхозника важнее всех законов основная заповедь—кормить страну. Зато машины будут на ходу.

Яков ждал Мшарова, на приветствие едва кивнул и сразу строго, требовательно спросил:

— Почему не жалуетесь?

Федор Иванович в растерянности остановился перед председательским столом и замигал, замигал...

Оказывается, Полухину кто-то рассказал о недавнем мшаровском скандале с Брякиным.

— От людей узнавать приходится! — принялся от

читывать он Мшарова. — А у вас что... язык заболит сказать? Это же он шифер не вывез!

«Пылил» Яков по пустякам. Федор Иванович отмахнулся:

— Пошел-ка он подальше. Связываться еще с ним!

— Вы не хотите, я свяжусь. Пятнадцать суток!

Скрывая усмешку, Федор Иванович прикрылся рукой. Яков увидел, догадался, чего не высказал Мша- ров, но спорить с ним не стал. Он в сафоновское наказание верил.

Выбравшись из-за стола, Яков в раздумье прошелся. Владела им какая-то забота. Быстро взглянув на Мшарова, хотел что-то сказать и не сказал, ушел к окну и там остановился, заиграл пальцами за спиной. Федор Иванович терялся в догадках. Что еще могло случиться?

— Ну, хорошо, — произнес Яков, не оборачиваясь, — а почему о самом главном молчите? Полдеревни уже знает, один я как дурачок... Это же он в вас стрелял!

«Ах, вот он о чем!»

— Этого я не знаю, Яша, со свечкой не стоял. Может, он, а может, и не он.

— А моего отца?

— Яша, — взмолился Мшаров, — доказательств-то у нас никаких!

Насчет доказательств Яков, видимо, и сам уже прикидывал.

— А вы знаете, Федор Иваныч, что он сейчас делает? Землю роет. Да, да, мне бульдозеристы жаловались. «Чокнутый какой-то, говорят. Так под ковш и лезет». Это значит — он боится. А вдруг подцепят! Но только он зря старается. Этот обрез уже у меня.

— Врешь! — подскочил Мшаров.

Яков усмехнулся, из нижнего ящика стола достал старое, обрезанное с двух концов одноствольное ружьишко. У Мшарова заблестели глаза. Ну да, самое оно — кулацкое вооружение!

— Откуда он к тебе попал, Яша?

— На чердаке валялся, Федор Иваныч. Мы его выкопали еще с вашим Иваном. Не помните, одно время по деревне ходил слух, будто Харлов на берегу Прокши закопал все свои деньги. Ну мы и принялись рыть!

Федор Иванович так и эдак вертел перед глазами кулацкий обрез. «Надо же, с какого времени сохранился! Теперешней молодежи показать — и не поверят, что такой штукой можно воевать. А из нее нашему брату легко пробивали голову!»

— Стреляли, нет? — спросил Мшаров.

— Разок, — сознался Яков. — Пороху не достать...

А в армию пошли — я его на чердак закинул.

— И не сказали ведь, чертенята!

— Так кто же знал! Я как про Брякина услыхал, тут же слазил и отыскал. Вещественное доказательство!

Федор Иванович скептически покачал головой. Находка обреза ничего не прояснила.

— Мало ли кто мог закопать! Мы ихнего брата многих растрясли. Одно прошу, Яша: не говори ему. Пускай копает. Пускай поищет!

— Да пусть, не жалко, — согласился Яков.

Он еще прошелся, сел за стол. Мшаров приготовился.

Прибирая бумаги, Яков исподлобья взглянул на него:

— Федор Иваныч, а на тебя шофера жалуются.

Ответ Мшаров заготовил заранее:

— Будут жаловаться, Яша. Стоят машины. А кому охота без работы?

Забарабанив по столу, Полухин уставился в окно. Мшаров терпеливо ждал.

— Ты думаешь, я не пробовал достать? — признался с неохотой Яков. — И звонил, и ездил — Мшаров не отозвался. Молчание затянулось. Каждый из них смотрел в свою сторону.

Негромко Яков спросил:

— На много нам надо? Не посчитал?

— На восемь тысяч.

Отозвались одни брови председателя. Шутка сказать, какая сумма! Значит, ловчить надо, организовывать «живые» деньги. Со спекулянтом по перечислению не рассчитаешься…

Мшаров видел: в душе Якова идет борьба. Председательская жизнь не пошла Полухину на пользу. Он постарел, осунулся, под глазами мешки. «Косит, косит мужиков эта должность», — думал Мшаров, дожидаясь, что переборет в Якове: желание добыть необходимые запчасти или испуг перед законом. Он понимал, что Яков не Кандыба, в колхозе для него весь смысл жизни. Как о председателе о нем не мог сказать худого даже Брякин.

— Жулье! — Яков нервно полез из-за стола. — Крысы поганые... Хуже крыс! В общем, Федор Иваныч, все оформим документом. С решения правления, и все! Если что... вина правления, а не твоя. Докажем!

Придерживая руку, Мшаров с облегчением поднялся:

— Пойду обрадую моих парней. А то совсем закисли.

У него гора свалилась с плеч.

— Надо еще вот что сделать, — сказал ему Яков. — Школьники у нас решили на каникулах гусят выхаживать. Закажи, Федор Иванович, на инкубаторной станции, пусть привезут. Дело стоящее. Чего им целое лето зря баклуши бить? Я как-то шел мимо Брякиных. У них на речке целая ферма. А чем мы хуже?

— Закажу, — кивнул Мшаров и двинулся к двери.

— Постой, Федор Иваныч. Куда торопишься? Посиди, — попросил Яков.

Что-то показалось Мшарову в голосе председателя, он медленно вернулся.

Опустив голову, Яков деятельно рылся в ящиках стола. Выдернет один, пороется — задвинет. Примется за другой... Мшаров опустился на место. Он догадывался, что просьба остаться — неспроста.

Раскопками в своих бумагах Яков занимался до тех пор, пока не овладел собой полностью. В руке

у него оказалось несколько листочков. Дергая их один за другим, он выбрал главный и положил его отдельно.

— В переплет я небольшой попал, Федор Иваныч, — признался он, собравшись с духом. — Сижу «от, кумекаю... Хоть караул кричи!

Волнение Полухина передалось Мшарову.

— А ну-ка расскажи, — попросил он.

Аккуратно, палец к пальцу, Яков соединил перед собой ладони.

В прошлом году, приняв после Мшарова колхоз, он первым делом поинтересовался видами на урожай. Прогноз был неважный, и Яков представил, как осенью «Прогресс» примутся склонять в разных сводках и докладах. Испугался он и за себя. «Сам понимаешь, Федор Иваныч: первый год председателем— и сразу такой позор!» Чтобы не остаться осенью в долгу перед государством, Полухин решил, как он теперь признался, сделать небольшую «заначку». За счет чистых паров «Прогресс» увеличил посевы «мироновской», самой урожайной по здешним условиям. Райкому, ясное дело, об этом ни гугу. «Заначка» помогла, «мироновская» дала сорок два центнера с гектара, год закончили благополучно. Однако недавно райком партии обратил внимание, что в «Прогрессе» вдруг резко сократилась площадь чистых паров. Ивакин в сельском хозяйстве не новичок. Земле положено отдыхать, правильный севооборот — резерв и залог высоких урожаев.

Яков еще не выложил всего, а Мшаров уже ухватил главное, что лишало председателя покоя.

— План хлебосдачи тебе оставили прошлогодний? — спросил он.

— Если бы! В том-то и дело, что увеличили.

Понимающе поджав губы, Мшаров покачал головой. Выходит, посевную площадь нынче сократи, а хлеба сдай побольше. Положеньице!

— А доказать не пробовал? — И он ткнул пальцем вверх.

— И не буду! Они что там... сумасшедшие? Хлеб же нужен! Но и снова трогать чистые пары— за это по головке не погладят. Да и нельзя. Эдак года через три совсем без хлеба будем.

«Да-а— — думал Мшаров. — Та же «мироновская» по занятым парам дает всего двадцать центнеров. Насиловать землю без конца нельзя. Это все равно как бабу— заставь-ка ее каждый год рожать!»

— Одно тебе скажу, Яша: глубоко не зарывайся. Один раз пронесло — и слава богу. Больше не надо. Это же, знаешь— только начни. Залезешь с головой и не вылезешь.

Яков слушал, мучился, грыз ноготь. Внезапно он отгреб в сторону все бумаги на столе, кроме одной.

— Думаешь, чего я с этой картой почв завелся? Запросы земли мы теперь знаем лучше, значит, больше ума вгоним в гектар. Верно?

— Ну, не кандыбы же мы, Яша! Урожаю вообще положено расти.

— О! И он будет расти. Как думаешь: поможет нам Сафонов? Хочу ему кланяться, просить семян «саратовки». Как считаешь: даст?

— Даст, — убежденно ответил Мшаров.

— Съезжу я к нему, поговорю. Пусть выручает. Элитные же семена! А тут, у нас, хочу чуточку поломать нашу систему оплаты. — Яков протянул Мшарову приготовленную бумажку. — Взгляните, я тут кое-что прикинул.

Отыскивая очки, Федор Иванович захлопал себя по карманам.

Новую систему Полухин называл более гибкой, более прогрессивной. По его замыслу, она еще больше увеличит материальный стимул колхозников. Скажем, перевыполнила бригада план на десять процентов — на дополнительную оплату ей оставлять десять процентов сверхпланового урожая. То же самое и с деньгами...

В хозяйственных расчетах Мшаров соображал быстро.

— Тут, Яша, ты малость... не того... А если я возьму да вдвое-втрое перекрою? Это какая же тогда оплата выйдет?

Сказал и тут же понял, что брякнул невпопад, сам напомнил свой недавний грех с рекордами. Лицу стало жарко. Дернуло же за язык!

Вдвое... втрое... Яков не знал, куда девать глаза. Ему никак не удавалось справиться с улыбкой.

— На всякий случай сделаем так, — предложил он, заминая неловкую минуту. — На дополнительную оплату — не больше двадцати пяти процентов. Думаю, хватит?

Все равно Мшаров готов был провалиться.

— Там еще участки могут разные быть, — мрачно заметил он. — У одного — чернозем, а у другого — супесь да суглинок.

— О! — искренне обрадовался Яков и схватился за карандаш. — Вот это уже дело. Так и запишем: с учетом качества земель.

Бросив карандаш, он потянулся и так застыл, сцепив руки на затылке.

— Ах, Федор Иваныч, Федор Иваныч... Ладно тебе дуться. Мало ли! Люди тебя любят... помнят, ценят. Разве это не главное? Я недавно с Малышевым говорил. Знаешь, как он тебе за своего Юрку благодарен? «Образовал, говорит, парня. Не налюбуюсь».

Похвалы всегда действовали на Мшарова особенным образом.

— Дурак он только у него, — проворчал Федор Иванович. — У Гриньки Брякина скоро второй ребенок будет, а этот все холостует, выбрать себе не может. Довыбирается, что как Кирюшка-дурачок останется!

— Может, учиться хочет? А что? Мы бы его послали. Возможности у нас имеются.

— Пошлешь его! Засох на десяти классах. Я уж стыдил. «В твои-то годы, — говорю!» Хохочет. «Мне, — говорит, — и десять классов лишние».

— Это он так сказал? — не поверил Яков и стал качать головой. — К чему же мы тогда придем? Эдак и букварь скоро не будет нужен!

Мшаров посоветовал:

— А я бы на твоем месте так сделал, Разные

у нас выплаты есть. Почему бы не доплачивать и за образование? Сразу станет разница: вот тот же Брякин, а вот, допустим, Малышев.

По мере того, как до сознания Якова доходил смысл сказанного Мшаровым, он всем телом поворачивался в его сторону.

— В точку! — восхищенно прошептал Полухин. — И ведь на самом деле... Как же это мы-то?.. Все, Федор Иваныч, на первом же правлении. А кстати, почему на правление не ходите? То есть как это — не знал? Нет, нет, без отговорок. Ну, болел — причина уважительная. Но теперь-то! Постойте-ка... когда у нас очередное? — Яков принялся листать настольный календарь. — Скажу вам по секрету, Федор Иваныч, мы тетку Матрену с Аннушкой на премию оформили,

— Да говорила она мне. А на какую премию?

— Ну на какую же еще? На государственную!

— Ух ты! — не удержался Мшаров. — Это что же... у нас в колхозе свои лауреаты будут?

— А вы думали! Растет наш с вами «Прогресс», Федор Иванович, в гору лезет.

Яков еще рылся в календаре, вылистывая затерявшуюся запись, а Мшаров упер в грудь подбородок и принялся перебирать пальцы своей безжизненной руки, лежавшей на коленях. Лицо его стало задумчивым,

— А знаешь, Яша, какую я первую свою резолюцию написал в колхозе? Не поверишь! Пришел ко мне Маркел Семеныч. Чуть не плачет: штанов у него нет, ходить стыдно. Знаю, не врет. В Хозяйстве у него одна винтовка. А мы тогда мешками разжились... Большая, между прочим, ценность. «Ладно, — говорю, — подавай заявление». Принес он. И я ему из всего нашего богатства выделил четыре мешка на штаны. «Шей, — говорю, — и носи на здоровье, только девок не соблазняй». Он радехонек, конечно. «Постой, — говорит, — парень...» Он меня парнем звал. «Постой, — говорит, — доживем до дня, когда на каждого по две пары сапог будет. Одни сапоги на ногах, другие сушатся»... Вот как начинать-то приходилось, Яша. Можно сказать: к голому колу привились.

Они помолчали, словно каждый мысленно окинул взглядом все, что осталось в прошлом.

— Я знаю, Яша, — вдруг с усилием заговорил Федор Иванович, — с матерью твоей... тогда неладно получилось.

Слегка задыхаясь, он потер грудь под пиджаком. Яков, загремев стулом, быстро встал из-за стола и отошел к окну. Ему не хотелось, чтобы Мшаров видел его лицо.

— Конечно, надо было ее понять. Но и меня пойми, Яша! А как я мог. иначе? По живому резал. Такая жизнь. Иначе бы… сам понимаешь. Иначе бы не выжить нам!

Мшаров выговорился, выложился весь и покаянно затих. Полухин у окна словно окаменел.

— Не молчи, Яша... Не надо. Уж сейчас-то!

И снова не пошевелился Яков.

Текли минуты, Мшаров, свесив голову, перебирал свои пальцы.

Неожиданно Яков сказал совсем не то, чего ждал Мшаров:

— А знаешь, Федор Иваныч, у нас ведь скоро юбилей. Да, пятьдесят лет, пятьдесят лет... Дата!

Он вернулся от окна, прошел за стол. Настроен он был ровно, слишком ровно, лишь бледность выдавала пережитое волнение.

— Думаю, мы первые и отметим, — разговорчиво предложил Полухин. — Правда, есть слух, что «Красный пахарь» организовался чуточку раньше.

Столько лет ждал Мшаров случая заговорить о Дарье, оправдаться. Но Яков ушел от разговора, укрылся за обычными делами.

Отвечая Якову, Мшаров через силу объяснил:

— «Красный пахарь» с собрания считает. А я считаю с шалаша, с супряги. Это пораньше будет.

Он поднялся, нашаривая в кармане трубочку с лекарством. Принимать таблетки при свидетелях он не привык.

— Отметим. Обязательно отметим! — заверил Яков, словно бывший председатель просил его об этом. — Сделаем обед для ветеранов. Всех соберем, даже из города. Пусть приедут и посмотрят! Я даже больше думаю. Хочу вас, стариков, туристами сделать, послать за границу. А что? Деньги у нас есть. Поедете посмотрите. Себя покажете!

Слушал его Мшаров, повесив голову.

— Молодых посылай, Яша. Им это полезней.

— Они еще успеют!

С тяжелым вздохом Мшаров упер в колено руку и стал подниматься;

— Пойду.

Напоследок, пока Мшаров брел к двери, Яков напомнил ему о заказе на инкубаторной станции.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Рассказывая Мшарову о жалобе бульдозеристов на Брякина, Яков Полухин не преувеличивал. Узнав, что бывшему председателю известно о закопанном обрезе, Брякин потерял покой. Сжечь надо было к чертовой матери, а не закапывать! А теперь ломай голову, вспоминай, где закопал.

У себя в огороде он незаметно, по ночам, рыл уже в нескольких местах. Как провалился! Да где же он, проклятый? Может быть, Брякину казалось: он хорошо запомнил место. Берег, кустики, лопата шла мягко... Темень подвела, в темноте неправильно запомнил. Он тогда копал и злился на Митюху. С двух шагов не мог, дурак, как следует попасть! А теперь вот хоронись.

Закапывал он не слишком глубоко — не насовсем. Неужели там, где сейчас ползают бульдозеры? А ну ковш вывернет из земли всю его укладку? На кого подумают?

Сначала бульдозеристы над ним посмеивались, звали кладоискателем, затем стали сердиться, гнать, грозили прибить. Он словно помешался.

«Копают... нечего им делать! — злился Брякин, заглядывая в ямы. — И чего, спрашивается, рыть? Пройдись слегка, и хватит. Асфальт бы... милое дело».

Наказание — пятнадцать суток от работы — он принял спокойно. Нашли чем испугать!

В первый день Брякин по привычке проснулся рано, вспомнил, что никуда идти не надо, и с наслаждением зарылся головой в подушку. Хорошо!

Разбудила его жена:

— Ты что... не заболел? А на работу?

— Дура! — выругал он ее и перевернулся на другой бок.

Но заснуть ещё раз не удалось. Он лежал, помаргивал, планируя, на что употребить целых две недели. Машину ему не дадут, но дел хватит и без машины. Вчера ему вдруг стукнуло в голову, что прежнего берега давно нет: мелиораторы же спрямляли речку! Значит, роет он совсем не там. У Гриньки в огороде надо копать, вот где! Убей бог, укромное то место теперь оказалось в огороде сына. И как он раньше не сообразил?

Жена едва дождалась, когда он встанет. Ничего не зная о наказании, она не могла взять в толк, что происходит с мужем.

— Огород надо полить, поросенка накормить. Со вчерашнего белье замочено...

— А Нюрка у тебя на что? — разозлился Брякин. — Жиру набирать?

— Ее нету. Она домой ушла.

— Зачем пустила?

— За ней мать пришла

— Ну и дура!

Жена постояла, как бы соображая, кто из них дура: она или Анисьюшка.

— Я на базар собралась. Жду, жду...

— Сиди, — отмахнулся он. — Без базара обойдешься.

Она стала жаловаться, что пропадет сметана.

— К Гришке сходи, — посоветовал он. — Пусть один раз свезет.

И жена оставила его в покое.

Взяв лопату, Брякин отправился в огород и там, задами, выбрался на топкий берег речушки. Загоготали испуганные гуси. Гринькин забор спускался к самой воде. Увязая в тине, Брякин обогнул забор, вышел на сухое место и оглянулся. Ну да, вот здесь надо копать, под черемухой.

Он не знал, что сын был дома, отсыпался после ночного рейса. Разбудила Гриньку жена, увидевшая свекра в своем огороде. Сонный, с тяжелой головой, Гринька вышел на крыльцо.

Старый Брякин увлеченно копал уже в третьем месте. Земля с лопаты так и летела.

Недоумевая, Гринька двинулся в огород. Длинные трусы соскальзывали с его брюха, словно с глобуса.

— Папаша, вы это чего? Папаш, я кому говорю? Папаш, я вам по шее дам!

Старый Брякин рыл в каком-то исступлении. Не мог же, в самом деле, этот проклятый обрез провалиться в землю! Где его еще искать? Тут он должен быть, больше негде!

Гринька сначала толкнул отца, затем стал отбирать лопату.

— С ума вы, что ли, сошли, папаш?

Старик сопротивлялся. Гринька, ругаясь, потащил его. к воротам. Молодая жена смотрела на них со страхом. В калитке Брякин остервенело лягнул ногой, от боли Гринька крякнул и ударил отца по голове. Он вытолкнул его со двора, лязгнула щеколда. Отцовскую лопату Гринька перекинул через забор.

— Ему дай волю... весь огород перекопает, — заявил Гринька жене, потирая ушибленную ногу.

— А чего он ищет?

— А черт его знает! Вчерашний день.

Подтягивая на животе трусы, Гринька отправился досыпать.

Старый Брякин сел на своем крыльце и свесил руки, голову. Дожил! Сын родной... и в шею.

День показался ему долгим.

Не обедая, он отправился к бульдозеристам, но ольшаник, где трактора с утробным урчанием корчевали кустарник, сегодня был пуст, тих, Брякин покопался в земляных отвалах, позаглядывал в ямы.

Дома Брякин сел в тени под сарайчиком, подперся кулаком. И зачем он тогда закопал этот обрез? На что надеялся? Сам себе надел на шею камень!

Несколько раз в отдалении прошла жена. Зная его характер, подходить и заговаривать боялась.

Настроение хозяина почуяла и собака: