Скачать книгу Желязны Роджер Джозеф - Джокер в формате .docx







СОДЕРЖАНИЕ


ДЖОКЕР

СПЯЩИЙ. Повесть. Перевод Н. Ибрагимовой

ДОЛГИЙ СОН. Повесть. Перевод В. Голъдича и И. Оганесовой

Я СТАЛ КАК ПРАХ И ПЕПЕЛ. Рассказ. Перевод Л. Шабада

КОНЦЕРТ ДЛЯ СЕРОТОНИНА С ХОРОМ СИРЕН. Рассказ. Перевод В. Старожилъца


ДИКИЕ ЗЕМЛИ

Роман. Перевод Е. Голубевой


Оглавление














































▼▼▼

УДК820(73)

ББК84(7США)

Ж 50




Roger ZELAZNY «GONE TO EARTH»

Copyright © 1992 by The Amber Corporation

«WILDERNESS»

Copyright © 1994

by The Amber Corporation and Gerald Hausman



Разработка серийного оформления

художника С. Курбатова


Серия основана в 1997 году


Желязны Р.

Ж 50 Джокер: Фантастические произведения. — М: Изд-во ЭКСМО-Пресс, Изд-во ЭКСМО-МАРКЕТ, 2000. - 480 с. (Серия «Стальная Крыса»).


ISBN 5-04-004068-7


Кройду было четырнадцать лет, когда сон стал его врагом, превратился в нечто темное и ужасное. Сон стал его тяжким крестом, его судьбой. Адом в рассрочку.

Однако это не было неврозом. Детство Кройда испарилось в тот день, когда в мир пришел вирус «Шальная карта», наделивший людей экстрасенсорными и иными аномальными способностями. Кройду же досталось больше других...


УДК 820(73)

ББК 84(7США)


© Издание на русском языке. ЗАО

«Издательство «ЭКСМО», 2000

© Оформление. ЗАО «Издательство

«ЭКСМО-Пресс», 2000

© Перевод. Е. Голубева, В. Гольдич,

Н. Ибрагимова, И. Оганесова,

ISBN 5-04-004068-7 В. Старожилец, Л. Шабад, 2000










▼▼▼




СПЯЩИЙ



ГЛАВА 1 - ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ


Ему было четырнадцать лет, когда сон стал его Врагом, превратился в нечто темное и ужасное, и он начал бояться его, как другие боятся смерти. Однако это не было неврозом или одним из его таинственных проявлений. Неврозу обычно присущи элементы иррациональности, а этот страх был вызван специфической причиной и развивался так же логично, как геометрическая теорема.

Нельзя сказать, что в жизни Кройда Кренсона отсутствовала иррациональность. Совсем наоборот. Но она являлась следствием, а не причиной его состояния. По крайней мере, так он себе потом говорил. Выражаясь проще, сон был его тяжким крестом, его судьбой. Адом в рассрочку.

Кройд Кренсон окончил восемь классов школы; девятый ему окончить не удалось. Но его вины в том не было. Не первый и не последний ученик в классе. Обыкновенный мальчишка среднего роста, веснушчатый, голубоглазый, с прямыми каштановыми волосами. Любил играть с друзьями в войну, пока не кончилась настоящая война; потом они все чаще играли в полицейских и грабителей. Пока шла война, он ждал — и ждал с нетерпением — своего шанса стать летчиком-истребителем, асом, как Джетбой. После войны, играя в полицейских и грабителей, он обычно бывал грабителем.

Кройд начал учебу в девятом классе, но, как и многим другим, ему не суждено было доучиться и до конца первого месяца: сентября 1946 года...

— Куда ты смотришь?

Он помнил вопрос мисс Марстон, хотя не помнил выражения ее лица, потому что не оторвал тогда взгляда от неба. Ребята из его класса имели привычку все чаще поглядывать в окно по мере того, как приближались заветные три часа пополудни, в этом не было ничего необычного. Но, как правило, они быстро оборачивались на окрик, изо всех сил притворяясь, что слушают очень внимательно, а сами ждали спасительного звонка.

Однако Кройд не оглянулся, только ответил:

— Аэростаты.

Еще трое мальчишек и две девчонки, которым тоже было хорошо все видно, посмотрели в том направлении. Мисс Марстон стало любопытно, и она подошла к окну. Остановилась и замерла, глядя вверх.

Они находились довольно высоко, их было пять или шесть. Будто крохотные черточки в конце аллеи из облаков, а двигались так, словно были связаны друг с другом.

Неподалеку летел самолет и быстро к ним приближался. Вспыхнули в голове черно-белые кадры из кинохроники, все еще свежие в памяти. Похоже, самолет шел в атаку на тех серебристых рыбешек.

Мисс Марстон несколько секунд наблюдала, потом отвернулась от окна.

— Ладно, ребята, — начала она. — Это всего лишь...

И тут взвыла сирена. Мисс Марстон почувствовала, как плечи помимо ее воли поднялись и застыли в напряжении.

— Воздушный налет! — крикнула девочка по имени Шарлотта, сидевшая в первом ряду.

— Ничего подобного, — возразил Джимми Уокер, сверкнув скобами на зубах. — Их теперь не бывает. Война кончилась.

— Я знаю, как ревут сирены, — настаивала Шарлотта. — Всякий раз, когда было затемнение...

— Но войны больше нет! — заявил Бобби Тренсон.

— Хватит, ребята, — сказала мисс Марстон. — Наверное, просто проверяют сирены.

Но, взглянув снова в окно, учительница успела заметить маленькую вспышку огня в небе перед тем, как край облака закрыл от нее сцену воздушного боя.

— Оставайтесь на своих местах, — приказала она, потому что несколько учеников встали и двинулись к окну. — Пойду узнаю в учительской — возможно, это учебная тревога, не объявленная заранее. Сейчас вернусь. Разрешаю разговаривать, только тихо.

Мисс Марстон вышла, хлопнув за собой дверью.

Кройд продолжал смотреть на завесу облаков, ожидая, когда они снова разойдутся.

— Это Джетбой, — сообщил он Бобби Тренсону, сидевшему через проход.

— Да брось, — ответил Бобби. — Что ему там делать? Война кончилась.

— Это реактивный самолет. Я его видел в кинохронике, он летает именно так. А у него самый лучший реактивный самолет.

— Ты это просто выдумал! — крикнула Лиза из заднего ряда классной комнаты. Кройд пожал плечами:

— Там, наверху, кто-то из плохих парней, и он с ними сражается. Я видел огонь. Там стреляют.

Сирены продолжали завывать. С улицы донесся визг тормозов, следом раздался короткий гудок автомобиля и глухой удар столкнувшихся машин.

— Авария! — крикнул Бобби. Все стали вскакивать и пробираться к окну.

Тут и Кройд встал, чтобы от него не закрыли вид из окна; и так как он сидел близко, то нашел себе хорошее место. Только он не смотрел на аварию, а продолжал вглядываться в небо.

Теперь вдалеке слышались гулкие удары. Самолет исчез.

— Что это за шум? — спросил Джо Сарцанно.

— Заградительный огонь, — ответил Кройд.

— Ты псих!

— Они пытаются сбить эти штуки.

— Да уж, конечно. Прямо как в кино.

Облака снова начали сходиться. Но Кройду показалось, что он еще раз заметил промелькнувший реактивный самолет, который стремительно летел прямо на аэростаты. Потом облака закрыли сцену боя.

— Проклятье! — произнес он. — Бей их, Джетбой!

Бобби рассмеялся, и Кройд двинул его локтем изо всех сил.

— Эй! Смотри, кого толкаешь!

Кройд обернулся к нему, но Бобби, похоже, не хотел выяснять отношения. Он снова смотрел в окно и указывал пальцем.

— Почему все эти люди бегут?

— Не знаю.

— Из-за аварии?

— Не-е.

— Смотрите! Вон еще одна!

Синий «Студебекер» на скорости вывернул из-за угла, вильнул в сторону, чтобы объехать две застрявшие машины, и врезался во встречный «Форд». Обе машины развернуло, они остановились под углом друг к другу. Другие автомобили тормозили и останавливались, чтобы не столкнуться с ними. Раздалось несколько гудков. Приглушенные звуки заградительного огня продолжали доноситься сквозь завывание сирен. Теперь по улицам бежали люди и даже не останавливались, чтобы взглянуть на столкнувшиеся машины.

— Вы думаете, снова началась война? — спросила Шарлотта.

— Не знаю, — ответил Лео.

К шуму неожиданно прибавился вой полицейской сирены.

— Елки-палки! — восхищенно присвистнул Бобби. — Вот еще одна!

Не успел он договорить, как «Понтиак» врезался в багажник одного из стоящих автомобилей. Водители вылезли из машин и собрались вместе; двое из них сердито ругались между собой, но остальные просто разговаривали, время от времени указывая на небо. Они очень быстро разошлись и поспешно зашагали по улице прочь.

— Никакая это не учебная тревога, — заявил Джо.

— Знаю, — ответил Кройд, глядя на участок неба, где облака стали розовыми от яркой вспышки света за ними. — Думаю, это что-то очень плохое. — Он отошел от окна. — Я иду домой.

— Нарвешься на неприятности, — предупредила Шарлотта.

Кройд взглянул на часы.

— Держу пари, звонок прозвенит раньше, чем она вернется. Если не уйти сейчас, то потом нас не отпустят, раз происходит что-то такое, а я хочу домой.

Он повернулся и двинулся к выходу.

— Я тоже пойду, — сказал Джо.

— Вы оба нарветесь на неприятности.



Мальчики пересекли вестибюль. Когда они уже подходили к большой зеленой двери, из противоположного конца раздался взрослый мужской голос:

— Вы, двое! А ну вернитесь!

Кройд сорвался с места, плечом распахнул зеленую дверь и побежал дальше. Джо отставал от него всего на шаг, когда они мчались вниз по лестнице.

Теперь на улице было полно остановившихся машин, транспорт забил всю улицу в обоих направлениях. На крышах домов стояли люди, из каждого окна тоже выглядывали зеваки, большинство смотрело вверх.

Кройд бросился в переулок и свернул направо. Его дом находился в шести кварталах к югу, в отдельной группке из нескольких рядов домов на Восьмидесятых улицах. Путь Джо лежал в том же направлении, только посредине ему надо было свернуть на восток.

Не успели друзья добраться до угла, как их остановил поток людей, вытекающий из боковой улицы; некоторые сворачивали на север и пытались пробиться сквозь толпу, другие направлялись на юг. Впереди мальчики услышали ругань и шум драки.

Джо дернул за рукав какого-то мужчину. Мужчина вырвал руку, потом взглянул вниз.

— Что происходит? — закричал Джо.

— Какая-то бомба, — ответил мужчина. — Джетбой пытался остановить тех парней, которые хотели ее бросить. Думаю, они все взорвались. Эта штука может в любую минуту сработать. Вдруг она атомная?

— Где она должна упасть? — крикнул Кройд. Мужчина махнул рукой на север:

— Где-то там.

Затем он заметил просвет в толпе и потерялся среди людей.

— Кройд, мы можем пробраться туда, если перелезем через капот той машины, — сказал Джо.

Кройд кивнул и следом за приятелем полез на еще теплый капот серого «Доджа». Водитель заорал на них, но его дверца была зажата людскими телами, а дверь со стороны пассажира приоткрывалась всего на несколько дюймов, упираясь в бампер такси. Мальчики обогнули это такси и прошли перекресток по центру, перебравшись по дороге еще через две машины.

Ближе к середине следующего квартала поток пешеходов поредел, и похоже было, что впереди свободное пространство. Друзья побежали туда, затем резко остановились.

На мостовой лежал человек. Он бился в судорогах. Его голова и руки чудовищно распухли и приобрели темно-красный, почти багровый цвет. В тот момент, как они его заметили, у несчастного из носа и рта хлынула кровь; кровь текла из ушей, сочилась из глаз и из-под ногтей.

— Пресвятая Дева! — Джо перекрестился и попятился. — Что с ним?

— Не знаю, — ответил Кройд. — Давай не будем подходить слишком близко. Перелезем еще через несколько машин.

Путь до следующего угла занял у них еще десять минут. По дороге они вдруг заметили, что пушки уже давно молчат, хотя сигналы воздушной тревоги, полицейские сирены и автомобильные гудки сливались в непрерывный вой.

— Пахнет дымом, — заметил Кройд.

— Я тоже чувствую. Но если что-то и горит, то никаким пожарным машинам туда не добраться.

— Весь этот чертов город может сгореть дотла.

— Не везде же так.

— Готов поклясться, что везде. Мальчики пробирались вперед; потом толпа зажала их в тиски и потащила за угол.

— Нам туда не надо! — заявил Кройд. Впрочем, движение людской массы вокруг них через несколько секунд остановилось.

— Как ты думаешь, мы сумеем проползти до улицы и опять перелезть через машины? — спросил Джо.

— Можем попробовать.

Им это удалось. Только сейчас обратный путь до угла отнял больше времени, потому что другие тоже пробирались туда. Затем Кройд увидел за ветровым стеклом автомобиля морду рептилии, ее чешуйчатые лапы сжимали вырванный из панели руль, а сама она медленно валилась на бок на переднее сиденье. Быстро отвернувшись, он увидел столб дыма, поднимающийся из-за домов на северо-востоке.

Когда они добрались по автомобилям до угла, оказалось, что им некуда спускаться. Люди стояли, плотно прижатые друг к другу, и раскачивались. То и дело раздавались вопли, Кройда потянуло заплакать, но он понимал, что толку от этого не будет. Он стиснул зубы и задрожал.

— Что нам делать? — крикнул он Джо.

— Если застрянем тут на всю ночь, разобьем стекло в одной из пустых машин и ляжем в ней спать.

— Я хочу домой!

— Я тоже. Давай попытаемся пробраться вперед сколько сможем.

Почти целый час они прокладывали себе путь вдоль улицы, но им удалось продвинуться всего на квартал. Водители орали и стучали в стекла изнутри, когда они карабкались на крыши автомобилей. Некоторые машины были пусты. В нескольких находилось такое, на что смотреть не хотелось.

Толпа на тротуаре выглядела опасной. Она стала шумной и быстрой, в ней возникали короткие стычки, часто раздавались вопли, и множество тел выбрасывало из нее к подъездам домов и на обочину дороги.

Когда замолчали сирены, возникло секундное замешательство и воцарилась тишина. Затем донесся чей-то голос, усиленный громкоговорителем. Но он был слишком далеко — разобрать удавалось только слово «мосты». Паника началась снова.

Кройд заметил, как впереди из дома на противоположной стороне улицы выпала женщина, и отвел взгляд в сторону раньше, чем она ударилась о землю. В воздухе все еще стоял запах дыма, но никаких признаков пожара поблизости видно не было. Он обратил внимание, как впереди люди остановились и отпрянули в стороны, потому что какой-то человек — Кройд не смог разобрать, мужчина или женщина, — вдруг запылал посреди толпы.

Мальчик проскользнул между двумя автомобилями и на мостовой подождал, пока его догонит приятель.

— Джо, у меня уже полные штаны от страха, — сказал он. — Может, нам лучше просто заползти под одну из машин и подождать, пока все это кончится?

— Я об этом уже думал, — ответил тот. — Но вдруг кусок того горящего дома упадет на машину и она загорится?

— И что тогда?

— Если огонь доберется до бензобака, все машины взлетят на воздух, как шутихи во время фейерверка, так близко они стоят друг от друга.

— Господи!

— Нам надо идти дальше. Можешь пойти ко мне домой, если тебе так легче.

Кройд увидел какого-то человека, выделывавшего танцевальные па и рвущего на себе одежду. Затем его тело начало менять очертания. Кто-то позади на дороге завыл. Донесся звук бьющегося стекла.

В течение следующего получаса толпа на тротуаре поредела настолько, что ее при нормальных обстоятельствах можно было бы назвать обычной. То ли люди добрались до своих домов, то ли основная масса переместилась в другую часть города. Оставшимся прохожим приходилось теперь пробираться среди трупов. Лица в окнах домов исчезли. На крышах тоже никого не было видно. Автомобильные сигналы раздавались уже довольно редко.

Мальчики остановились на углу. После ухода из школы они прошли три квартала.

— Здесь мне сворачивать, — сказал Джо. — Хочешь со мной или идешь дальше?

Кройд посмотрел вперед.

— Теперь вроде поспокойнее. Думаю, я доберусь, — ответил он.

— Увидимся позже.

— Ладно.

Джо поспешно прошел вправо. Кройд секунду провожал его взглядом, затем зашагал дальше.

Далеко впереди по улице из подъезда с воплями выскочил какой-то человек. Казалось, он все увеличивался в размерах и его движения становились все более хаотичными, пока он бежал к середине улицы. И там взорвался.

Кройд прижался спиной к кирпичной стене слева и замер, широко раскрыв глаза; сердце его бешено стучало, но больше ничего не происходило. К западу снова раздался голос из громкоговорителя, и на этот раз слова доносились более отчетливо:

— ...Мосты перекрыты для движения транспорта и пешеходов. Не пытайтесь пользоваться мостами. Возвращайтесь в свои дома. Мосты перекрыты...

Он опять двинулся вперед. Где-то на востоке выла одинокая сирена. Над головой низко пролетел самолет. В подъезде слева лежало скрюченное тело; Кройд отвел глаза и ускорил шаги. Напротив через дорогу заметил дым и стал искать пламя, но увидел, что дым идет из тела женщины, которая сидит на ступеньках крыльца, обхватив голову руками. На его глазах она съежилась и повалилась на бок со звуком, похожим на треск.

Мальчик сжал кулаки и продолжал двигаться дальше.

Из боковой улицы впереди выехал армейский грузовик. Кройд побежал к нему. Человек на пассажирском сиденье повернул голову в каске.

— Почему ты на улице, сынок? — спросил он.

— Я иду домой, — ответил Кройд.

— Где это?

Он показал рукой вперед.

— Два квартала.

— Ступай прямо домой, — велел ему человек.

— Что происходит?

— Объявлено военное положение. Всем ведено находиться в домах. Хорошо бы еще и окна держать закрытыми.

— Почему?

— Кажется, та бомба, что взорвалась, была начинена какими-то микробами. Никто точно не знает.

— Это был Джетбой, там?

— Джетбой погиб. Он пытался их остановить. Глаза Кройда внезапно налились слезами.

— Иди прямо домой.

Грузовик пересек улицу и поехал дальше на запад. Кройд перебежал через дорогу и замедлил шаги, оказавшись на тротуаре. Его начало трясти. Неожиданно стала ощущаться боль в коленках, ободранных во время ползания по крышам автомашин. Он вытер слезы. Ему было ужасно холодно.

Добравшись почти до середины квартала, Кройд несколько раз зевнул. Устал. Он невероятно устал. Снова двинулся вперед. Он не помнил, чтобы когда-нибудь прежде с таким трудом переставлял ноги. Снова остановился под деревом. Над его головой раздался стон.

Когда Кройд посмотрел вверх, то понял, что это не дерево. Оно было высоким, бурым, имело корни и сужающийся ствол, но у его вершины виднелось ненормально удлиненное человеческое лицо, и именно оттуда доносились стоны. Когда Кройд рванулся прочь, одна из ветвей ухватила его за плечо, но существо было очень слабым, и, сделав несколько шагов, мальчик оказался вне пределов его досягаемости. Он всхлипнул. Ему казалось, что до угла еще много миль, а ведь потом надо пройти целый квартал...

Теперь его одолевали длинные приступы зевоты, и изменившийся мир потерял способность его удивлять. Какой-то человек летит по небу сам по себе — ну и что? Или справа, в канаве, лужа с лицом человека?.. Еще трупы... Перевернутая машина... Кучки пепла... Оборванные телефонные провода...

Он дотащился до угла. Прислонился к фонарному столбу, затем медленно сполз на землю и сел, прислонившись к столбу спиной.

Ему хотелось закрыть глаза. Но это было глупо. Он ведь живет вон там. Еще совсем чуть-чуть — и можно будет лечь спать в собственной постели.

Кройд обхватил столб и с трудом поднялся. Еще перекресток...

Ему удалось добраться до своего квартала, перед глазами все плыло. Чуть-чуть дальше. Уже видна их дверь...

Он услышал скрип открывающегося окна, услышал, как кто-то сверху позвал его по имени. Поднял взгляд. Эллен, маленькая соседская девочка, смотрела на него сверху.

— Мне очень жаль, что твой папа умер! — крикнула она.

Кройд хотел заплакать, но не смог. Все его силы отнимала зевота. Он прислонился к двери и нажал на кнопку звонка. Карман с лежащим в нем ключом казался таким далеким...

Когда его брат Карл открыл дверь, он упал к его ногам и не смог подняться.

— Я так устал, — сказал Кройд брату и закрыл глаза.



ГЛАВА 2 - УБИЙЦА В ГЛУБИНЕ СНОВИДЕНИЙ


Детство Кройда испарилось, пока он спал, в тот первый День Козырной Карты. Прошло почти четыре недели, прежде чем он проснулся, изменившись, как и весь окружающий мир. Дело было не только в том, что он стал выше на полфунта, сильнее, чем мог себе вообразить, и весь был покрыт тонкой красной шерстью. Кройд быстро обнаружил, разглядывая себя в зеркало в ванной, что эта шерсть обладала странными свойствами. Преисполнившись отвращения к своей внешности, он пожелал, чтобы шерсть была хотя бы не красной. И она немедленно начала бледнеть, пока не стала светло-русой, а Кройд при этом ощутил почти приятную щекотку по всему телу.

Заинтересовавшись, он пожелал, чтобы шерсть стала зеленой, и она позеленела. Щекотка, прокатившаяся по телу, на этот раз больше напоминала волну дрожи. Кройд пожелал стать черным — и почернел. Затем снова посветлел. Только не остановился на светло-русой окраске — бледнее, бледнее; белый как мел, альбинос. Еще бледнее... Есть ли предел?

Тут Кройд начал исчезать. Теперь сквозь слабые очертания своего тела ему было видно в зеркале облицованную плиткой стену. Еще бледнее...

Исчез.

Он поднес руку к лицу и ничего не увидел. Взял свою мочалку и прижал к груди. Она тоже стала прозрачной, исчезла, хотя он все еще чувствовал ее влажное прикосновение.

Кройд вновь сделал себя блондином. Затем втиснулся в некогда самые свободные из своих джинсов и надел зеленую фланелевую рубашку, которую не смог застегнуть донизу. Штаны едва доходили ему до щиколоток. Босиком тихо прошлепал вниз по лестнице и отправился на кухню. Ему ужасно хотелось есть. Часы в холле показывали, что сейчас почти три часа ночи. Кройд заглянул в комнаты матери, брата и сестры, но не нарушил их сон.

В хлебнице лежало полбатона хлеба, и он расправился с ним, отрывая и заталкивая в рот огромные куски, глотал, почти не прожевывая. Один раз даже укусил себя за палец, но это не слишком замедлило его темп. Обнаружил в холодильнике кусок мяса и ломоть сыра и съел. Выпил кварту молока. На полке лежало два яблока, и он съел их тоже, пока шарил по шкафам. Коробка крекеров... Продолжая поиски, Кройд жевал крекеры. Шесть печений. Он их проглотил. Полбанки арахисового масла. Его он съел ложкой.

И все. Больше найти ничего не удалось, а он все еще был зверски голоден.

Тут Кройд осознал размах своей трапезы. В доме больше не осталось еды. Он вспомнил тот безумный день возвращения из школы. Что, если с продуктами плохо? Что, если снова ввели ограничения? А он только что прикончил запасы всей семьи.

Ему придется раздобыть еще, для других и для себя.

Кройд направился в гостиную и выглянул в окно. Улица была пуста. Вспомнил о военном положении, о котором слышал по дороге домой из школы, — как давно это было? Он чувствовал, что времени прошло немало.

Кройд отпер дверь и ощутил ночную прохладу. Один из уцелевших уличных фонарей сиял сквозь голые ветки соседнего дерева. В тот день, когда случилась беда, на деревьях у обочины еще оставалось немного листьев. Он взял запасной ключ со стола в прихожей, вышел и запер за собой дверь. Он понимал, что ступеньки крыльца должны быть холодными, но подошвы его босых ног не чувствовали особого холода.

Затем он остановился и отступил в тень. Страшно было идти, не зная, что там дальше.

Кройд поднял руки и протянул их к свету фонаря.

— Бледнее, бледнее, бледнее...

Руки начали растворяться, пока сквозь них не засиял свет. Они становились все прозрачнее и прозрачнее. А телу было щекотно.

Когда руки исчезли, он опустил взгляд. Кажется, от него не осталось ничего, кроме этой щекотки.

И Кройд поспешно двинулся вдоль улицы, ощущая в себе огромный заряд энергии. Странное деревоподобное существо в соседнем квартале исчезло. Теперь улицы расчистили для транспорта, но в канавах валялось много мусора, и почти все стоящие у тротуара машины, попавшиеся ему на глаза, были повреждены. В каждом из домов, мимо которых он шел, по крайней мере одно окно закрывал картон или доски. Некоторые из деревьев у обочины превратились в расщепленные пни, а металлический столб дорожного указателя на следующем углу сильно наклонился.

Кройд спешил, удивляясь скорости своего продвижения. Добравшись до школы, увидел, что она осталась целой, не считая нескольких выбитых стекол. Он пошел дальше.

Три продовольственных магазина, к которым направлялся Кройд, были заколочены досками, и объявления гласили: «Закрыто. Следите за дальнейшими сообщениями». Кройд вломился в третий магазин. Ему почти не составило труда выломать доски одним толчком. Он нащупал выключатель и включил свет, но через несколько секунд снова выключил. Магазин был пуст. Его основательно почистили.

Кройд пошел дальше, к окраине, миновав по дороге несколько выгоревших изнутри зданий. В одном из них услышал голоса — один грубый, второй высокий, похожий на флейту. Через несколько секунд увидел ослепительную вспышку света и услышал вопль. Одновременно часть кирпичной стены рухнула, засыпав обломками тротуар у него за спиной. Кройд не счел нужным посмотреть, что произошло. Еще ему иногда казалось, что он слышит голоса снизу, из-за решеток сточных канав.

Той ночью он прошагал много миль и, только приближаясь к Таймс-сквер, обнаружил, что за ним кто-то идет. Сперва ему почудилось, что это просто крупный пес, бредущий в том же направлении. Но когда тот подошел ближе, Кройд заметил человеческие черты его лица и остановился, повернувшись к нему. Пес сел примерно в десяти футах и посмотрел на него.

— Ты тоже один из тех, — проворчал он.

— Ты меня видишь?

— Нет. Запах чувствую.

— Чего ты хочешь?

— Есть.

— Я тоже.

— Я покажу, где взять. В обмен на свою долю.

— Идет. Показывай.

Пес привел его к огороженной веревками площади, где стояли армейские грузовики. Кройд насчитал не меньше десятка машин. Между ними стояли и сидели люди в военной форме.

— Что происходит?

— Потом поговорим. Пакеты с едой в четырех грузовиках слева.

Не составило труда пройти за огороженный периметр, залезть в кузов сзади, набрать охапку пакетов и удалиться в противоположном направлении. Вместе с человеком-псом спрятавшись в парадном через два квартала, Кройд снова стал видным, и они набросились на еду.

После новый знакомый — он хотел, чтобы его называли Бентли, — рассказал Кройду о событиях, произошедших за те недели после гибели Джетбоя, которые Кройд проспал. Так мальчик узнал о бегстве в Джерси, о бунтах, о военном положении, о такизианах и о десяти тысячах погибших от вируса. И услыхал о выживших, но преобразившихся — счастливчиках и неудачниках.

— Ты — счастливчик, — сделал вывод Бентли.

— Я себя не чувствую счастливчиком, — ответил Кройд.

— По крайней мере, остался человеком.

— А ты уже ходил к этому доктору Тахиону?

— Нет. Он чертовски занят. Но я схожу.

— Мне тоже надо.

— Может быть.

— Что ты имеешь в виду — «может быть»?

— Зачем тебе меняться? Тебе повезло. Получай, что пожелаешь.

— Ты имеешь в виду воровство?

— Времена тяжелые. Каждый выкручивается как может.

— Наверное, ты прав.

— Я могу показать тебе место, где ты подберешь подходящую одежду.

— Где?

— Прямо тут, за углом.

— Ладно.

Кройд с легкостью проник через заднюю дверь на склад одежды, к которому привел его Бентли. Затем, снова стал невидимым и вернулся за следующей охапкой продуктовых пакетов. Когда он отправился домой, Бентли трусил рядом.

— Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

— Нет.

— Хочу посмотреть, где ты живешь. Я могу навести тебя на множество хороших мест.

— Да?

— Мне хотелось бы иметь друга, который будет кормить меня. Как ты думаешь, мы договоримся?

— Да.



В последующие дни Кройд стал добытчиком в семье. Его старшие брат и сестра не спрашивали, откуда берутся продукты, а потом и деньги, которые он с легкостью добывал во время своих ночных отлучек.

Матери, полностью ушедшей в горе после смерти отца, тоже не приходило в голову спросить. Бентли, который ночевал где-то по соседству, стал его гидом и наставником в этих предприятиях, а также доверенным лицом в других делах.

— Не стоит ли мне сходить к тому доктору, о котором ты рассказывал? — промолвил Кройд, опуская на землю ящик с консервами, украденными со склада, и присаживаясь на него.

— К Тахиону? — спросил Бентли, вытягиваясь рядом в позе, не характерной для пса.

— Ага.

— А что случилось?

— Не могу спать. Прошло уже пять дней с тех пор, как я проснулся, а заснуть не удалось ни на минуту.

— Ну и что? Что в этом такого? Больше времени остается на дела.

— Но я начинаю уставать, а спать все равно не могу.

— Со временем наверстаешь. Не из-за чего беспокоить Тахиона. В любом случае, если он попытается тебя вылечить, у тебя только один шанс из трех или четырех.

— Откуда ты знаешь?

— Я у него был.

— Да?

Кройд жевал яблоко. Потом спросил:

— Собираешься попробовать?

— Если соберусь с духом, — ответил Бентли. — Кому охота прожить всю жизнь собакой? И к тому же не очень-то хорошей собакой. Между прочим, у меня к тебе просьба: когда будем проходить мимо какого-нибудь магазина для домашних животных, взломай его и достань мне ошейник от блох.

— Конечно. Интересно... Если я все же усну, я опять просплю так же долго, как и тогда?

Бентли попытался пожать плечами, но ничего не вышло.

— Кто знает?

— Кто тогда позаботится о моей семье? И о тебе?

— Я тебя понял. Если ты перестанешь выходить по ночам, то я, наверное, немного подожду, а потом пойду и попытаюсь вылечиться. А для твоей семьи ты бы лучше добыл побольше денег. Все опять наладится, а деньги — всегда деньги.

— Верно.

— Ты чертовски сильный. Как думаешь, ты смог бы вскрыть сейф?

— Понятия не имею.

— По дороге домой попробуем. Я знаю одно хорошее местечко.

— Ладно.

— ...И еще порошок от блох.



Время близилось к утру. Кройд сидел и ел, одновременно читая, как вдруг на него напала неудержимая зевота. Когда он встал, то почувствовал в руках и ногах какую-то тяжесть, которой раньше не было. Он взобрался по лестнице и вошел в комнату Карла. Стал трясти брата за плечи, пока тот не проснулся.

— Что случилось, Кройд?

— Я хочу спать.

— Так иди ложись.

— Я уже давно не спал. Может, просплю опять очень долго.

— Ах так!

— Так что вот деньги, чтобы вам хватило, если так случится.

Он открыл верхний ящик комода и сунул под стопку носков пачку купюр.

— Гм-м, Кройд... откуда у тебя столько денег?

— Не твое дело. Спи дальше. Кройд добрался до своей комнаты, разделся и заполз в постель. Ему было очень холодно.

Когда Кройд снова проснулся, оконные стекла затянулись инеем. Выглянув на улицу, он увидел свинцовое небо и покрытую снегом землю. Его лежащая на подоконнике ладонь с короткими толстыми пальцами выглядела широкой и смуглой.

Осмотрев себя в ванной, Кройд обнаружил, что его рост примерно пять с половиной футов, телосложение мощное, волосы и глаза темные, а по ногам спереди, по внешней стороне рук, по плечам, спине и шее тянутся похожие на шрамы складки. Еще через пятнадцать минут он узнал, что может повысить температуру руки до такой точки, при которой вспыхивает зажатое в ней полотенце. Всего несколько минут спустя он обнаружил, что способен излучать тепло всей поверхностью тела и даже светиться — только ему стало жаль, что он одной подошвой прожег дыру в линолеуме, а другой — в банном коврике.

На этот раз на кухне оказалось много еды, и Кройд больше часа непрерывно жевал, пока не утолил голод. Он надел тренировочные брюки и куртку, размышляя над тем, что придется держать наготове самую разнообразную одежду, если каждый раз после сна его тело будет изменяться.

На этот раз ему уже не нужно было добывать провизию. После распыления вируса погибли очень многие, и на местных складах образовался огромный избыток продовольствия. Магазины снова открылись и торговали, как обычно.

Мать проводила большую часть времени в церкви, а Карл и Клодия ходили в школу — та недавно опять заработала. Кройд знал, что сам он не вернется в школу. У них все еще оставался приличный запас денег, но, вспомнив, что на этот раз он проспал на девять дней дольше, чем в первый, Кройд решил, что неплохо бы иметь под рукой побольше наличных. Интересно, можно ли раскалить ладонь до такой температуры, чтобы прожечь стальную дверцу сейфа?

В прошлый раз ему с огромным трудом удалось вскрыть сейф — он чуть было вообще не бросил эту затею, а ведь Бентли уверял его, что это просто «жестянка».

Кройд вышел из дома и потренировался на куске водопроводной трубы.

Он попытался тщательно спланировать операцию, но ошибся в расчетах. Пришлось вскрыть в ту неделю восемь сейфов, прежде чем набралась приличная сумма. В большинстве сейфов оказались бумаги. И еще он знал, что каждый раз включался сигнал тревоги, и от этого нервничал; оставалось только надеяться, что, пока он спал, его отпечатки пальцев тоже изменились.

Кройд работал со всей доступной ему скоростью. Жалко, что Бентли еще не вернулся, — человек-пес знал бы, что надо делать. Несколько раз тот намекал, что его обычные дела связаны с не вполне легальным бизнесом.

Дни бежали быстрее, чем хотелось бы Кройду. Он приобрел обширный гардероб на все случаи жизни. По ночам бродил по городу, наблюдал за оставшимися следами разрушений и за успехами ремонтных бригад. Узнавал новости о том, что произошло за это время в городе и во всем мире. Нетрудно поверить в пришельцев из космоса, когда на себе ощущаешь результаты воздействия их вируса.

Кройд спросил у человека с черепом, вытянутым как патрон, и с перепончатыми пальцами рук, где можно найти доктора Тахиона. Человек дал ему адрес и номер телефона. Кройд носил листок в бумажнике, но не звонил и не шел туда. Вдруг доктор обследует его, скажет, что это легко исправить, и вылечит? В данный момент никто из его семьи не способен заработать на жизнь.

Наступил день, когда аппетит Кройда снова неимоверно возрос, а это могло означать, что его тело готовится к следующему изменению. На этот раз он более внимательно прислушивался к своим ощущениям, чтобы было с чем потом сравнивать. Прошел остаток дня, ночь и часть следующего дня, затем начался озноб и волнами стала накатывать сонливость.

Кройд оставил записку родным — их не было дома, когда его начал одолевать сон. И на этот раз запер дверь в свою спальню, потому что узнал, что они регулярно наблюдали за ним, пока он спал, и даже пригласили врача — женщину, которая мудро посоветовала им просто дать ему поспать, когда узнала его историю. Она также предложила, чтобы Кройд сходил к доктору Тахиону, когда проснется, но мать куда-то задевала бумажку, на которой был записан адрес. В те дни миссис Кренсон частенько бывала не в себе.

Ему снова приснился сон. Сейчас он понял, что видит его не в первый раз, но запомнил впервые: восприятие событий напоминало ему о тех чувствах, которые он испытал в день последнего возвращения из школы. Он шел по кажущейся пустой улице в сумерках. Что-то позади шевельнулось, и Кройд обернулся. Из подъездов, окон, автомобилей, канализационных люков появлялись люди, и все они смотрели на него, подбирались к нему. Он продолжал идти дальше, и вдруг позади раздался звук, похожий на всеобщий вздох. Когда Кройд оглянулся еще раз, они все угрожающе быстро догоняли его, на их лицах была написана ненависть. Он пустился бежать, уверенный, что его хотят уничтожить. Они бежали за ним...


Когда Кройд проснулся, он был безобразен и не обладал никакими особыми способностями. Вместо лица — рыло, голая кожа, покрытая серо-зеленой чешуей; пальцы удлиненные с лишними суставами, глаза желтые, щелевидные; постоишь слишком долго — начинают болеть поясница и бедра. Гораздо легче было ходить по комнате на четвереньках. У Кройда вырвался крик при виде своего нынешнего облика, и этот крик явно напоминал шипение.

Был ранний вечер, снизу доносились голоса. Кройд открыл дверь и позвал, и Клодия с Карлом поспешили к его комнате. Он немного прикрыл дверь и спрятался за ней.

— Кройд! С тобой все в порядке? — спросил Карл.

— И да, и нет. Но все будет хорошо. Только сейчас я умираю с голоду. Принесите еды. Много еды.

— В чем дело? — спросила Клодия. — Почему ты не выходишь?

— Позже! Поговорим позже. Сейчас еда!

Он отказывался выйти из комнаты и не позволял домашним его увидеть. Они приносили ему еду, журналы, газеты. Кройд слушал радио и ходил по комнате на всех четырех. На этот раз сон представлялся ему желанным избавлением, а не угрозой. Он ложился в постель в надежде на его скорый приход. Но сон не приходил почти неделю.

В следующий раз после пробуждения Кройд обнаружил, что его рост больше шести футов, волосы черные, а черты лица не лишены приятности. Он был так же силен, как и прежде, однако вскоре пришел к выводу, что не обладает никакими исключительными способностями — пока не поскользнулся на лестнице, торопясь на кухню, и не спасся от падения при помощи левитации.

Позже Кройд заметил записку, написанную почерком Клодии, прилепленную к его двери. В записке был номер телефона и сообщение, что по этому номеру можно связаться с Бентли. Он положил ее в бумажник. Сперва ему надо позвонить по другому телефону.



Доктор Тахион поднял взгляд и слабо улыбнулся.

— Могло быть и хуже, — сказал он. Кройда почти позабавило такое суждение.

— Как так?

— Ну, вы могли вытянуть джокера.

— А что же именно я вытянул, сэр?

— Ваш случай — самый интересный из всех, которые мне до сих пор попадались. У остальных вирус просто сделал свое дело и либо убил человека, либо изменил его к лучшему или к худшему. А у вас... Ну, ближайшая аналогия — это земная болезнь под названием малярия. Проникший в вас вирус, по-видимому, периодически заражает вас по новой.

— Однажды я вытянул джокера...

— Да, и это может произойти снова. Но в отличие от всех остальных, с кем случилось то же самое, вам нужно всего лишь подождать.

— Мне больше всего не хочется превращаться в монстра. Нельзя ли как-нибудь повлиять на эту часть болезни?

— Боюсь, что нет. Это часть общего синдрома. Я могу бороться только с ним в целом.

— И шансы на излечение — один к трем или четырем?

— Кто вам сказал?

— Один джокер по имени Бентли. Он был похож на собаку.

— Бентли — одна из моих удач. Теперь он снова стал нормальным. Собственно, он только недавно ушел отсюда.

— Что вы говорите! Приятно знать, что кому-то повезло.

Тахион отвел глаза.

— Да, — согласился доктор, помолчав немного.

— Я хотел бы спросить...

— Что?

— Если я меняюсь только во сне, значит, я мог бы отодвинуть превращение, если не буду спать, правильно?

— Понимаю, о чем вы. Да, прием стимулирующих средств несколько задержит превращение. Если почувствуете, что сон надвигается тогда, когда вы находитесь вне дома, то, приняв кофеин в виде пары чашечек кофе, вероятно, вам удастся продержаться достаточно долго, чтобы добраться до дома.

— А нет ли чего-нибудь посильнее? Что задержало бы сон на более длительное время?

— Существуют мощные средства: амфетамины, например. Но они могут представлять опасность, если принимать их слишком долго.

— В чем эта опасность?

— Нервозность, раздражительность, агрессивность. Позже — токсикопсихоз, сопровождающийся иллюзиями, галлюцинациями, паранойя.

— Стану психом?

— Да.

— Ну, вы ведь это вылечите, если до такого дойдет, правда?

— Полагаю, хотя и не уверен.

— Мне очень не хочется снова превратиться в монстра или... Вы мне не говорили этого, но есть ли вероятность, что я могу просто умереть во время очередной комы?

— Такая вероятность существует. Вирус очень опасен. Однако вы уже пережили несколько атак, что дает мне основания предполагать: ваше тело знает, что делает. Я бы на вашем месте об этом понапрасну не беспокоился.

— Меня волнует только возможность стать джокером.

— С подобной возможностью необходимо смириться.

— Ладно. Спасибо, доктор.

— Мне бы хотелось, чтобы вы приехали к нам в следующий раз, когда почувствуете, что время приближается. Страшно интересно понаблюдать за процессом, происходящим с вами.

Лучше не надо.

Тахион кивнул.

— Сразу же после пробуждения?

— Может быть, — ответил Кройд и пожал протянутую руку. — Кстати, доктор, как пишется слово «амфетамин»?

Позже Кройд остановился у дома семейства Сарцанно, потому что он не видел Джо с того сентябрьского дня, как они вместе добирались домой из школы. До сих пор необходимость заботиться о средствах существования отнимала у него все свободное время.

Миссис Сарцанно приоткрыла дверь, оставив лишь щелку, и уставилась на него. Когда он назвался и попытался объяснить, что внешне изменился, она все равно отказалась открыть дверь.

— Мой Джо... он тоже изменился, — сказала она.

— Э-э, как изменился?

— Изменился. И все тут. Изменился. Уходи. Она захлопнула дверь.

Кройд снова постучал, но ответа не дождался. Тогда он ушел и съел три отбивные, так как больше ничего не мог сделать.



Кройд рассматривал Бентли — маленького человечка с лисьими чертами лица, темноволосого, с бегающими глазами — и сознавал, что предшествующее превращение в общем-то соответствовало обычному облику и поведению этого человека. Бентли несколько секунд отвечал ему тем же, затем спросил:

— Это действительно ты, Кройд?

— Ага.

— Заходи. Садись. Выпей пива. Нам надо о многом поговорить.

Он шагнул в сторону, и Кройд вошел в квартиру, обставленную мебелью с яркой обивкой.

— Я вылечился и вернулся к своему бизнесу. Но дела идут плохо, — сообщил Бентли, когда они уселись. — А у тебя как?

Кройд поведал ему о своих превращениях и о разговоре с доктором Тахионом. Умолчал он лишь о своем возрасте, поскольку во всех превращениях у него был облик взрослого человека. Он опасался, что Бентли не будет доверять ему, если узнает, сколько Кройду лет.

— Ты неправильно брался за те дела, — сказал маленький человек, закуривая сигарету и кашляя. — Метод тыка не годится. Тебе необходимо планировать, и планы надо всегда составлять в зависимости от тех особых способностей, которые у тебя в данный момент появились. Вот ты говоришь, что на этот раз умеешь летать?

—Да.

— Хорошо. Есть множество квартир в небоскребах, обитатели которых чувствуют себя в безопасности. На этот раз займемся ими. Даже если тебя кто-то заметит, не имеет значения. Все равно в следующий раз ты будешь выглядеть по-другому.

— А ты мне достанешь амфетамин?

— Все, что пожелаешь. Приходи сюда завтра — на том же месте, в тот же час. Может, я уже разработаю для нас план действий. А для тебя достану таблетки.

— Спасибо, Бентли.

— Я еще и не то могу. Если будем держаться вместе, оба разбогатеем.



Бентли действительно спланировал хорошее дело, и три дня спустя Кройд принес домой больше денег, чем когда-либо держал в руках. Большую часть он отдал Карлу, который вел финансовые дела семьи.

— Давай пройдемся, — предложил Карл, пряча деньги за книги и, бросив выразительный взгляд в сторону гостиной, где сидели мать и Клодия.

Кройд кивнул:

— Конечно.

— Ты сейчас выглядишь гораздо старше, — сказал Карл, которому через несколько месяцев должно было исполниться восемнадцать, как только они оказались на улице.

— Я и чувствую себя гораздо старше.

— Не знаю, откуда ты берешь деньги...

— Лучше тебе и не знать.

— Ладно. Не могу жаловаться, поскольку я на них тоже живу. Но хочу предупредить тебя насчет мамы. Ей становится все хуже. Видеть, как папу разорвало на части... С тех пор она сдает буквально на глазах. Ты еще не знаешь худшего — тогда ты спал. Три раза она ночью просто вставала и выходила из дома в ночной сорочке — да еще и босиком, и это в феврале, господи помилуй! — и бродила, будто искала папу. К счастью, одна из знакомых каждый раз замечала ее и приводила обратно. Мать все спрашивала ее — миссис Брандт, — не видела ли она папу. Пойми, ей становится хуже. Я уже беседовал с парой врачей. Они считают, что ее надо на время поместить в лечебницу. Мы с Клодией тоже так думаем. Мы не в состоянии все время следить за ней, а она может попасть в беду. Клодии сейчас шестнадцать. Мы вдвоем способны управиться с делами, пока ее не будет. Но это дорого стоит.

— Я достану денег, — ответил Кройд.

Когда он на следующий день нашел наконец Бентли и сообщил, что им придется быстро провернуть еще одно дело, маленький человечек обрадовался, потому что до этого Кройд не стремился повторять подобные операции так скоро.

— Дай мне примерно день, чтобы все продумать и разработать детали, — сказал Бентли. — Я с тобой свяжусь.

— Договорились.

На следующий день Кройд почувствовал, что аппетит его растет и время от времени одолевает зевота. Поэтому он принял одну из таблеток.

Она здорово подействовала. Если не сказать больше. Он почувствовал себя просто чудесно. Не мог даже вспомнить, когда прежде так хорошо себя чувствовал. Ему казалось, что все складывается удивительно удачно. Все его движения стали особенно плавными и грациозными. И к тому же он чувствовал себя более энергичным, воспринимал все более четко, чем всегда. И, самое важное, ему не хотелось спать.

Только ночью, когда все остальные улеглись, эти ощущения начали угасать. Он принял еще одну таблетку. Когда она подействовала, Кройд почувствовал себя так чудесно, что вышел на улицу и полетел высоко над городом, поплыл в холодном мартовском небе между яркими огнями города и далекими небесными созвездиями, полный сознания того, что владеет тайным ключом к смыслу всего окружающего мира. Кройд мельком вспомнил о воздушном сражении Джетбоя и пролетел над развалинами речного порта на Гудзоне, который сгорел, когда на него обрушились обломки самолета Джетбоя. Он читал, что на этом месте пилоту собираются поставить памятник. Интересно, что тот чувствовал, летя вниз?

Кройд снизился и стал пикировать между домами, иногда опускаясь на крышу, прыгал, падал, спасаясь в последний момент. В одно из таких мгновений он заметил двух человек, которые наблюдали за ним из подъезда. По какой-то причине, непонятной ему самому, это вызвало у него раздражение. Тогда он вернулся домой и принялся за уборку. Сложил в пачки старые газеты и журналы и перевязал их бечевками, выбросил мусор, подмел пол, перемыл посуду в раковине. Отнес по воздуху четыре порции мусора к Ист-Ривер и бросил их в воду, так как за мусором все еще приезжали нерегулярно. Вытер всюду пыль, а рассвет застал его за чисткой столовых приборов. Потом он вымыл все окна.

Совершенно неожиданно Кройд почувствовал слабость и весь затрясся. Поняв, в чем дело, он принял еще таблетку и поставил на плиту кофейник. Прошло десять минут. Трудно было усидеть на месте, любая поза казалась ему неудобной. Ему не понравился зуд в ладонях. Он несколько раз мыл руки, но зуд не проходил. В конце концов Кройд принял еще одну таблетку. Он смотрел на часы и прислушивался к шуму закипающего кофейника. Как раз когда кофе был готов, зуд и дрожь начали ослабевать. Он почувствовал себя гораздо лучше. Кройд стал пить кофе и тут снова вспомнил о тех двоих в подъезде дома. Они над ним смеялись? Его быстро охватил гнев, хотя он как следует не разглядел их лиц и не понял их выражения. Следили за ним! Если бы у них было побольше времени, могли бы и камень бросить...

Кройд затряс головой. Это глупо. Просто два незнакомых парня. Неожиданно захотелось выйти из дома и обойти весь город или снова полетать. Но тогда можно пропустить звонок Бентли. Он стал ходить взад и вперед по комнате. Попытался читать, но был не в состоянии сосредоточиться. В конце концов Кройд сам позвонил Бентли.

— Ты уже что-нибудь придумал?

— Пока нет, Кройд. А к чему спешка?

— Меня снова клонит в сон. Знаешь, что это означает?

— Да. Ты уже принимал таблетки?

— Угу. Пришлось.

— Ладно, послушай, не слишком на них налегай, если сможешь. Я сейчас прорабатываю некоторые детали. Попытаюсь все организовать к завтрашнему дню. Если не выйдет, бросай принимать таблетки и ложись спать. Провернем дело в следующий раз. Понял?

— Мне надо сейчас, Бентли.

— Поговорим завтра. А теперь расслабься.

Кройд вышел из дома и пошел пешком. Был облачный день, землю местами покрывал снег со льдом. Внезапно Кройд вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. Это, должно быть, плохо, если учесть его нынешний аппетит. Наверное, дело в таблетках.

Кройд стал искать кафе, твердо решив заставить себя что-нибудь съесть. Пока шел, обнаружил, что ему не хочется сидеть в толпе людей и есть. Мысль о присутствии вокруг людей была ему неприятна. Нет, придется взять еду с собой...

На подходе к кафе Кройда остановил голос из подъезда. Он обернулся так резко, что окликнувший его человек поднял руку и отпрянул.

— Не надо! — воскликнул незнакомец. Кройд сделал шаг назад.

— Простите, — пробормотал он.

Человек был одет в коричневое пальто с высоко поднятым воротником. Поля шляпы натянуты так низко, как только можно было, чтобы хоть что-нибудь видеть. Голову он держал низко опущенной. И все же Кройд разглядел загнутый клюв, блестящие глаза и необычайно яркий цвет лица.

— Окажите, пожалуйста, услугу, сэр, — попросил человек надтреснувшим писклявым голосом.

— Что вам надо?

— Еды. Кройд машинально опустил руку в карман.

— Нет. Деньги у меня есть. Вы не понимаете. Я не могу войти туда, меня не обслужат — при моей-то внешности. Я заплачу вам, чтобы вы вошли, купили пару гамбургеров и принесли мне.

— Я все равно туда иду.

Позже Кройд сидел с этим человеком на скамейке и ел. Его завораживали джокеры. Потому что он знал, что отчасти тоже один из них. Его и раньше тревожили мысли, где удастся поесть, если он однажды проснется в плохой форме, а дома никого не окажется.

— Я не хожу так далеко на окраины, — сообщил ему новый знакомый. — Но мне надо было по делу.

— Где вы, ребята, обычно живете?

— Нас много на Бауэри1. Там нас никто не трогает. Есть места, где тебя обслуживают, и никого не волнует, как ты выглядишь. Никому нет никакого дела.

1 Бауэри — район нью-йоркского «дна».

— Вы хотите сказать, что люди могут... напасть на вас?

Человек коротко и пронзительно рассмеялся:

— Люди не слишком любезны, парень. Когда узнаешь их получше.

— Я провожу вас обратно, — предложил Кройд.

— Вы, возможно, рискуете.

— Не беспокойтесь.

Где-то в районе Сороковых улиц трое парней, сидевшие на скамейке, уставились на них, когда они проходили мимо. Как раз за несколько кварталов до этого места Кройд проглотил еще две таблетки. (Неужели всего за несколько кварталов отсюда?) Ему не хотелось, чтобы его схватила трясучка во время беседы с новым приятелем, Джоном — по крайней мере так он просил его называть, — поэтому он принял еще две, чтобы легче пережить следующий критический момент, если такой скоро наступит.

Кройд сразу понял, увидев тех троих, что они замышляют что-то плохое против них с Джоном, и мышцы его плеч напряглись. Он стиснул руки в карманах в кулаки.

— Ку-ка-ре-ку, — произнес один из них, и Кройд начал было оборачиваться, но Джон положил руку ему на плечо и сказал:

— Пойдем.

Они пошли дальше. Парни встали и зашагали позади.

— Ко-ко-ко, — произнес один из них.

— Пик-пик, — прибавил другой. Вслед за этим сигаретный окурок пролетел над головой Кройда и упал у его ног.

— Эй, любитель уродов!

На его плечо опустилась рука.

Он ухватился за нее и сжал. Кости руки стали ломаться с тихим треском, а человек закричал. Крик резко оборвался, когда Кройд опустил руку и ударил его по лицу, сбив с ног. Следующий нацелил кулак в его голову, и Кройд молниеносным взмахом отбил удар, развернув при этом нападавшего к себе лицом. Протянул левую руку, ухватился за оба лацкана, сминая их в кулаке, и поднял этого человека на два фута в воздух, а затем послал его спиной в кирпичную стену, возле которой они стояли, и отпустил. Человек рухнул на землю и больше не шевелился.

Последний вытащил нож и начал сыпать проклятиями сквозь сжатые зубы. Кройд подождал, пока он приблизится почти вплотную, а потом взлетел на четыре фута в воздух и пнул ногами в лицо. Противник свалился на тротуар. Кройд проплыл по воздуху, завис над ним и рухнул вниз, приземлившись на середину туловища. Ногой отшвырнул выпавший из руки нож в сточную канаву, повернулся и пошел к Джону.

— Вы — туз, — через некоторое время произнес Джон.

— Не всегда, — ответил Кройд. — Иногда я джокер. Я меняюсь каждый раз после того, как сплю.

— Зачем вы с ними так?

— Правильно. Я мог бы обойтись с ними гораздо круче. Если все так и дальше пойдет, мы должны позаботиться друг о друге.

— Да. Спасибо.

— Послушайте, я хочу, чтобы вы показали мне те места на Бауэри, где, по вашим словам, вас никто не беспокоит. Возможно, когда-нибудь мне понадобится туда прийти.

— Конечно, покажу.

— Кройд Кренсон. Крен-сон, запомните. Ладно? Потому что, если мы снова увидимся, я буду выглядеть иначе.

— Я запомню.

Джон показал ему несколько забегаловок и дома, где жили ему подобные. Представил его шестерым джокерам, попавшимся по дороге; все они были сильно изуродованы. Помня о своем существовании в фазе ящерицы, Кройд пожал новым знакомым конечности и спросил, не нуждаются ли они в чем-нибудь. Но те только качали головами.

— Доброй ночи, — попрощался он и улетел.



Боязнь, что незараженные люди следят за ним и только ждут случая, чтобы напасть, все усиливалась, пока он летел вдоль реки Ист-Ривер. Даже сейчас кто-то, возможно, целится из винтовки с оптическим прицелом...

Кройд полетел быстрее. На каком-то уровне сознания он понимал, что его страх смешон. Но он слишком явственно его ощущал, чтобы отмахнуться.

Кройд опустился на углу, подбежал к входной двери и вошел. Поспешно поднялся по лестнице и заперся в спальне.

Там он посмотрел на кровать. Ему хотелось вытянуться на ней. Но что будет, если он уснет? Все кончится. Этот мир для него кончится.

Кройд включил радио и начал ходить по комнате. Предстояла долгая ночь...

Когда Бентли на следующий день позвонил и сказал, что у него есть отличное, хотя немного рискованное дельце, Кройд ответил, что ему все равно. Предстояло использовать взрывчатку, а это означало, что ему придется научиться ее применять за очень короткое время, потому что этот сейф слишком прочный даже для его огромной силы. И еще существовала вероятность, что там вооруженная охрана...



Кройд не собирался убивать охранника, но этот человек испугал его, когда вошел с пистолетом на изготовку. И он, наверное, неправильно рассчитал длину шнура, потому что взрыв раздался раньше, чем следовало, и отлетевший кусок металла оторвал ему два пальца на левой руке. Но Кройд обернул руку носовым платком, забрал деньги и ушел.

Он помнил, как Бентли сказал сразу же после того, как они поделили добычу:

— Ради бога, малыш! Иди домой и выспись!

После он взлетел и выбрал при этом правильное направление, но вынужден был спуститься вниз и взломать дверь булочной, где проглотил три батона хлеба, и лишь тогда смог продолжать путь. Голова кружилась. В кармане лежали таблетки, но при одной мысли о них его желудок скручивало в узел.

Кройд тихо открыл окно своей спальни, которое перед уходом не запер на задвижку, и заполз внутрь. Шатаясь, пошел в комнату Карла и бросил мешок с деньгами на спящего брата. Его трясло, когда он вернулся в свою спальню и запер дверь. Кройд включил радио. Ему хотелось обмыть рану на руке, но до ванной было слишком далеко. Он рухнул на кровать и больше не встал.

Кройд шел по кажущейся пустынной улице в сумерках. Что-то шевельнулось позади, и он обернулся. Из дверей, окон, автомобилей, канализационных люков появлялись люди, и все смотрели на него, приближались к нему. Он продолжал идти дальше, и тут у него за спиной раздался звук, напоминающий общий вздох. Когда он снова оглянулся, все бежали за ним, их лица выражали ненависть. Он бросился на преследователей, схватил ближайшего человека и задушил его. Остальные остановились, отступили назад. Кройд проломил голову еще одному. Толпа повернулась и бросилась бежать. Он погнался за ними...



ГЛАВА 3 - ДЕНЬ ГОРГУЛЬИ


Кройд проснулся в июне и узнал, что мать находится в лечебнице, брат окончил школу, сестра помолвлена, а у него появилась способность модулировать голос таким образом, что можно расколоть или разрушить практически любой предмет, если подобрать правильную частоту при помощи чего-то вроде резонанса; для объяснения этого явления у него не хватало словарного запаса. Кроме того, он был теперь высоким, худым, черноволосым и бледным, и у него отросли недостающие пальцы.

Предвидя тот день, когда он останется в одиночестве, Кройд еще раз поговорил с Бентли и попросил организовать одно крупное дело на этот период бодрствования; хотелось покончить со всем побыстрее, пока не одолела усталость. Он твердо решил больше не принимать таблеток, вспомнив о кошмарах последних дней своей предыдущей жизни.

На этот раз Кройд уделил еще больше внимания планированию и задавал более продуманные вопросы, когда Бентли, прикуривая одну сигарету от другой, прорабатывал детали операции. Потеря обоих родителей и предстоящее замужество сестры заставили Кройда задуматься о непостоянстве человеческих отношений. Ему пришло в голову, что Бентли тоже может не всегда оказаться под рукой.

Он сумел повредить систему охранной сигнализации и разрушить дверь в банковское хранилище настолько, чтобы обеспечить себе доступ, только у него не было намерения разбивать все стекла в трех окрестных кварталах в процессе подбора нужной частоты. И все же ему удалось успешно удрать с большим количеством наличных.

На этот раз Кройд арендовал сейф в банке на противоположном конце города, где и оставил большую часть своей доли. Его несколько встревожило то, что у брата появилась новая машина.

Он снял комнаты в Виллидже, Мидлтауне, на Морнингсайд-Хайтс, в Верхнем Ист-Сайде и на Бауэри и внес квартплату за год вперед. Ключи носил на цепочке на шее вместе с ключами от сейфа. Ему хотелось иметь несколько мест для отступления, куда можно быстро добраться, где бы он ни находился, когда начнет одолевать сон. Две из квартир были обставлены мебелью; в остальных четырех лежали только матрацы и стояли радиоприемники. Кройд спешил, позаботиться об удобствах можно и потом. В последний раз он проснулся, уже зная о нескольких событиях, которые произошли во время последнего периода сна, и это объяснялось только подсознательным восприятием передачи новостей по радио, которое он оставил включенным. Кройд решил продолжать эту практику.

У него ушло три дня на то, чтобы найти, снять и оборудовать новые убежища. Покончив с последним из них, на Бауэри, Кройд отыскал Джона, объяснил, кто он такой, и повел его обедать. Истории, которые тот рассказывал о бандах охотников на джокеров, произвели на Кройда удручающее впечатление, и, когда в тот же вечер его стали одолевать голод, сонливость и озноб, он принял таблетку, чтобы не заснуть, и отправился патрулировать окрестности. Одна или две таблетки, решил он, погоды не сделают.

В ту ночь бандиты не показывались, но Кройда угнетала вероятность проснуться в следующий раз джокером. Поэтому он проглотил еще две таблетки за завтраком, чтобы несколько оттянуть события, и в последовавшем приливе деятельности решил обставить свое жилье.

В тот же вечер Кройд выпил еще три таблетки, чтобы в последний раз провести ночное патрулирование города. От его пения, пока он шел по Сорок второй улице, разлетались одно за другим стекла в домах, а в радиусе нескольких миль выли все собаки. Проснулись также пара джокеров и туз, обладающие способностью слышать в ультразвуковом диапазоне. Бранниган, имеющий уши летучей мыши, — он погиб через две недели, под статуей, сброшенной Винченти Мускулистым в тот самый день, как его самого настигла пуля нью-йоркских полицейских, — разыскал Кройда, намереваясь вбить его в землю в отместку за головную боль, но дело кончилось тем, что Бранниган поставил Кройду несколько рюмок и научил исполнять тихий ультразвуковой вариант шлягера «Бухта Гэллуэй».

На следующий день на Бродвее Кройд в ответ на ругань таксиста заставил его машину вибрировать, пока та не развалилась на части. Затем, раз уж он этим занялся, обратил свой гнев против всех остальных, которые проявляли враждебность тем, что гудели. Только когда вой автомобильных сирен напомнил ему о таком же шуме у школы в тот первый-День Козырной Карты, он повернулся и убежал.

Кройд проснулся в начале августа в своей квартире на Морнингсайд-Хайтс, медленно припомнил, как туда добрался, и дал себе слово на этот раз не принимать таблеток. Увидев наросты на своих вывернутых руках он понял, что будет несложно сдержать обещание. На этот раз ему хотелось заснуть поскорее. Выглянув в окно, он преисполнился благодарности судьбе за то, что сейчас ночь, так как путь до Бауэри был неблизким.

...Проснувшись в среду в середине сентября, Кройд обнаружил, что стал темно-русым, среднего роста, обычного телосложения мужчиной, с нормальным цветом лица и не обладает никакими видимыми признаками синдрома «Козырная Карта». Провел несколько простых тестов, которые, судя по прежнему опыту, могли выявить его скрытые возможности. Однако ничего из области особых талантов не проявилось.

Озадаченный, он оделся в наиболее подходящую по размерам одежду, которая имелась под рукой, и вышел из дома позавтракать, как обычно. По дороге подобрал несколько газет и прочел их, поглощая тарелку за тарелкой с яичницей, вафлями, оладьями. Когда Кройд вышел на улицу, было холодное утро. Когда покинул забегаловку, время близилось к десяти и стояла чудесная теплая погода.

Кройд доехал до центра на подземке и там зашел в первый попавшийся приличный магазин, где полностью сменил одежду. В ближайшей кондитерской съел два сандвича с консервированной говядиной вместе с картофельными оладьями. Тут ему пришло в голову, что он тянет время. Кройд знал, что может просидеть здесь за едой целый день. Он чувствовал, как в нем происходит процесс пищеварения, словно в середине его туловища работает доменная печь.

Кройд расплатился и вышел. «Сколько же минуло месяцев? — спрашивал себя он, почесывая лоб. — Пора посмотреть, как там Карл и Клодия. Пора узнать, как дела у мамы. Узнать, не нужно ли кому-нибудь денег».



Подойдя к двери, он остановился с ключом в руке. Потом положил ключ обратно в карман и постучал. Через несколько секунд Карл открыл дверь.

— Да?

— Это я, Кройд.

— Кройд! Боже! Заходи! Я тебя не узнал. Так давно...

— Да, порядком. Кройд вошел в дом.

— Как вы тут все? — спросил он.

— Мама все так же. Но знаешь, они сказали, чтобы мы не слишком надеялись.

— Да. Надо еще денег для нее?

— До следующего месяца хватит. Но потом пара сотен не помешает.

Кройд протянул ему конверт.

— Если я поеду ее навестить, то она ничего не поймет, раз я так изменился.

Карл покачал головой:

— Она бы ничего не поняла, даже если бы ты и не изменялся, Кройд. Хочешь поесть?

— Да, конечно.

Брат отвел его на кухню.

— Тут полно ростбифов. С ними получаются хорошие сандвичи.

— Здорово! Как дела?

— О, я начинаю становиться на ноги. Сейчас лучше, чем было вначале.

— Хорошо, а Клодия?

— Удачно, что ты объявился именно теперь. Она не знала, куда посылать приглашение.

— Какое приглашение?

— В субботу она выходит замуж.

— За того парня из Джерси?

— Да. За Сэма. За того, с кем была помолвлена. Он управляет семейным бизнесом. Довольно прилично зарабатывает.

— Где будет свадьба?

— В Риджвуде. Можешь поехать туда со мной. Я на машине.

— Ладно. Интересно, какой подарок они бы хотели?

— Тут где-то был список. Сейчас найду.

— Прекрасно.



После обеда Кройд пошел и купил телевизор фирмы «Дюмонт» с шестидюймовым экраном, заплатил наличными и договорился о доставке в Риджвуд. Затем навестил Бентли, однако отклонил предложение несколько рискованного дела из-за того, что на этот раз не обладал никакими особыми талантами. Собственно, это было просто оправдание. Ему все равно не хотелось работать, рисковать получить по башке — в прямом смысле или со стороны закона — перед самой свадьбой.

Они пообедали в итальянском ресторане, а потом несколько часов просидели за бутылкой кьянти, беседуя о делах и заглядывая в будущее. Бентли пытался объяснить товарищу преимущество долгосрочных сбережений и перспективы когда-нибудь стать респектабельным — самому это никогда не удавалось.

Большую часть ночи Кройд гулял, чтобы потренироваться в оценке слабых мест зданий и подумать о переменах в своей семье. Где-то после полуночи, когда он проходил по западной части Центрального парка, у него в груди появился сильный зуд, распространявшийся по всему телу. Через минуту он вынужден был остановиться и стал яростно чесаться. В те дни аллергия распространилась практически повсеместно, и Кройд подумал, не принесло ли ему новое воплощение повышенную чувствительность к какому-то растению в парке.

При первой же возможности он повернул на запад и со всех ног убежал из этого района. Примерно через десять минут зуд утих. Через полчаса он исчез совсем.

Однако осталось ощущение, будто кожа на руках и лице потрескалась.

Примерно в четыре часа утра Кройд зашел в открытое всю ночь кафе возле Таймс-сквер. Он поглощал пищу медленно и читал журнал «Тайм», оставленный кем-то в кабинке. В медицинском разделе была напечатана статья о самоубийстве среди джокеров, которая сильно его огорчила. Приведенные в ней цитаты напомнили рассказы многих его знакомых, и он даже подумал, не попали ли они в число опрошенных. Кройд очень хорошо понимал чувства бедолаг, хоть и не полностью их разделял, зная, что, какую бы карту он ни вытянул, в следующий раз ему сдадут новую и что чаще всего это будет туз.

Все его суставы затрещали, когда он поднялся, и еще он почувствовал резкую боль между лопатками. Кроме того, у него распухли ступни ног.

Кройд вернулся домой до рассвета, его лихорадило. В ванной намочил полотенце и прижал ко лбу. Взглянув в зеркало, заметил, что лицо кажется распухшим. Он сидел на стуле в спальне, пока не услышал, как внизу ходят Карл и Клодия. Когда Кройд встал, чтобы присоединиться к ним за завтраком, конечности были словно налиты свинцом и суставы трещали, пока он спускался вниз по лестнице.

Клодия, стройная блондинка, обняла Кройда, когда тот вошел на кухню. Затем вгляделась в новое лицо брата.

— Ты выглядишь усталым.

— Не говори этого, — ответил он. — Не может быть, чтобы я устал так быстро. До твоей свадьбы осталось два дня, и я собираюсь на нее попасть.

— Ты умеешь отдыхать без сна, правда? Кройд кивнул.

— Тогда не волнуйся. Я знаю, это, наверное, тяжело... Давай поедим.

Когда они пили кофе, Карл спросил:

— Хочешь пойти со мной в контору и посмотреть, как я там все устроил?

— В другой раз, — ответил Кройд. — У меня дела.

— Конечно. Может быть, завтра.

— Может быть.

Вскоре Карл ушел. Клодия снова наполнила чашку Кройда.

— Мы тебя теперь почти не видим, — сказала она.

— Ну, ты знаешь, как обстоят дела. Я сплю иногда месяцами. Когда просыпаюсь, то не всегда бываю красивым. А иногда приходится крутиться, чтобы оплатить счета.

— Мы это ценим, — сказала она. — Только трудно понять. Ты же младший в семье, а выглядишь взрослым мужчиной. И поступаешь как мужчина. Ты не получил свою долю детства сполна.

Он улыбнулся:

— А ты кто — старая леди? Тебе вот всего семнадцать, а ты уже выходишь замуж.

Клодия улыбнулась в ответ:

— Он хороший парень, Кройд. Я знаю, мы будем счастливы.

— Хорошо. Надеюсь, что это так. Послушай, на тот случай, если когда-нибудь захочешь со мной связаться, я тебе скажу, где можно оставить для меня сообщение. Только я не гарантирую, что отзовусь немедленно.

— Я понимаю. А чем ты занимаешься?

— Начинал и бросал много разных дел. Как раз сейчас я временно без работы. На этот раз я не стал суетиться, потому что у тебя свадьба. Какой он, твой Сэм?

— О, очень респектабельный и правильный. Учился в Принстоне. Служил в армии капитаном.

— Европа? Тихий океан?

— Вашингтон.

— А! Большие связи.

Клодия кивнула.

— Старое семейство, — объяснила она.

— Ну хорошо, — сказал Кройд. — Ты знаешь, я желаю тебе счастья.

Сестра встала и снова обняла его.

— Я по тебе скучала.

— Я тоже.

— Мне сейчас тоже надо бежать по делам. Увидимся позже?

—Да.

— Ты сегодня отдохни.

Когда Клодия ушла, Кройд протянул руки насколько смог, пытаясь унять боль в плечах. При этом рубаха на спине треснула. Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Сегодня его плечи стали шире, чем вчера. Впрочем, все тело казалось более широким и массивным.

Кройд вернулся к себе в комнату и разделся догола. Большая часть торса была покрыта красной сыпью. При одном взгляде на нее ему захотелось чесаться, но он сдержался. Вместо этого наполнил ванну и долго отмокал в ней. К тому времени, как Кройд вылез из ванны, уровень воды заметно понизился. Он посмотрел на себя в зеркало в ванной комнате; ему почудилось, что тело его больше выросло. Возможно ли, чтобы часть воды впиталась через кожу? Во всяком случае, воспаление прошло, хотя кожа все еще оставалась шершавой в тех местах, где была сыпь.

Кройд надел одежду, которая оставалась с того раза, когда он был крупнее. Потом вышел из дома и поехал на метро в тот же магазин готового платья, который посетил днем раньше. Там он снова полностью сменил одежду и поехал обратно. Его слегка подташнивало, когда вагон трясло и покачивало. Он заметил, что его руки выглядят сухими и шершавыми. Кройд потер их, и хлопья омертвелой кожи посыпались, словно перхоть.

Выйдя из подземки, он пешком дошел до многоквартирного дома, где жил Сарцанно. Однако дверь открыла не мать Джо, Роза, а другая женщина.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Я ищу Джо Сарцанно.

— Здесь нет никого с таким именем. Должно быть, они выехали до нашего приезда.

— Так вам неизвестно, куда они уехали?

— Нет. Спросите управляющего, может, он знает.

Женщина захлопнула дверь.

Кройд попытался найти управляющего, но в его квартире никого не было. Так что он пошел домой, чувствуя себя отяжелевшим и расплывшимся. После второго зевка ему вдруг стало страшно. Слишком рано, чтобы снова уснуть. Это превращение происходило более загадочно, чем обычно.

Он поставил свежий кофейник на плиту и ходил взад и вперед, ожидая, пока закипит вода. Хотя нельзя было предугадать наверняка, что он проснется с каким-либо особым талантом, каждый раз постоянным оставалось одно: он менялся. Кройд перебрал в памяти все превращения, которые происходили с ним с тех пор, как он заразился. Только в этом единственном случае он не стал ни джокером, ни тузом, а остался нормальным, И все же...

Когда кофе был готов, он налил его в чашку и сел. И тут осознал, что почесывает правое бедро, почти машинально. Потер друг о друга ладони, и снова посыпались хлопья сухой кожи. Подумал о своем увеличившемся объеме, о всех этих скрипах и треске, об усталости. Было очевидно, что на этот раз он не совсем нормален. Но в чем состоит это отклонение от нормы? Интересно, сможет ли доктор Тахион помочь ему? Или, по крайней мере, подсказать, что происходит?

Кройд набрал номер, который хранил в памяти. Женщина веселым голосом ответила, что Тахион уехал, но вернется сегодня после полудня. Спросила имя Кройда, по-видимому, узнала его и велела прийти в три часа.

Он прикончил кофейник; зуд усилился и распространился на все тело, пока он пил последнюю чашку. Кройд поднялся наверх и снова налил в ванну воды. Пока ванна наполнялась, разделся и осмотрел себя. Вся кожа теперь выглядела столь же сухой и отваливалась хлопьями, как на руках. Где бы он ни потер ее, дождем сыпалась перхоть:

Он долго лежал в воде. Приятно было ощущать мокрое тепло. Через некоторое время Кройд закрыл глаза...

Внезапно он резко сел. Он начинал дремать. Чуть было не провалился в сон. Кройд схватил мочалку и стал яростно тереть себя — не только для того, чтобы смыть всю мертвую кожу. Закончив, быстро вытерся полотенцем, пока выливалась вода, затем бросился в свою комнату. Обнаружил таблетки в глубине ящика комода и принял сразу две. В какие бы игры ни играло с ним тело, сейчас сон был злейшим его врагом.

Кройд вернулся в ванную, оделся. Приятно было бы на время вытянуться на кровати. Отдохнуть, как предлагала Клодия. Но он знал, что не может себе этого позволить.



Тахион взял анализ крови и ввел его в машину.

При первой попытке игла вошла неглубоко и остановилась. Третья игла, когда на нее сильно нажали, проникла сквозь тот слой под кожей, который оказывал сопротивление, и удалось взять кровь на анализ.

Пока ждали результата от машины, Тахион не терял время зря.

— Ваши резцы были такими же длинными, когда вы проснулись? — спросил он, заглядывая Кройду в рот.

— Выглядели нормально, когда чистил зубы, — ответил Кройд. — Они выросли?

— Взгляните.

Тахион протянул ему маленькое зеркальце. Кройд уставился в него. Зубы стали длиной в дюйм и казались острыми.

— Что-то новенькое! Не знаю, когда это произошло.

Тахион осторожно завел левую руку Кройда за спину борцовским приемом и прижал свои пальцы ниже выпирающей лопатки Кройда.

Кройд вскрикнул.

— Так больно? — спросил Тахион.

— Боже мой! — сказал Кройд. — Может, там что-то сломалось?

Доктор покачал головой. Он исследовал под микроскопом хлопья кожи. Потом рассмотрел ступни ног Кройда.

— Они были такими же широкими, когда вы проснулись?

— Нет. Что, черт возьми, происходит, доктор?

— Подождем еще минуту-другую, пока машина закончит анализ. Вы уже были у меня два или три раза...

— Да, — подтвердил Кройд.

— К счастью, один раз вы приходили сразу же после пробуждения. В другой раз были здесь примерно через шесть часов после того, как проснулись. В первом случае у вас наблюдался высокий уровень очень странного гормона, который, как я тогда подумал, мог быть связан с самим процессом изменения. Во второй раз — через шесть часов после пробуждения — у вас все еще оставались следы этого гормона, но его уровень был весьма низок. Он присутствовал только в этих двух случаях.

— И что?

— Основной тест, который меня сейчас интересует, — это проверка на его наличие в вашей крови. Ага! Кажется, уже что-то есть.

На экране маленького аппарата высветились какие-то странные символы.

— Да. Действительно, — произнес Тахион, изучая их. — У вас в крови высокий уровень содержания этого вещества — даже выше, чем сразу же после пробуждения. Гм-м. К тому же вы снова принимали амфетамины.

— Пришлось. Мне захотелось спать, а я должен продержаться до субботы. Объясните простыми словами, что означает этот проклятый гормон.

— Он означает, что процесс изменения в вас все еще идет. По какой-то причине вы проснулись до того, как он завершился. По-видимому, изменения проходят регулярными циклами, однако на этот раз цикл был нарушен.

— Почему?

Тахион пожал плечами — движение, которому он, кажется, научился со времени последней встречи с Кройдом.

— Из-за любого события в целом созвездии возможных биохимических событий, вызванных самим изменением. Думаю, ваш мозг получил дополнительное стимулирование, как побочный эффект другого изменения, которое происходило в то время, когда вы проснулись. Каким бы ни было это конкретное изменение, оно закончено, но остальной процесс еще не завершен. Поэтому ваше тело сейчас старается снова погрузить вас в сон, пока не закончит свою работу.

— Другими словами, я слишком рано проснулся?

— Да.

— Что мне делать?

— Немедленно отказаться от амфетамина. Уснуть. Позволить всему идти своим чередом.

— Я не могу. Мне надо продержаться еще два дня. Даже полутора дней хватило бы.

— Подозреваю, что ваше тело будет сопротивляться этому, а как я уже однажды говорил, оно знает, что делает. Думаю, вы рискуете, если заставите себя не спать и дальше.

— Чем рискую? Это может меня убить? Или просто причинит мне неудобство?

— Кройд, я понятия не имею. Ваш случай уникален. Каждое изменение идет по другому пути. Единственное, чему мы можем доверять, — это приспособленности вашего тела к вирусу, тому неизвестному механизму внутри вас, который благополучно проводит вас через каждое изменение. Если вы сейчас попытаетесь не спать, прибегая к противоестественным средствам, то будете бороться именно с ним.

— Я уже много раз отодвигал сон с помощью амфетамина.

— Да, но тогда вы просто отодвигали начало процесса. Обычно он не начинается, пока биохимия вашего мозга не зарегистрирует состояние сна. Теперь процесс уже идет, и наличие гормона указывает на его продолжение. Я не знаю, что случится. Вы можете перевести фазу туза в фазу джокера. Можете впасть в очень продолжительную кому. Трудно сказать определенно.

Кройд потянулся за рубашкой.

— Я вам сообщу, что из этого выйдет, — пообещал он.



Вопреки обыкновению, Кройду не захотелось идти пешком. Он снова спустился в метро. Тошнота вернулась, и на этот раз в сопровождении головной боли. А плечи все еще сильно болели. Крой зашел в аптеку возле станции метро и купил бутылку аспирина.

Прежде чем идти домой, он зашел в тот многоквартирный дом, где раньше жил Сарцанно. На этот раз управляющего удалось застать. Только он не смог помочь, поскольку семья Джо не оставила нового адреса перед отъездом. Уходя, Кройд бросил взгляд в зеркало возле двери и испытал сильное потрясение при виде страшно опухших глаз в обрамлении черных кругов.

Он обещал сводить Клодию и Карла в хороший ресторан пообедать, и ему хотелось ради такого случая быть в как можно лучшей форме. Вернувшись домой, он прошел в ванную и опять разделся. Тело выглядело громадным, расплывшимся. Тут Кройд вспомнил, что, перечисляя все прочие симптомы, забыл сказать Тахиону, что ни разу не облегчился с тех пор, как проснулся. Наверное, его тело находило применение всей поглощенной пище. Кройд встал на весы, но их шкалы хватило только на триста фунтов, а он уже весил больше.

Кройд принял три таблетки аспирина в надежде, что они быстро подействуют. Почесал руку, от нее отделилась длинная полоска плоти, безболезненно и бескровно. Почесался более осторожно в других местах: хлопья продолжали осыпаться. Кройд принял душ и почистил клыки. Стал расчесывать волосы — они выпадали большими прядями. Тогда он прекратил расчесываться. На какое-то мгновение ему захотелось плакать, но приступ зевоты подавил этот позыв. Кройд пошел к себе и принял еще две таблетки амфетамина. Потом вспомнил, что где-то слышал, будто при определении дозы лекарства следует брать в расчет массу тела. Поэтому принял еще одну таблетку, просто для надежности.



Кройд нашел темный ресторан и сунул официанту деньги, чтобы тот отвел их в кабину в дальнем углу, вне поля зрения остальных посетителей.

— Кройд, ты действительно выглядишь... нездорово, — сказала Клодия незадолго до этого, когда вернулась домой.

— Знаю, — ответил он. — Сегодня после обеда ходил к своему врачу.

— И что?

— Мне необходимо лечь и долго спать, сразу после свадьбы.

— Кройд, если ты не сможешь прийти на свадьбу, я пойму. Твое здоровье важнее.

— Я хочу прийти на свадьбу. Со мной все будет в порядке.

Как ей объяснить, если он и сам как следует не понимает? Сказать, что это нечто большее, чем свадьба любимой сестры? Что это событие означает окончательное разрушение его дома, что у него, вероятно, никогда не будет другого? Сказать, что это конец одной фазы его существования и начало огромной неизвестности?

Вместо этого он ел. Его аппетит не уменьшался, а еда была особенно вкусной. Карл смотрел на брата как зачарованный еще долго после того, как сам закончил обед, смотрел, как Кройд уплетает две дополнительные порции мяса, прерываясь только для того, чтобы потребовать очередную корзинку с булочками.

Когда они наконец поднялись с места, у Кройда снова затрещали суставы.

Позже в тот вечер он сидел на кровати, ощущая боль во всем теле. Аспирин не помог. Кройд разделся, потому что одежда стала ему мала. Стоило почесаться, как кожа не просто шелушилась, она отваливалась большими кусками — сухими и бледными, без каких-либо следов крови. «Неудивительно, что у меня лицо белое как мел», — решил он.

В глубине одной из особенно больших ран на груди Кройд заметил что-то серое и твердое. Он не смог определить, что это такое, но испугался.

В конце концов, несмотря на поздний час, Кройд позвонил Бентли. Ему необходимо было поговорить с кем-то, кто знал о его состоянии. А Бентли обычно давал хорошие советы.

Бентли, по счастью, отозвался, и Кройд все ему рассказал.

— Знаешь, что я думаю, малыш? — наконец произнес Бентли. — Ты должен сделать то, что велел доктор. Лечь спать.

— Я не могу. Пока не могу. Мне необходимо чуть больше одного дня. Потом все будет в порядке. Я и продержусь, вот только так дьявольски все болит, и моя внешность...

— Хорошо, хорошо. Вот как мы поступим. Зайди ко мне примерно в десять утра. Сейчас я ничего не могу для тебя сделать. Но утром первым делом поговорю с одним знакомым, и мы достанем для тебя действительно сильное болеутоляющее. И я бы хотел взглянуть на тебя. Может быть, есть какой-нибудь способ несколько подправить твою внешность.

— Ладно. Спасибо, Бентли. Я ценю.

— Да ладно. Мне тоже не сладко пришлось в собачьей шкуре. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.



Через два часа Кройд почувствовал сильные боли в животе, потом начался понос; мочевой пузырь был готов лопнуть.

Это продолжалось всю ночь. Когда он взвесился в три тридцать утра, его вес снизился до двухсот семидесяти шести фунтов. К шести часам он весил уже двести сорок два фунта. Его непрерывно несло. «По крайней мере, — утешал себя Кройд, — это отвлекает внимание от зуда и боли в суставах. И еще эффективно помогает бороться со сном без помощи амфетамина».

К восьми часам он весил двести шестнадцать фунтов и, когда Карл позвал его, понял, что наконец-то лишился аппетита. Странно, объем тела совсем не уменьшился. Как не изменилась со вчерашнего дня и общая конституция, хотя теперь он был бледным, почти как альбинос, и это в сочетании с торчащими зубами делало его похожим на толстого вампира.

В девять Кройд позвонил Бентли, потому что его все еще пучило, он непрерывно бегал в уборную, объяснил, что у него понос и что он не сможет прийти за лекарством. Бентли пообещал, что сам принесет его, как только получит у того человека. Карл и Клодия уже ушли по делам. Кройд в то утро не вышел к ним под предлогом расстройства желудка. Его вес снизился до ста девяноста фунтов.

Было уже почти одиннадцать, когда пришел Бентли. К тому времени Кройд похудел еще на двадцать фунтов и соскреб большой кусок кожи с нижней части живота. Обнажившаяся ткань оказалась серой и чешуйчатой.

— Боже мой! — воскликнул Бентли при виде Кройда.

— Ага.

— У тебя большие проплешины на голове.

— Так и есть.

— Я раздобуду парик. И еще поговорю с одной знакомой дамой. Она косметичка. Дадим тебе какой-нибудь крем, чтобы ты намазался и приобрел более нормальный цвет лица. Лучше надень очки, когда пойдешь на свадьбу. Скажешь, что тебе закапали лекарство в глаза. У тебя к тому же и горб вырос. Когда это произошло?

— Я даже не заметил. Я... был занят. Бентли похлопал по возвышению между лопатками, и Кройд вскрикнул.

— Извини. Может, тебе лучше прямо сейчас принять одну таблетку?

— Да.

— Возьми просторный плащ. Какой у тебя размер?

— Теперь понятия не имею.

— Ладно. Я знаю одного человека, у которого их полно на складе. Пришлем тебе дюжину.

— Мне надо бежать, Бентли. Меня опять тянет в уборную.

— Ага. Выпей лекарство и попытайся отдохнуть.

К двум часам Кройд весил сто пятьдесят фунтов. Болеутоляющее прекрасно подействовало, и впервые за много времени ничего не болело. К несчастью, лекарство одновременно вгоняло в сон; снова пришлось принимать амфетамин. Положительным было то, что эта комбинация заставила Кройда почувствовать себя хорошо в первый раз с тех пор, как все началось, хотя он знал, что ощущение обманчиво.

Когда в три тридцать доставили плащи, его вес снизился до ста тридцати двух фунтов, и он чувствовал необычайную легкость при ходьбе. Казалось, где-то в глубине тела поет кровь. Кройд выбрал плащ, который идеально сидел на нем, и отнес его к себе в комнату, оставив остальные на диване. Косметичка — высокая блондинка, непрерывно жующая резинку, — пришла в четыре часа. Она гребнем вычесала большую часть его волос, сбрила остальные и приладила на него парик. Затем сделала макияж, попутно давая инструкции по пользованию косметикой. Она же посоветовала Кройду по возможности не открывать рот, чтобы скрыть клыки.

Он остался доволен результатом и дал блондинке сотню долларов. Тогда она заметила, что может оказать ему и другие услуги, но тут у него снова забурчало в животе, и он вынужден был с ней распрощаться.

К шести часам желудок смилостивился над Кройдом. К тому времени он полегчал до ста шестнадцати фунтов и продолжал чувствовать себя очень хорошо.

Зуд наконец-то прекратился, только он уже соскреб большую часть кожи на груди, предплечьях и бедрах. Карл, вернувшись, крикнул ему наверх:

— Какого черта тут делают эти плащи?

— Длинная история, — сказал Кройд. — Можешь взять их себе, если хочешь.

— Ого, они из кашемира.

— Ага.

— Вот этот мне как раз.

— Так возьми его.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, спасибо.

В тот вечер он ощутил, что к нему возвращаются силы, и отправился на одну из своих длительных прогулок пешком. По дороге поднял высоко в воздух за передний бампер припаркованную машину, чтобы испытать силы. Да, кажется, выздоравливает. В парике и макияже Кройд мог сойти за толстяка-садовника — до тех пор, пока держал рот на замке. Будь у него побольше времени, обязательно отыскал бы зубного врача, чтобы сделать что-нибудь с клыками. В ту ночь и с утра он ничего не ел. Почувствовал было странное давление по обеим сторонам головы, но принял еще таблетку, и оно не переросло в боль.



Прежде чем они с Карлом отправились в Риджвуд, Кройд позволил себе снова полежать в ванной. Слезло еще немного кожи, но это не имело значения. Одежда скроет его покрытое заплатками тело. Хорошо, хоть лицо осталось целым. Он тщательно наложил грим и надел парик. Полностью одевшись и надев темные очки, Кройд счел, что выглядит достаточно презентабельно. И плащ действительно несколько скрадывал горб на спине.

Утро выдалось прохладное и облачное. Кажется, проблемы с несварением кончились. Для профилактики Кройд принял очередную таблетку, хотя и не совсем понимал, продолжает ли еще что-нибудь болеть или нет. Он чувствовал себя прекрасно, только немного нервничал.

Когда они ехали по тоннелю, Кройд поймал себя на том, что трет руки. К его отчаянию, от тыльной стороны левой ладони оторвался большой кусок кожи. Но даже об этом не стоило волноваться. Он не забыл взять перчатки.

Возможно, из-за темноты в тоннеле у него снова начало стучать в голове. Ощущение не было болезненным, просто походило на сильное давление в ушах и висках. Верхняя часть спины тоже пульсировала, и в ней что-то шевелилось. Кройд прикусил губу, и от нее оторвался кусочек.

Он выругался.

— Что случилось? — спросил брат.

— Ничего.

По крайней мере, хоть кровь не идет.

— Если тебе все еще плохо, могу отвезти тебя обратно. Не хотелось бы, чтобы ты разболелся прямо на свадьбе. Особенно при таких чопорных типах, как Сэмова родня.

— Со мной будет все в порядке.

Он чувствовал легкость. Чувствовал давление изнутри во многих точках тела. Ощущение силы, вызванное наркотиками, усиливало истинное ощущение силы. Все, казалось, идет идеально гладко. Кройд мурлыкал себе под нос песенку, постукивая пальцами по колену.

— ...Плащи, наверное, стоят немало, — говорил Карл. — Они все новые.

— Продай их где-нибудь и оставь себе деньги, — услышал Кройд собственный голос.

— Краденые?

— Возможно.

— Ты в деле, Кройд?

— Нет, но я знаю кое-кого.

— Буду молчать.

— Хорошо.

— Только ты и правда похож на одного из них, знаешь? В этом черном плаще и в очках...

Кройд ему не ответил. Он прислушивался к своему телу, которое говорило: что-то рвется на волю у него из спины. Он потерся плечами о спинку сиденья. От этого ему стало легче.

Кройда представили родителям Сэма, Уильяму и Марсии Кендалл — седовласому, слегка располневшему мужчине с резкими чертами лица и хорошо сохранившейся блондинке. Кройд помнил, что должен улыбаться, не открывая рта, и разговаривал, едва шевеля губами. Они внимательно оглядели его, и Кройд был уверен, что им хотелось поговорить подольше, только сзади ждали своей очереди поздороваться другие гости.

— Я хочу побеседовать с вами на ужине, — в заключение произнес Уильям.

Кройд вздохнул и отошел в сторону. Пронесло. У него не было намерения идти на праздничный ужин. Как только закончится венчание, он сядет в такси и поедет обратно на Манхэттен, а через несколько часов уже будет спать. Прежде чем он проснется, Сэм с Клодией, вероятно, уже будут на Багамах.

Он заметил двоюродного брата из Ньюарка и чуть было не подошел к нему. К дьяволу! Ему пришлось бы объяснять насчет своей внешности, а дело того не стоило.

Кройд вошел в церковь, и его усадили на переднюю скамью, справа. Посаженым отцом Клодии должен был быть Карл. Хорошо еще, что он проснулся слишком поздно и его не заставляли стать шафером. Хоть в этом смысле время было выбрано удачно.

Пока Кройд сидел и ждал начала церемонии, он рассматривал украшения алтаря, витражи на окнах, расставленные кругом цветы. Другие люди входили и рассаживались. Стало жарко, Кройд почувствовал, что вспотел. Оглянулся кругом. Он единственный был в плаще. Интересно, не покажется ли это странным окружающим? И не расплывется ли от пота грим? Кройд расстегнул плащ и распахнул его.

Он продолжал обливаться потом, начали болеть ступни. В конце концов он наклонился и ослабил шнурки туфель. Пока Кройд этим занимался, он услышал, как затрещала на спине сорочка. Кажется, что-то еще оторвалось в области лопаток. Еще один лоскут кожи, предположил он. Выпрямившись, Кройд почувствовал острую боль. Теперь он не мог как следует опереться спиной о скамью. Казалось, его горб вырос и любое давление на него причиняло боль. Поэтому он принял позу, словно молился, слегка согнувшись и подавшись вперед. Заиграл орган. Люди продолжали входить и рассаживаться. Шафер провел пожилую пару возле его ряда и, проходя мимо, бросил на него странный взгляд.

Вскоре все расселись, а Кройд продолжал потеть. Пот тек по бокам и по ногам, одежда начала промокать и покрываться пятнами, а затем совершенно пропиталась. Он решил, что ему станет прохладнее, если вынуть руки из рукавов плаща и просто набросить его на плечи. Это было ошибкой, так как, пытаясь высвободить руки, он услышал, как одежда треснула еще в нескольких местах. Внезапно левая туфля лопнула, и серые пальцы ног высунулись из прорех. Услышав эти звуки, многие посмотрели в его сторону. Кройд был рад, что не способен краснеть.

Неизвестно, из-за жары или по какой-то психологической причине, но зуд начался снова. Какая разница? В кармане лежали болеутоляющее и амфетамин, но ничего от кожного раздражения. Кройд крепко стиснул руки — не для того, чтобы молиться, а чтобы не чесаться, хотя и молитву прочел, поскольку момент был как раз подходящий. Но это не помогло.

Сквозь капли пота на ресницах он увидел, как вошел священник. Интересно, почему этот человек так на него смотрит? Словно не одобряет, когда люди не протестантской веры потеют у него в церкви. Кройд стиснул зубы. Если бы у него только сохранилась способность становиться невидимым!.. Он бы растаял на несколько минут, почесался бы изо всех сил, затем проявился и сидел бы спокойно.

Неимоверным усилием воли Кройду удалось высидеть смирно, пока звучал свадебный марш Мендельсона. То, что говорил священник, не зарегистрировалось в его памяти; теперь он был уверен, что ему не досидеть до конца церемонии. Интересно, что произойдет, если он покинет церковь прямо сейчас. Смутится ли Клодия? С другой стороны, если он останется, то она наверняка смутится. Наверное, он выглядит достаточно нездоровым, чтобы оправдать свой уход. И все же не станет ли это одним из тех происшествий, которые потом обсуждаются годами? «Ее брат ушел...» Нет, надо постараться высидеть хоть еще немного.

У него за спиной что-то двигалось. Плащ шевелился. Кройд услышал, как позади него ахнула женщина. Теперь он боялся двинуться с места, но...

Зуд сделался невыносимым. Кройд разжал руки, чтобы почесаться, однако в последней попытке удержаться схватился за спинку передней скамьи. К его ужасу, раздался громкий треск, и дерево разлетелось в щепки.

Последовала долгая секунда молчания.

Священник уставился на нарушителя порядка. Клодия и Сэм повернулись: оба смотрели на него, а он сидел, сжимая кусок спинки длиной в шесть футов, и не мог даже улыбнуться, чтобы не вылезли клыки.

Кройд уронил кусок дерева и обхватил себя обеими руками. Позади раздались восклицания, когда плащ сполз с его плеч. Изо всех сил он вонзил пальцы в бока и стал чесаться.

Он услышал, как рвется одежда, и почувствовал, что по всему телу, до самой макушки, лопнула кожа. Парик съехал набок и упал.

Кройд сбросил остатки одежды и кожи и снова стал чесаться изо всех сил. Услыхал вопль сзади и понял, что никогда не забудет выражение лица плачущей Клодии. Но остановиться уже не мог. Пока его огромные крылья, похожие на крылья летучей мыши, не развернулись, а длинные, заостренные лопасти ушей не вырвались на свободу и последние остатки одежды и плоти не свалились с темного чешуйчатого тела.

Священник снова заговорил; взлетающие под сводами церкви слова напоминали молитву об изгнании дьявола. Раздались крики и быстрый топот ног. Кройд понял, что не может выйти в те двери, к которым бежали все остальные, поэтому подпрыгнул в воздух, сделал несколько кругов, чтобы почувствовать свои новые крылья, затем заслонил глаза левым локтем и ринулся сквозь витраж в правом окне.

Рассекая воздух крыльями по дороге к Манхэттену, Кройд чувствовал, что теперь очень не скоро увидит своих новых родственников. Он надеялся, что Карл пока не будет спешить с женитьбой. И гадал, встретит ли когда-нибудь сам подходящую девушку...

Поймав восходящий поток, Кройд взмыл вверх, воздушные вихри рыдали вокруг него. Оглянувшись, он увидел, что церковь напоминает встревоженный муравейник. И полетел вперед.



▼▼▼



ДОЛГИЙ СОН


— Расскажите мне про Пэна Рудо, — попросила Ханна.

— Речь идет о начале пятидесятых, — ответил Кройд. — Возможно, вас интересуют события более позднего времени.

— Все равно я хочу послушать, — сказала она, покачав головой.

Резко хлопнув в ладоши, Кройд раздавил какую-то мошку.

— Ладно. Тогда мне было около двадцати.

Вирус «Козырная карта» — его же часто называют «Шальная карта» — поразил меня, когда мне еще не исполнилось четырнадцати лет, так что я уже успел с ним близко познакомиться. Пожалуй, даже слишком. В те дни я страшно из-за всего этого переживал. Много думал и решил, что, поскольку я не в состоянии изменить реальность, следовательно, нужно научиться по-другому к ней относиться... ну, подружиться, что ли. Стал читать бесконечные популярные книги по психологии — про то, как следует себя вести, чтобы не ссориться с самим собой, приспособиться к тому, что происходит, и все такое прочее, — только пользы они мне не принесли. А однажды утром я открыл «Таймс» и обнаружил там статью про этого доктора. Он председательствовал на какой-то местной конференции. Меня это заинтересовало. Нейро-психиатр. Некоторое время учился вместе с Фрейдом. А потом работал в институте Юнга2 в Швейцарии, тогда-то и вернулся к физиологии. Живя в Цюрихе, входил в группу ученых, занимавшихся исследованиями dauerschlaf3. Слышали когда-нибудь об этих изысканиях?

2 Карл Густав Юнг (1875—1961) — швейцарский психолог и философ-идеалист, основатель «аналитической психологии».
3 Медицинский термин — долгий сон (нем.).

— Кажется, нет, — ответила Ханна. Кройд сделал глоток пива, быстро растоптал левой ногой проползавшего мимо жука.

— Идея dauerschlaf заключается в том, что тело и мозг излечивают сами себя гораздо быстрее и эффективнее, когда человек спит, чем когда он бодрствует, — пояснил Кройд. — В качестве эксперимента ученые использовали этот метод при лечении наркомании, психических расстройств, туберкулеза и других болезней. При помощи гипноза и особых видов наркотиков они надолго погружали пациента в сон, создавая искусственное состояние комы — чтобы ускорить выздоровление. Когда мы встретились, Пэн Рудо еще не очень серьезно увлекался этой проблемой, в то время как меня она заинтересовала несколько раньше — из-за моего состояния. Я нашел его имя в телефонном справочнике, позвонил, мне ответила секретарша и назначила время. Так получилось, что кто-то из пациентов Рудо сообщил, что пропустит назначенный на эту неделю сеанс, и она записала меня вместо него.

Кройд глотнул еще пива.

— Я познакомился с Пэном Рудо в марте 1951 года. Это был четверг, шел дождь...

— А число помните? — спросила Ханна.

— Боюсь, что нет.

— Как же вам удалось запомнить год, месяц и день?

— Я считаю дни, после того как просыпаюсь, — ответил Кройд, — чтобы знать, сколько времени продолжается период бодрствования. В этом случае я всегда могу точно рассчитать, как долго еще буду оставаться в здравом уме, и в зависимости от этого корректирую свои планы, чтобы успеть сделать все необходимое. Когда дней остается совсем мало, я перестаю встречаться с друзьями и стараюсь оказаться где-нибудь в одиночестве, чтобы никто не пострадал. Итак, я проснулся в воскресенье, статью прочитал два дня спустя, договорился о встрече с Пэном Рудо еще через два дня. Получается четверг. Кроме того, я обычно запоминаю месяц, когда что-нибудь происходит, поскольку для меня год — это перепутанные, хаотично следующие друг за другом сезоны. Тогда была весна и шел дождь — март.

Кройд сделал еще глоток пива и раздавил очередную мошку.

— Проклятые жуки! — проворчал он. — Не переношу жуков!

— А год? — спросила Ханна. — Почему вы так уверены, что это был 1951-й?

— Потому что осенью следующего года, 1952-го, в Тихом океане проводились испытания водородной бомбы.

— А-а-а, — протянула она и слегка нахмурилась. — Конечно. Продолжайте.

— Итак, я встретился с ним за год до испытаний водородной бомбы, — повторил Кройд. — Знаете, они тогда уже вовсю занимались этой штукой. А начали еще в 48-м.

— Да, я знаю.

— Математик по имени Стэн Улам решил уравнение Теллера4. Кстати, о математиках... Вам известно, что Том Лерар был математиком в Манхэттенском проекте? А еще он написал несколько замечательных песен...

4 Эдвард Теллер — американский физик, работал в Германии, Дании, Великобритании. Труды по ядерной физике, термоядерным реакциям, астрофизике. (Здесь и далее примеч. пер.)

— Что случилось, когда вы встретились с доктором Рудо?

— Да... Я уже сказал, что лил дождь, и, когда я вошел в приемную, с моего плаща страшно текло, а на полу лежал очень красивый восточный ковер. С шелком. Секретарша поспешила ко мне на помощь: мол, она повесит мой плащ в шкаф, а не на медную вешалку возле двери, на которой висели ее собственное пальто и пальто директора.

Я настроился и при помощи своего сознания собрал всю воду, что была в плаще и на ковре. Я не очень знал, что с ней делать, поэтому держал воду как бы в пространстве, словно бы и нигде. Вы понимаете, о чем я? Вы же наверняка слышали о тузах и джокерах, которые умеют телепатировать разные предметы — я и сам несколько раз обладал такой способностью. Предметы исчезают из одного места, а потом появляются в другом. А вам когда-нибудь приходило в голову задать себе вопрос, где находится предмет, когда он в пути? Я много размышляю над подобными проблемами... Так вот, я точно не знал, на какое расстояние могу переносить предметы — хотя и предполагал, что небольшие можно посылать дальше, чем более крупные. И не знал, сколько воды мною собрано, а поэтому не был уверен, что мне удастся сбросить ее в парк из окна шестого этажа, где находился офис доктора. Впрочем, тогда я как раз экспериментировал: учился прятать самые разнообразные вещи в пространстве. Я мог заставить нечто исчезнуть из одного места и сделать так; что оно некоторое время не появлялось в другом, — хотя, проделывая это, испытывал определенные неприятные ощущения. Посему я удерживал воду и улыбался.

— Не нужно, — сказал я секретарше. — Видите, все уже в порядке.

Она уставилась на мой плащ так, словно он был живым существом, даже провела по нему рукой, чтобы удостовериться, что я сказал правду. А потом повесила его на вешалку.

— Не присядете ли на минутку, мистер Кренсон. Я скажу доктору Рудо, что вы уже здесь.

Секретарша подошла к интеркому, а я собрался спросить ее, где туалет, чтобы избавиться от воды, когда открылась дверь кабинета и в приемной появился доктор Рудо. Шести футов росту, блондин, голубые глаза. Он тут же нацепил профессиональную улыбку и протянул мне руку.

— Мистер Кренсон! Весьма рад с вами познакомиться. Меня зовут Пэн Рудо. Пожалуйста, заходите в кабинет.

У него был великолепный голос и очень ровные, белые зубы.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Он придержал для меня дверь, и мы вошли в соседнюю комнату. Здесь было гораздо светлее, чем я предполагал. На стене висело несколько акварелей — пасторальные сценки — с подписью доктора, а также гравюры, автором которых был не он. На полу я увидел еще один великолепный ковер, яркий — много синего и красного. На столе слева от двери стоял огромный аквариум, где плавали разноцветные рыбки; у задней стенки поднималась цепочка пузырьков.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил доктор, который говорил с легким акцентом — немецким или каким-то еще, — и показал на большое кожаное кресло возле стола, очень удобное на вид. Я уселся, а он устроился за столом. Потом снова улыбнулся, взял карандаш и начал катать его в руках.

— У каждого, кто сюда приходит, — начал Рудо и посмотрел мне в глаза, — есть проблемы.

— Боюсь, я не исключение, — кивнув, сказал я. — Только вот не знаю, как начать.

— Существуют определенные категории, в которые укладываются проблемы большинства людей, — снова заговорил доктор. — Семейные отношения, люди, с которыми вы работаете...

— Нет, тут все в порядке.

Мне мешала вода, которую я удерживал, и я принялся оглядываться по сторонам, надеясь найти подходящее место, куда ее можно было бы вылить. Металлическая корзина для мусора прекрасно бы для этого подошла, только такой нигде не было видно.

— Деньги? Секс? — предположил Рудо.

— Нет, денег у меня достаточно и с половой жизнью проблем нет, — ответил я, раздумывая, не выбросить ли мне воду за окно. Только оно находилось еще дальше, чем то, что в приемной. Я поерзал на стуле.

— Мистер Кренсон, вас что-то беспокоит — я имею в виду какие-нибудь неприятные ощущения — в данный момент? — спросил доктор Рудо.

— Угу, — признался я. — Вода мешает.

— У нас есть туалет, — сказал он и начал подниматься со стула. — Я вам покажу...

— Нет, не в том смысле. Ну, эта вода в некотором роде находится у меня... в голове, так, наверное, можно сказать.

Доктор Рудо замер на месте.

— Боюсь, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — заявил он. — Вода — у вас в голове?

— Да и нет одновременно, — улыбнувшись, попытался объяснить я ему. — Я выразился... ну, фигурально. Понимаете, вода с моего плаща... я удерживаю ее при помощи своего сознания, а это несколько угнетает... давит. Мне нужно ее куда-нибудь поместить. Может быть, действительно стоит сходить в туалет и оставить ее там. Будьте любезны, покажите мне...

— Мистер Кренсон, вам известно, что такое защитный механизм? — поинтересовался он.

— Конечно, я читал кое-какие книги. Это то, что человек делает, говорит или думает, чтобы не делать, не говорить или не думать о том, что его на самом деле беспокоит, потому что он по какой-то причине этого боится. Нет, речь идет о настоящей воде, я несу ее в себе и могу отправить в любое место в пределах десяти футов от места, где в данный момент нахожусь, так мне кажется.

— В таком случае почему бы вам не вылить ее в аквариум? — спросил он и улыбнулся. — А потом продолжим наш разговор.

— Отличная мысль, — сказал я. — Только там и так много воды.

Так вот, я перенес воду в аквариум. И все, естественно, перелилось. Глаза доктора Рудо раскрылись от изумления, когда он наблюдал за тем, как вода стекает на пол. Потом он как-то странно на меня посмотрел и включил интерком.

— Миссис Вейлер, вы не зайдете ко мне на минуту? — попросил он. — И принесите с собой ведро и тряпку. У нас тут вышла небольшая неприятность. Благодарю вас.

Потом он опустился в свое кресло и несколько минут молча меня разглядывал.

— Как вам удалось это сделать? — поинтересовался он.

— История довольно-таки длинная и запутанная, — ответил я. — Впрочем, я рассчитываю, что вы поможете мне с этим разобраться.

— У нас полно времени, — успокоил меня Рудо.

— Все началось в сентябре 46-го, — начал я, — когда погиб Джетбой...

Несколько минут спустя вошла миссис Вейлер и собралась вытереть лужу. Я опередил ее и перенес воду с пола в ведро. Секретарша доктора Рудо сделала шаг назад и удивленно на меня посмотрела.

— Унесите ведро, — приказал ей доктор, — а потом отмените все назначенные на сегодня встречи. — Давайте, мистер Кренсон, рассказывайте, пожалуйста, — попросил он, когда миссис Вейлер ушла.

Ну, я и поведал ему про то, что со мной происходит, и про то, чем мой случай отличается от всех остальных — как я больше всего на свете боюсь спать и что делаю, чтобы оттянуть момент погружения в сон. Он задал мне множество вопросов; именно тогда я и услышал в первый раз термин dauerschlaf.

Казалось, доктора Рудо поразил мой случай, ведь его можно было соотнести с экспериментальной терапией, практикуемой в Европе и интересовавшей его этот момент. Кроме того, выяснилось, что он о моей болезни слышал; и по тому, как он цитировал выдержки из медицинских журналов, можно было сделать вывод, что Рудо прочитал все, что печаталось про вирус «Шальная карта».

Мы проговорили весь день. Я рассказал ему о своей семье и старике Бентли и о том, как я применяю свои разносторонние таланты. О превращениях, друзьях, ситуациях, в которые я иногда попадаю... Неожиданно я понял, что этот человек мне нравится. До сих пор я еще ни с кем так свободно не разговаривал. Казалось, его околдовал мой рассказ о тузах и джокерах и о разнообразных проявлениях шального вируса, с которым я встречался.

Я говорил, а он только качал головой, когда я описывал ему самые неприятные случаи воздействия вируса на людей. Он даже устроил длинную философскую дискуссию на тему о том, что этот вирус может сделать с человечеством. Я объяснил ему, что обычные люди нечасто заводят романы с джокерами, словно его беспокоили проблемы генетики, но он все качал головой и повторял, что дело вовсе не в этом, что сам факт существования таких отклонений от нормы является чем-то вроде раковой опухоли на теле человечества, что эту проблему нужно рассматривать не с точки зрения биологии: исследователей должен интересовать социологический аспект данного явления. Я согласился, посчитав его доводы разумными, однако заметил: по моему мнению, это вопрос из серии «А дальше-то что?». Ситуация уже возникла, и теперь с ней нужно как-то справляться.

Больше всего Рудо заинтересовал мой рассказ о том, как я надолго погружаюсь в сон — мой собственный dauerschlaf — и как в процессе какая-то сила будто разбирает меня на составные части, а потом создает нечто новое, не похожее на предыдущий вариант. Он задавал мне множество вопросов: что я чувствую, когда засыпаю и пробуждаюсь, помню ли, что происходит, пока сплю, снятся ли мне сны... А потом поведал мне про dauerschlaf как метод лечения и о том, что, работая в Европе, имел дело с пациентами, не пострадавшими от вируса «Шальная карта», и что погружал их в долгий сон при помощи специальных медикаментозных средств или гипноза с целью привести в действие способность человеческого организма и мозга восстановиться во время сна. Было очевидно, что ему удалось добиться в этой области определенных результатов и потому мой случай так его заинтриговал. Аналогия была столь очевидной, что одно это — как он сказал — заставляет его заняться моей проблемой, даже если в результате ему удастся всего лишь привести в порядок мои ощущения,



Кройд допил пиво, взял другую бутылку, открыл ее.

— Мистер Кренсон, — проговорила Ханна Дейвис, и он посмотрел ей в глаза, — мне кажется, ваш хвост ведет себя несколько нахально.

— Прошу прощения. Иногда он становится чересчур своевольным.

Из-под стола появился полосатый — словно тигровый — отросток и принялся энергично стучать по земле у него за спиной. Кройд сделал глоток.

— Итак, этот человек объявил, что сможет вас вылечить? — спросила Ханна.

— Нет, — ответил Кройд. — Доктор Рудо никогда это не обещал. Позже он предложил мне кое-что другое — довольно хитроумный на первый взгляд способ стабилизировать мое состояние, чтобы я больше не боялся засыпать.

— Естественно, он вас обманул, — сказала Ханна. — Взял у вас деньги, возродил в душе надежду, а потом оказался несостоятелен. Верно?

— Неверно, — ответил Кройд. — Он знал, о чем говорит, и оказался состоятелен. Дело в другом.

— Минутку, — остановила его Ханна. — Если бы кому-нибудь удалось найти способ смягчить воздействие шального вируса, об этом кричали бы все газеты мира. Если доктор Рудо добился положительных результатов, почему никто ничего не знает?

Кройд поднял руку и хвост:

— Подождите! Если бы все было просто, я бы уже закончил свой рассказ... Прошу прощения.

Он исчез. Боковым зрением Ханна заметила, что мимо бара скользнула какая-то тень. Потом открылась дверь, тут же захлопнулась. Она повернула голову, но никого не увидела. В следующее мгновение снова что-то мелькнуло совсем рядом, и вот уже Кройд сидит на своем стуле и потягивает пиво.

— Ускоренный метаболизм5 — объяснил он и продолжал так, словно и не прерывал повествования: — Пэна Рудо просто потрясла моя история. Я провел у него весь день, и он исписал заметками несколько страниц. Время от времени задавал вопросы. Вечером в дверь постучала миссис Вейлер, сказала, что ее рабочий день закончился, и спросила, хочет ли доктор, чтобы она закрыла дверь в офис, когда будет уходить. Он ответил, что не хочет, мол, сделает это сам через несколько минут. А потом предложил мне вместе пообедать, и я принял его приглашение. V Мы отправились в ресторан, съели несколько бифштексов — его тоже поразил мой метаболизм — и проговорили все время. После этого мы пошли к нему домой — очень милая у него оказалась квартира. Я засиделся допоздна. К тому моменту он уже все про меня знал, мы обсудили множество самых разнообразных проблем, о которых я обычно ни с кем не разговариваю.

5 Метаболизм — обмен веществ, превращение определенных веществ внутри клеток с момента их поступления до образования конечных продуктов.

— Это в каком смысле? — поинтересовалась Ханна.

— Ну, — сказал Кройд, — в первый день, да и потом Рудо рассказал мне о некоторых теориях, популярных в психологии. Он даже был знаком с людьми, которые их разрабатывали, — некоторое время учился с Фрейдом, а позднее в институте Юнга в Швейцарии занимался исследованием проблемы dauerschlaf. От него я узнал об идеях Фрейда касательно детской сексуальности, стадиях развития, очищения, про ид6, эго и суперэго. Про теорию Адлера7 о стремлении к самоутверждению и родовую травму Рэнка8. Про то, что Юнг изучал типы личности и создал теорию индивидуализации9. По мнению Рудо, в этом много разумного и полезного — для одних людей больше, для других меньше. Его самого интересовал лишь результат, эмоциональный итог, позволяющий пациенту справляться с проблемами, встающими у него на пути. Он считал, что жизнь — это компромисс между тем, чего тебе хочется, и тем, что ты получаешь, и в этой сделке всегда участвует страх; причем совсем неважно, какой из классических источников его рождает, просто он есть, и все. А мы лжем — все до единого, — чтобы справиться с этим страхом. Лжем о мире и о самих, себе. Эту идею он почерпнул у драматурга Ибсена10, называвшего большое фальшивое сооружение, которое человек возводит в свою честь и в честь окружающего его мира, «жизненной ложью».

6 Ид — подсознание (в психоанализе).
7 Альфред Адлер (1870—1937) — австрийский врач — психиатр и психолог. Ученик Фрейда, основатель индивидуальной психологии. Главным источником мотивации считал стремление к самоутверждению.
8 Отто Рэнк (1884—1939) — австрийский психоаналитик.
9 Цель психотерапии по Юнгу — осуществление индивидуализации личности.
10 Генрик Ибсен (1828—1906) — норвежский драматург, творчество которого оказало большое влияние на мировую драматургию и театр.

Рудо считал, что это присуще каждому человеку и лишь степень фальши отличает психоз от невроза. Его подход к проблемам неорганического свойства заключался в том, что он стремился найти в жизни пациента ложь, а потом обрабатывал ее таким образом, чтобы человек, обратившийся за помощью, смог в дальнейшем справляться со своими проблемами самостоятельно. Не избавиться от этой лжи — вовсе нет. Доктор утверждал, что в некотором смысле она даже необходима. Стоит попытаться ее разрушить или воздействовать слишком сильно, и можно навредить личности, довести пациента до сумасшествия. Он рассматривал терапию как средство, позволяющее экономить ложь, чтобы люди, нуждающиеся в помощи, могли легче приспособиться к жизни.

Кройд помолчал немного, сделал глоток пива.

— Получается, что он считает врача чем-то вроде господа бога, — заявила Ханна. — Ты поможешь ему подобрать ключик к своей личности, он войдет, оглядится по сторонам и будет решать, что следует выбросить, что оставить, а что переделать.

— Угу, звучит именно так, — согласился Кройд, — если посмотреть, как вы предлагаете.

— Предположим, такой подход к лечению пациентов и приносит плоды... Похоже, что иногда даже небольшое изменение, внесенное с самыми лучшими намерениями, может причинить вред, — имейте в виду, мы не рассматриваем вариант сознательного нанесения вреда. Он именно так с вами и поступил? Вмешался в ваше представление о самом себе и окружающей действительности?

— Не совсем, — ответил Кройд. — Не намеренно и не впрямую. Он объяснил мне, что очень хочет изучить мою жизненную ложь, поскольку ему необходимо узнать мои страхи. Ведь они имеют непосредственное отношение к курсу лечения, которое он намерен предпринять для стабилизации моего состояния.

— А вы и вправду набрались разных словечек, верно?

— За время, что он мной занимался, я прочитал массу специальной литературы. Думаю, все так поступают.

Кройд выпил еще немного пива.

— Ну а теперь вы тянете время? — спросила Ханна. — Потому что не хотите раскрывать мне тайну ваших страхов? Если они не имеют существенного значения для этой истории, можете умолчать.

— Боюсь, вы правы, — признался Кройд. — Но, пожалуй, я не стану ничего скрывать — нужно, чтобы рассказ получился полным. Я не знаю, что вам про меня известно...

— Марк Медоуз кое-что мне о вас поведал. Но мало. Вы надолго засыпаете. Надолго пропадаете...

Он покачал головой:

— Я не это имел в виду. Видите ли, я не сразу решился обратиться за помощью к психоаналитику. Скажу честно: я гораздо больше читал литературы по психологии и всему, что с ней связано, чем может показаться, причем не просто книжки типа «помоги себе сам», а очень серьезные научные труды. Я стараюсь не демонстрировать свои познания. Мне прекрасно известно, что значит быть психом — по-настоящему не в своем уме. Я глушу себя регулярно при помощи амфетаминов, потому что боюсь засыпать. И, как правило, в конце концов дело заходит слишком далеко; прекрасно помню несколько абсолютно идиотских и несколько ужасных поступков, которые совершил, когда мое сознание и ощущения были вывернуты наизнанку. Я отлично знаю, что такое психоз, и боюсь его почти так же сильно, как сна. Кройд рассмеялся.

— Почти, — повторил он, — потому что на самом деле они связаны между собой. Мне это показал Рудо; думаю, только за одно это я должен быть ему признателен.

— Я не понимаю, — проговорила Ханна, когда Кройд поднялся и стал наблюдать за начавшимся неожиданно дождем.

— Моя мать сошла с ума, — сказал он, — после истории с вирусом. Может быть, я сыграл немаловажную роль в ее безумии. Вполне возможно, что это все равно произошло бы. А может, у нее был шизоидный ген. Я любил ее и видел, как она изменилась. Последние годы моя мать провела в разных сумасшедших домах, в одном из них и умерла. Тогда я много об этом думал, — боялся, что и меня ждет такой же конец. Я опасался тех перемен, которые видел в матери. А потом, каждый раз, принимая таблетки, чтобы продлить время бодрствования, я и в самом деле становился безумным. Я знал, что она чувствовала, через какие испытания прошла...

— В таком случае, возможно, лучше не сражаться со сном? — спросила Ханна. — Ведь он все равно побеждает.

Кройд посмотрел на нее с улыбкой.

— Рудо задал мне точно такой же вопрос, — сказал он и медленно вернулся к столу. — Тогда я не знал, как на него ответить. Но доктор Рудо помог мне разобраться. Это часть моей жизненной лжи. — Кройд уселся и сложил руки на груди. — Как я понимаю, сон для меня означает серьезные и неизвестные перемены. В каком-то смысле он все равно что смерть, и тут на поверхность всплывают стандартные страхи. Рудо заставил меня заглянуть в самые глубины — и я увидел там еще и боязнь безумия. Я знаю, что изменения неизбежны, и на каком-то примитивном уровне боюсь проснуться сумасшедшим, совсем как моя мать; я боюсь остаться таким навсегда. Я же видел, какой она стала.

И тут Кройд рассмеялся.

— Забавно, — сказал он, — как мы заставляем сочиненные для самих себя истории оживать. В каком-то смысле я регулярно свожу себя с ума, чтобы не сойти с ума. Это один из примеров моей иррациональности. Неразумность поведения характерна для каждого человека.

— Мне казалось, что, как только врач обнаружит, каким образом эта иррациональность проявляется, он первым делом должен сделать все, чтобы избавить от нее пациента.

Кройд кивнул:

— По словам Рудо, так поступило бы большинство психиатров или психоаналитиков. Но где уверенность, что таким способом меня можно спасти от безумия?

Ханна покачала головой:

— Что-то я ничего не понимаю...

— Вполне объяснимо. Эта теория не имеет никакого отношения к тем, у кого с мозгами не все в порядке. Речь идет только о проявлениях вируса. Я уже говорил, что Рудо прочитал всю имеющуюся на эту тему литературу. Его поразили некоторые предположения, основанные на нескольких весьма занимательных историях, когда человек, пострадавший от шального вируса, мог сначала нафантазировать что-то, а потом претворить свои фантазии в жизнь — впрочем, подтвердить эти истории экспериментально не было никакой возможности. Некоторые ученые утверждали, что в проявлениях вируса присутствует определенный психосоматический компонент. Например, один мальчишка — мы называли его Малыш-Динозавр — просто обожал книги про динозавров. Так вот: он научился превращаться в самых разных динозавров, только маленького размера. А еще я знаю одного нищего, его зовут Ударник Мэк; он может подойти к любому торговому автомату, стукнуть по нему разок — и получает все из его ассортимента. Вот такая история. Проще и не бывает. Парень может не беспокоиться о пропитании и позволить себе тратить все сто процентов своего дохода от попрошайничества на спиртное. Как-то раз он признался мне, что много лет мечтал о чем-нибудь вроде этого. Живет на печенье и плитках лежалого шоколада. Счастливый человек.

В любом случае, — продолжал Кройд, — Рудо посчитал эти устные свидетельства достаточно убедительными и решил, что сможет проверить их экспериментально. С моим участием. Он предложил при помощи наркотиков и гипноза погрузить меня в dauerschlaf, чтобы дать мне возможность разобраться со страхами, стоящими за моей жизненной ложью, и вызвать во мне изменения, о которых мы заранее договоримся. Если эксперимент даст положительные результаты, мы будем знать, что психосоматический компонент действует и в моем случае. Пользы от этого не будет никому — ни джокерам, ни тузам — только мне, да и прибегнуть к данному методу можно лишь потому, что мое состояние носит периодический характер.

Мы с Рудо решили доказать правильность его идеи. Если нам будет сопутствовать успех, так он мне объяснил, я смогу выбрать тело, в котором захочу прожить остаток дней, а к нему в придачу еще и парапсихические способности — доктор Рудо без проблем сделает так, чтобы я все это получил. Потом повторит процедуру, чтобы закрепить результат, а заодно и внушит мне, что каждый раз, просыпаясь после долгого сна, я буду находиться в одном и том же теле и обладать постоянными способностями. В конце концов я превращусь в самого обычного туза.

Кройд допил свое пиво, сходил за новой порцией, растоптал вереницу муравьев, спешивших куда-то по своим делам.

— Именно тут он вас и обманул? — спросила Ханна.

— Нет, мы попробовали сделать то, что он предлагал, и у нас все получилось, — ответил Кройд. — Он оказался прав. Как и все те, кто выдвинул такую же гипотезу. Я сказал ему, что хочу, проснувшись, выглядеть как Хамфри Богарт в «Касабланке» — мне страшно нравился этот фильм, — и, когда я пришел в себя, оказалось, что я превратился в близнеца Богги.

— На самом деле? А как насчет способностей? Рудо сделал все, как обещал?

— Да, — улыбнувшись, сказал Кройд. — Сущий пустяк, но по какой-то необъяснимой причине этот дар надежно ко мне прицепился. Может быть, потому, что он такой несущественный, что не занимает много места — там, где их хранят. Он оставался со мной и после нескольких других трансформаций. Знаете, я не вспоминал о нем вот уже несколько лет. Подождите-ка минутку.

Кройд поднял банку с пивом, сделал небольшой глоток, уставился куда-то в пространство.

— Сыграй нам, Сэм, — произнес он каким-то чужим, изменившимся голосом. А потом повторил: — Сыграй!

Магнитофон щелкнул, остановился. Затем кнопка «воспроизведение» оказалась нажатой, и из небольшого динамика полились звуки — играл рояль, «Время уходит».

Ханна несколько секунд удивленно смотрела на магнитофон, потом протянула руку и выключила его. И тут же снова поставила на «запись».

— Как... а что вы делаете, если поблизости нет магнитофона?

— Годится любой прибор, который можно заставить вибрировать в нужном диапазоне. Не знаю, какие механизмы тут задействованы. Может быть, все даже проще, чем в истории с Ударником Мэком.

— Итак, в один прекрасный день вы проснулись и были как две капли воды похожи на Богарта да еще в любой момент могли включить себе музыку — стоило только пожелать.

— Да.

— И что произошло дальше?

— Рудо дал мне парочку недель насладиться моим новым внешним видом. Он хотел меня понаблюдать и убедиться в том, что не возникло никаких нежелательных побочных действий. Меня останавливали на улицах, подходили в ресторанах — просили автограф. Рудо делал бесконечные записи наблюдений. Он послал меня к каким-то своим друзьям, чтобы те провели тщательное обследование. Я по-прежнему обладал ненормально высоким метаболизмом, да и бессонница осталась при мне.

— Интересно, сохранились ли где-нибудь эти записи? — проговорила Ханна.

— Не знаю, — пожав плечами, ответил Кройд. — Не имеет значения. Я все равно не соглашусь, чтобы кто-нибудь проделывал со мной то же самое еще раз.

— А что случилось?

— Мы регулярно встречались в течение следующих нескольких недель. Меня переполняли идеи на предмет того, как я хочу выглядеть и какими способностями обладать. Сначала это было ужасно весело, но прошло немного времени, и мне эти развлечения наскучили — надоело быть похожим на знаменитых людей. Теперь я хотел быть среднего роста, обычного телосложения, с волосами песочного цвета, привлекательным, но не красавчиком. И остановился на телепатии, на способности внушения — у меня такая однажды была. Меньше проблем возникает, если имеешь возможность выбраться из любой запутанной ситуации путем убеждения. И вообще могло пригодиться, если бы я решил стать коммивояжером.

Рудо тем временем сообщил мне, что он занимается изучением медицинской литературы в надежде найти что-нибудь полезное в моем случае, чтобы я перестал меняться во сне и остался навсегда в одном и том же облике с постоянными способностями. Однажды, когда мы вместе завтракали, он сказал: «Кройд, несмотря на все наши старания, ты все равно останешься подделкой, карикатурой на человека. Я хотел бы, чтобы в моей власти было уничтожить все, что сделал с тобой этот чертов вирус — и другими тоже. Я мечтаю о том дне, когда человеческая раса снова станет чистой и безупречной, такой, какой она была раньше».

— Я ценю все, что вы делаете, док, — сказал я. — У меня такое ощущение, что вы тратите все свое время на то, чтобы разобраться с моим случаем.

— Мне кажется, ты самый важный и интересный пациент из всех, что у меня были, — ответил он.

— Есть новости с технической точки зрения?

— Да, по-моему, появился способ закрепить какой-нибудь образ путем воздействия на твою нервную систему определенным уровнем радиации.

— Радиация? А я думал, мы выбрали путь чистой психологии вы говорили о dauerschlaf.

— Это совсем новые разработки в нашей области, — пояснил он мне. — Я еще и сам не совсем разобрался.

— Вы — доктор, — сказал я. — Держите меня в курсе дела.

Он заплатил за наш завтрак. Как и обычно. Он даже не брал с меня денег за лечение. Говорил, что считает, будто оказывает услугу человечеству. Знаете, он мне нравился.

— Мистер Кренсон, — перебила его Ханна, — ваш хвост.

— Называйте меня Кройд.

— Кройд, я совершенно серьезно. И мне наплевать на то, что это небывалое ощущение. Мы тут с вами делом занимаемся.

— Извините, — проговорил он и помахал хвостом. — А какие у вас планы на сегодняшний вечер? Тут довольно скучно и...

— Я хочу дослушать вашу историю до конца, Кройд. Бесконечные рассуждения о философии наводят меня на мысль, что вы оттягиваете момент, когда вам придется рассказать мне все.

— Может быть, вы и правы, — сказал он. — Не думал об этом, но, возможно, вы правы. Ладно. К делу.

Итак, время шло, я себя прекрасно чувствовал. И знал, что не стану искусственно растягивать период бодрствования, потому что теперь я не боялся заснуть. Я увидел свою жизненную ложь — где сон, безумие и смерть переплелись в немыслимый узел — и был уверен, что могу с ней справиться, что проблема перестанет существовать, как только мое состояние стабилизируется. Это сделает Рудо, когда разберется с тем, каким образом следует применять к пациенту, находящемуся в dauerschlaf, новый метод лечения — с использованием радиации.

Однажды он пригласил меня на ленч, а потом мы отправились погулять в Центральный парк. Мы шли по дорожке, Рудо оглядывался по сторонам, словно изучал пейзаж — искал место, где бы можно было устроиться и заняться рисованием. И вдруг сказал:

— Кройд, сколько тебе еще осталось?

— В каком смысле? — спросил я.

— До того момента, когда ты снова заснешь? — пояснил он свой вопрос.

— Трудно сказать наверняка, у меня должно возникнуть определенное ощущение, — ответил я. — Однако, судя по прошлому опыту, думаю, у меня есть по меньшей мере неделя.

— А не попробовать ли нам погрузить тебя в сон раньше, — задумчиво проговорил он, — чтобы запустить...

— Что запустить? — спросил я.

— Сначала позволь мне задать тебе один вопрос, — продолжал он. — Ты говорил, что знал старика взломщика по имени Бентли и что сам одно время занимался подобными делами.

— Говорил.

— Насколько хорошо у тебя это получается?

— Неплохо, — ответил я.

— И ты знаешь, что нужно делать, если в этом возникает необходимость?

— Если я вас правильно понял — да, я иногда этим промышляю.

— А что, если речь идет о месте, которое особенно тщательно охраняется?

— Не могу ничего сказать, пока не узнаю подробностей, — пожав плечами, ответил я. — Иногда я просыпаюсь, обладая даром, который оказывается очень полезным в подобных случаях.

— Так-так, отличная мысль...

— А в чем дело, док? Вы к чему ведете?

— Я понял, что тебе нужно, Кройд, для радиационной части лечения. К сожалению, необходимые вещества недоступны гражданским лицам.

— А у кого они находятся?

— Лаборатория в Лос-Аламосе.

— Если эти вещества можно использовать в медицинских целях, почему же военные не делятся... в гуманитарных целях?

— Потому, что они бесполезны для всех, кроме тебя. Мне пришлось изменить все данные в уравнениях, чтобы принять в расчет твой метаболизм.

— Понятно, — сказал я, — и вас интересует, смогу ли я свистнуть немного нужного нам вещества? Смогу ли я помочь самому себе — в некотором смысле?

— Ну, в некотором смысле — да.

— Почему бы и нет. А когда можно будет взглянуть, как у них там все устроено?

— Вот тут возникает серьезная проблема, — проговорил он. — Я не знаю, как это сделать.

— Не понял?

— Лос-Аламос — закрытая зона. Масса пропускных пунктов. Если ты не работаешь в городе и не имеешь права там находиться, тебя и близко не подпустят. Правительственная установка. Секретные ядерные разработки.

— Вы хотите сказать, что речь идет не об обычной лаборатории, а о целом засекреченном городе?

— Именно.

— Звучит немного сложнее, чем забраться в квартиру, взломать сейф или ограбить магазин, док. А вы уверены, что нельзя получить то, что нам нужно, где-нибудь в другом месте?

— Никаких сомнений.

— Вот дерьмо! — сказал я. — Не знаю...

— Существует две возможности, Кройд, — заявил Рудо. — Ты только что напомнил мне про одну из них. Вполне возможно, что по отдельности они не помогут нам справиться с задуманным, но вот вместе... вместе у нас появляется шанс.

— По-моему, вам следует объяснить, что вы имеете в виду.

— У меня есть... коллега, — сказал Рудо, — который, по всей видимости, будет в состоянии нам посодействовать. Я совершенно уверен, что у него в той

лаборатории имеются знакомые. Но ему придется соблюдать крайнюю осторожность.

— Это как?

— Он сможет доставить тебя в город таким образом, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. И сумеет показать лабораторию — снаружи. Или добудет ее план — как там все устроено внутри.

— Это хорошо — для начала, — сказал я.

— Я поговорю с ним, как только разыщу его, и выясню какие у них правила. А пока ты кое-что обдумай: если мы подвергнем тебя трансформации прежде, чем туда отправиться, какими способностями ты должен обладать, чтобы наилучшим образом произвести разведку? Имей в виду, что после нашего посещения мы должны будем снова погрузить тебя в сон и подготовить для самой работы.

— Хорошо, — сказал я. — Вы мне позвоните?

— Да.

У меня были кое-какие дела, не имеющие никакого отношения к Рудо, и несколько дней я занимался только ими. Однажды вечером он мне позвонил и спросил, не могу ли я к нему приехать. Я сказал, что, естественно, могу, и поймал такси.

— Кройд, — начал он, — я разузнал про этот атомный город в Нью-Мексико. Чтобы туда попасть, нужно иметь пропуск с фотографией. Такие специальные пропуска для посетителей выдаются в Санта-Фе — если у тебя есть приятель в Лос-Аламосе, который известит официальные власти о том, что ты собираешься его навестить. Он должен встретить своего гостя у ворот в Лос-Аламос.

— У нас есть такой человек? — поинтересовался я.

— Да, у нас есть человек, который работает в тамошней службе безопасности, он сделает все, что нужно, — сказал Рудо. — Точнее, у моего приятеля имеется приятель, который все устроит. Раньше объект охраняли военные, но теперь Комиссия по атомной энергетике обеспечивает Лос-Аламос представителями своей службы безопасности — и нам страшно повезло: там имеется человек, который с удовольствием окажет мне услугу. Таким образом, мы попадем в город и остановимся в «Фулер Лодж», где живут все гости.

— Звучит обнадеживающе, — заметил я. — А ваш приятель покажет нам место, которое нас интересует?

— У меня сложилось впечатление, что он может его тебе показать, но завести тебя внутрь — нет, слишком для него рискованно.

— Тут как раз и пригодятся мои особые способности, — догадался я.

— Вот о чем я подумал, — сказал Рудо, — попасть в город будет совсем не трудно, но выбраться из него... видимо, гораздо сложнее.

— Вы говорили, что можете дважды погрузить меня в dauerschlaf, пока мы не сделаем то, что задумали? — спросил я его.

— Почему бы и нет? У тебя появилась какая-то идея?

— Я просыпаюсь и выгляжу как самый непримечательный человек, — объяснил я. — Но обладаю способностью посмотреть поближе на нужную нам лабораторию. Мы посещаем город, и я иду в разведку. Потом решаю, что необходимо для успешного выполнения работы, вы снова погружаете меня в сон и обеспечиваете всем, о чем я вас прошу. Я проворачиваю это дельце, мы забираем нашу добычу в какое-нибудь симпатичное и совершенно безопасное место, вы проводите лечение — радиация и все такое, — и я могу прожить остаток своих дней как относительно нормальный человек. А если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, я всегда буду готов прийти к вам на помощь.

Он улыбнулся и сказал, подходя к бару и доставая коньяк и похожие на шары бокалы:

— Стабилизация твоего состояния для меня достаточная награда. Думаю, мы оба узнаем много нового.

— Я пью за это, — сказал я и понюхал напиток.

— За смятение в рядах наших врагов, — произнес Рудо.

Итак, мы придумали мне внешность, и я объяснил ему, какой парапсихологической способностью хочу обладать. Рудо занялся приготовлениями к dauerschlaf, в который собирался меня погрузить. Мы решили добраться до Лейми, штат Нью-Мексико, на поезде; через бюро путешествий Рудо организовал все так, что нас должны были встретить на станции и прислать для вещей пикап. Это потому, что я был частью багажа. Мы посчитали, что наша задача будет несколько облегчена, если я просплю всю дорогу в обитом мягкой тканью ящике. Кроме того, нам был заказан номер в гостинице «Ла Фонда» в Санта-Фе.

Так что никаких впечатлений от нашего путешествия на поезде у меня не осталось. Я заснул в квартире Рудо и проснулся в упаковочном ящике в номере отеля в Санта-Фе. Быть багажом не очень-то приятно. У меня затекло все тело, сквозь щели пробивался скудный свет. Крышка была по-прежнему надежно приколочена гвоздями — как мы и договорились, — чтобы никакой излишне любопытной горничной не пришло в голову заглянуть внутрь и решить, что симпатяга доктор возит за собой труп в качестве одного из мест багажа. Я некоторое время прислушивался — об этом мы тоже договорились заранее, —но не услышал никаких голосов. Тогда я постучал по ближайшей стенке, надеясь привлечь внимание Рудо, если он в комнате. Ответа не последовало. Поскольку я не чувствовал никакого движения, значит, мы уже не в дороге. Да и свет говорил о том, что я больше не в грузовом вагоне. Поэтому я пришел к выводу, что нахожусь либо на железнодорожной платформе, либо в вестибюле, откуда меня должны доставить в номер, или в самом номере, а Рудо вышел куда-то по делам. Для платформы или вестибюля было слишком тихо. Поэтому...

Заняв более удобное положение, я вытянул вверх руки, нащупал крышку и начал толкать ее. Заскрипели гвозди, внутрь проник свет. Крышка начала поддаваться справа, потом сдвинулись стенки у меня под ногами и над головой, и в конце концов гвозди вылетели. Я сделал глубокий вдох и поднялся на ноги, все еще не очень уверенно. Я был обнажен, поскольку изменение внешнего вида всегда портит одежду. Однако в моем чемодане имелось все необходимое, купленное с расчетом на новое тело; оглядевшись по сторонам, я заметил чемодан в шкафу на полке.

Я выбрался из ящика и отправился в ванную, где принял душ. Когда я брился, из зеркала на меня смотрел темноволосый, темноглазый мужчина, среднего роста, среднего телосложения. Я закончил приводить себя в порядок, вернулся в комнату, открыл чемодан и достал одежду.

Одевшись, я спустился вниз в вестибюль, отделанный в испанском стиле. И быстро нашел бар, где стояли столики, за которыми ели какие-то люди. Именно это мне и требовалось — еда. Я. всегда просыпаюсь, испытывая жесточайший голод. Но сначала я вышел на несколько минут на улицу. Вокруг стояло множество жилых домов, а слева был разбит небольшой парк; справа я заметил собор. Я решил, что пойду прогуляться чуть позже и все как следует осмотрю. Солнце, которое, собственно, меня и интересовало, недавно прошло зенит; не зная, где у них запад, а где восток, я не мог определить точное время. Но в любом случае — самая подходящая пора для ленча, а впереди еще целый день.

Я вернулся в гостиницу и отправился в бар. Нашел столик и занялся изучением меню. Несколько названий показались мне незнакомыми, поэтому я решил заказать все, а уж потом разбираться с тем, что принесут. По дороге в бар я купил в вестибюле несколько газет. Я всегда так делаю, когда просыпаюсь; необходимо ведь знать, что произошло в мире, пока ты спал.

Мне подали несколько весьма интересных блюд с гарниром из пережаренного риса и бобов, я сидел, читал газеты и ждал, когда придет время десертов, и тут появился Рудо в белом костюме, роскошной спортивной рубашке и с фотоаппаратом на плече. Меня нисколько не удивило, что он прошел мимо и направился прямо к стойке бара. Если внешность меняется каждый раз, когда засыпаешь, приходится привыкнуть к тому, что друзья и знакомые вдруг перестают тебя замечать.

Я привлек его внимание, когда он повернулся, — поднял руку и кивнул.

— А, знаменитый доктор Рудо, — сказал я, изобразив легкий немецкий акцент.

Он удивился, прищурился, подошел, держа в руке свой стакан, и, нахмурившись, сказал:

— Боюсь, я не помню...

Я встал, протянул ему руку и представился: «Мейерхофф. — Иногда я обожаю разыгрывать людей. — Карл Мейерхофф. Мы встречались перед войной. В Вене или Цюрихе? Вы занимались исследованиями долгого сна, так, кажется? Потрясающе интересная штука. У вас ведь тогда были какие-то неприятности, насколько я помню. Надеюсь, теперь все в порядке?»

Он быстро огляделся по сторонам, а я снова сел на стул. Сколько времени еще я смогу его дурачить? Если удастся продержаться несколько минут, это будет просто здорово. Только бы он не перешел на другой язык... Рудо взял стул, стоявший возле столика, за которым я завтракал, и быстро уселся.

— Мейерхофф... — сказал он. — Я все пытаюсь вспомнить... Вы медик?

— Хирург, — ответил я, решив, что это достаточно далекая от психиатрии область и он не поймает меня, сказав что-нибудь узкопрофессиональное! — Пришлось поменять обстановку, когда дела пошли плохо, — с загадочным видом проговорил я.

— Мне тоже повезло в этом отношении, — кивнул Рудо. — Так вы практикуете здесь, на юго-западе?

— В Калифорнии, — ответил я. — Возвращаюсь с конференции. Остановился здесь, чтобы полюбоваться на достопримечательности. А вы?

— Я работаю в Нью-Йорке, — сказал он. — И тоже тут отдыхаю. Потрясающие места, и свет такой дивный — ужасно хочется взять в руки кисти. Мы с вами встречались на конференции или в какой-нибудь больнице?

— Я присутствовал на вашей лекции про лечение долгим сном, — мотнув головой, сказал я. — А потом была вечеринка. Мы обсуждали проблемы...

Я специально замолчал на полуслове: мои слова о проблемах можно было трактовать самыми разными способами — друзья, коллеги, семья, европейская политика. Его реакция показалась несколько странной, и мне хотелось послушать, что он скажет. А если ответ прозвучит уклончиво... что ж, это тоже интересно.

— В те времена на подобные изыскания смотрели несколько иначе, — вздохнув, сказал Рудо. — Я имею в виду там, откуда я родом. Ну а первый этап любой разработки всегда основывается на экспериментах,

— Конечно, — глубокомысленно изрек я.

— А когда вы уехали?

— В 1944-м. Пробыл недолго в Аргентине, потом вернулся сюда. Правительство тогда претворяло в жизнь один из своих многочисленных проектов.

— Да, правительства могут быть щедрыми, когда им нужно что-нибудь получить. — Рудо поднял стакан, сделал глоток, а потом засмеялся, и я вместе с ним. — По счастью, мне не пришлось пройти этот путь, — продолжал он. — Часть моего прошлого умерла во время бомбежек и пожаров, когда погибли документы и архивы — по крайней мере так я думаю. — Он сделал еще глоток. — Вы остановились здесь, в отеле?

— Да, — ответил я.

— Давайте пообедаем вместе. Не возражаете, если мы встретимся в вестибюле... ну, скажем, в семь?

— С удовольствием.

Он уже встал, когда к нашему столику подошла официантка и принесла десерты и счет. Я взял счет и спросил ее:

— Могу я это подписать?

— Да, — ответила она, — только не забудьте указать, в каком номере вы остановились.

— В 208-м, — сказал я и взял ручку, которую она мне протянула.

Рудо замер на месте, оглянулся, принялся меня рассматривать.

— Кройд... — выдохнул он, а я только улыбнулся.

На его лице отразилась целая гамма чувств, а потом он нахмурился. Снова уселся на стул и наклонился вперед.

— Это было совсем не смешно, — заявил он. — Терпеть не могу подобные развлечения.

— Когда у тебя появляется такая возможность каждый раз, как ты просыпаешься, не грех и повеселиться, — проговорил я.

— Мне совсем не весело.

— Извините, — сказал я и набросился на пирог с ягодами. — Просто я хотел немножко пошутить.

Рудо удалось убедить меня, что у него совершенно отсутствует чувство юмора. Впрочем, через несколько минут он сменил гнев на милость, особенно после того, как увидел, с каким удовольствием я поглощаю десерты.

— Я нашел контору, где мы получим гостевые пропуска в Лос-Аламос, — сказал Рудо. — Она тут неподалеку. Наши имена должны быть в списке приглашенных посетителей. Нужны фотографии. Сегодня днем займемся этим.

— Хорошо. А как вам удалось внести нас в список?

— Мой человек в Лос-Аламосе сообщил, что ждет нас в гости.

— Удобно, — прокомментировал я. — Как давно мы приехали в город?

— Сюда? Сегодня пятый день. Я хотел, чтобы на этот раз ты проспал как можно меньше. Пару дней у меня в квартире и еще время, что мы были в пути.

— Я обратил внимание на число. — Кивнув, я показал на стопку газет. — А как далеко отсюда до Лос-Аламоса?

— Около тридцати пяти или сорока миль к северу, — ответил Рудо, — это в горах. Я взял на прокат машину.

После ленча мы отправились прогуляться, и Рудо потащил меня куда-то налево. То место, где, по моим представлениям, был парк, оказалось площадью. Мы обошли ее по кругу и остановились, чтобы полюбоваться произведениями местных ремесленников-индейцев, разложенными на одеялах недалеко от входа в Губернаторский дворец. Масса изделий из серебра, мне на глаза попалось несколько очень красивых горшков. Я купил bola11, который не понравился Рудо, и нес его в руках.

11 Мяч или шар (исп.).

Он подвел меня к небольшому зданию, стоящему неподалеку, мы вошли в маленькую дверь и тут же оказались в приемной, где за столом сидела женщина.

— Здравствуйте, — сказал Рудо. — Меня зовут Иван Карамазов, а это Кройд Кренсон. Нам сказали, что здесь мы можем получить гостевые пропуска в Лос-Аламос.

— Подождите, я проверю список, — проговорила женщина, открыла ящик стола и вытащила оттуда стопку бумаг, сцепленных скрепкой. Она что-то тихонечко напевала себе под нос, когда просматривала бумаги. — Да. Все в порядке, ваши имена в списке есть.

Она передала нам какие-то бумаги, которые мы должны были заполнить, и сказала, что нам необходимо сфотографироваться. Сообщила, что пропуска будут готовы чуть позже или мы можем забрать их утром, поскольку в путь отправимся только на следующий день. После этого мы немного погуляли, а потом решили покататься. Ослепительно яркие, поразительные места. Исполинские горы. Маленький городок. Тихо. Мне понравилось. С удовольствием провел бы там парочку недель.

Когда стемнело, мы вернулись в отель, не спеша пообедали, выпили несколько бутылочек вина. Потом поднялись к себе в номер и еще немного поговорили.

Рудо позевывал, сказал что-то про высоту над уровнем моря и отправился спать. Я же снова вышел на улицу и всю ночь бродил по городу и окрестностям. В ночных прогулках есть нечто особенное — когда кругом тихо, жизнь течет медленно, едва заметно... Я это очень люблю.

Я выбрался из города, и меня окутала тишина и почти непроглядный мрак. Сидя на склоне холма, прислушиваясь к стрекотанию насекомых и глядя на звезды, я вдруг понял, что счастлив. Мне больше не нужно принимать наркотики, я не боялся заснуть и проснуться черт знает в каком виде, очень скоро я должен был стать совершенно нормальным, почти таким, как все. Мне хотелось петь, ликовать... Но я сидел, смотрел на звезды, наслаждался ночной тишиной и чувствовал себя просто восхитительно.

Утром я вернулся в город, снова прошел по улицам, наблюдая за тем, как просыпаются жители. В первом открытом кафе, попавшемся на глаза, позавтракал. Потом стал ждать, когда встанет Рудо. После того как он привел себя в порядок, мы спустились вниз и поели. Не спеша пили кофе, пока не открылось бюро, где надо было получить пропуска.

Мы забрали бумаги и направились к машине, Рудо сел за руль. Вскоре мы оказались на Таосском шоссе и поехали на север, в сторону Испанской долины. По пути миновали огромную скалу в форме верблюда — она осталась немного левее. Ярко светило солнце, по обе стороны от шоссе высились горы.

Через некоторое время Рудо отыскал дорогу, которая сворачивала налево, а потом взбиралась вверх по оранжевым скалам. Мы поднимались все выше и выше, и я заметил, что дорога не огорожена. Нашим глазам открылись потрясающие картины — свалиться отсюда было бы весьма неприятно. Множество сосен, громадные валуны и крутые холмы. Впрочем, Рудо был осторожным водителем.

Прошло довольно много времени, дорога несколько выровнялась, и вскоре мы уже ехали по долине. Чуть позже мы увидели военного вида ворота в ограде из колючей проволоки, выходящие прямо на дорогу. По обе стороны стояло по танку. Мы сбросили скорость и вскоре притормозили у ворот. К нам подошел один из охранников, и мы показали ему наши пропуска. Он проверил фотографии, удовлетворился результатами, открыл ворота, позволил нам проехать внутрь, а потом приказал остановиться. Затем позвонил по телефону и сказал, что наш приятель скоро прибудет и проводит нас в гостиницу.

Минут через десять на дороге появилась машина. Водитель вышел, чтобы поздороваться с Рудо, и назвал его «Карамазов», когда они пожимали друг другу руки. Он был высоким, бледным, светловолосым парнем. Звали его Скотт Свенсон. Он похлопал меня по плечу, когда Рудо нас познакомил, и предложил сесть в его машину, а Рудо следовал за нами.

У въезда в город, справа, я заметил небольшой аэропорт. Как раз в этот момент Скотт махнул рукой налево и сказал: «Смотрите вон туда».

Я посмотрел и на другой стороне каньона на плоской вершине холма увидел несколько деревянных зеленых строений, окруженных колючей проволокой. У ворот стояли вооруженные охранники. Дальше, там, где кончался каньон, открывалась ровная дорога, по которой можно было подобраться к строениям.

— Не очень впечатляет с точки зрения архитектуры, правда? — сказал Скотт.

— Работа есть работа, — пожав плечами, ответил я.

— Верно, — согласился он. — Абсолютно точно. То, что вас интересует, находится на участке ДП.

— Не могли бы вы перевести это на нормальный язык? — попросил я.

— Дейтерий12 и плутоний, — ответил он. — Один используется для получения другого. Все проделывают там, за забором. Насколько я понимаю, вам нужен плутоний. Достать его непросто.

12 Дейтерий — тяжелый водород, стабильный изотоп водорода с массовым числом 2.

— А как он выглядит? — спросил я. — Большие бруски? Куски угля?

— Не-е, — протянул Скотт и фыркнул. — Его производят совсем крошечными количествами — несколько капель на дне флакона. Можно свистнуть один из маленьких серых контейнеров и засунуть его в карман.

— По-вашему, украсть плутоний ничего не стоит, — заявил я.

— Мне говорили, что вы парень крепкий, — сказал Скотт и рассмеялся. — Можете без проблем прорваться через ограду с колючей проволокой, справиться с охраной, залезть в хранилище и прихватить парочку контейнеров с плутонием.

— Забавно, я как раз именно об этом только что подумал.

— Ничего не выйдет, — объявил Скотт. — Вы, возможно, все это сделаете, только вам не удастся сбежать с добычей. Если вы решите уйти из города этой дорогой, вас остановят у ворот. А та часть города, что не огорожена, выходит прямо на дикую местность, за которой следят конные патрули с собаками. Но представим себе, что каким-то образом вы отделаетесь от охраны. Вы окажетесь достаточно далеко от любого средства передвижения, которое сможет быстро увезти вас из этих мест. Почти сразу будет организована погоня — широкомасштабная. Не несколько охранников, а большие наземные отряды и вертолеты; вам придется противостоять хорошо обученным военным с современным снаряжением. Даже если вы и останетесь в живых после нескольких перестрелок, выбраться отсюда в целости и сохранности нечего и мечтать. Впрочем, вы, по всей вероятности, станете мировой знаменитостью.

— Насколько мне известно, представители местной службы безопасности достаточно серьезно относятся к своим обязанностям, — сказал я. — Но я не собираюсь ни с кем вступать в противоборство и покину ваш город только с тем, с чем сюда прибыл.

— Вы нашли другой способ?

— Намерен найти.

— Ну, я сам из службы безопасности, но понятия не имею, как еще можно провернуть это дельце.

— Довезите меня до гостиницы. А об остальном я позабочусь сам.

— И уедете утром, без плутония, чтобы придумать, как до него добраться?

— В некотором смысле.

— Знаете, меня восхищает ваша уверенность, — сказал Скотт, рассмеявшись и похлопав меня по плечу. — А еще мне страшно интересно, что вы предпримете.

Я ведь ничего про Свенсона не знал, он мог вести свою собственную игру с Рудо. Например, решил, что было бы неплохо, если бы тот привез с собой взломщика-туза — хитроумный способ проверить надежность системы безопасности. Мне было неизвестно, какие их связывали отношения. Впрочем, даже если он и был на нашей стороне, чем меньше народа в курсе твоих дел, тем лучше.

Неожиданно я подумал о том, какие неприятности могут ждать тузов и джокеров, если я допущу ошибку и меня поймают.

— Позже узнаете, — успокоил я Скотта, улыбнулся и тоже хлопнул его по плечу.

А вскоре мы прибыли в «Фулер Лодж». Рудо остановил свою машину рядом с нашей.

— Я зайду с вами, — проговорил Скотт. — Хочу убедиться, что вас поселят без проблем.

— Спасибо, — поблагодарил я его, и мы выбрались из машин. — Позавтракаете с нами?

— Я уже поел, — ответил Скотт, — к тому же мне пора возвращаться на работу. Знаете что, я зайду за вами около половины седьмого, и мы вместе пообедаем.

— Прекрасно, — заявил я, а Рудо только кивнул, и мы направились к гостинице.

— Есть ли какие-нибудь ограничения... ну, если я захочу пойти прогуляться? — спросил я.

— Нет, — ответил Скотт, — у вас на руках необходимые бумаги, позволяющие вам здесь находиться. Гуляйте. Идите куда хотите. Если вы подойдете слишком близко к какому-нибудь секретному объекту, вас предупредят. Да, и еще: фотографировать запрещено.

— У меня даже и фотоаппарата с собой нет, — сказал я. — А как люди на секретных объектах узнают, что мне туда нельзя?

— Чтобы войти на такую территорию, нужно иметь специальный значок, — пояснил Скотт. — Если бы я попытался вам его достать, то мог бы засветиться. Прошу меня извинить. Я должен оставаться в стороне. В этом деле нельзя наследить.

— Все в порядке, — успокоил я его.

Мы вошли в гостиницу, нам выделили номер, и Скотт с нами попрощался. Мы же отправились в свою комнату и привели себя в порядок. А потом поспешили в кафе, время ленча уже подходило к концу. На стене, справа от входа, висела газетная вырезка в рамке. Забавно, но я подошел к ней и прочитал. На фотографии был изображен ученый по имени Клаус Фукс, который когда-то здесь работал. Я вспомнил: в прошлом году газеты много трубили о том, что Фукс передал секрет водородной бомбы советскому агенту — «для соблюдения интересов мира», — как он сам сказал; их встреча состоялась в Санта-Фе, на мосту Кастильо, по которому я проходил накануне ночью, когда гулял по городу.

Я читал статью и вспоминал историю Фукса. Внизу, под статьей, красной шариковой ручкой было написано: «Безопасность — дело каждого», и стояла подпись Скотта Свенсона. Я попытался представить себе, каким образом соблюдение этого правила могло бы помешать мистеру Фуксу, но у меня ничего не вышло. Интересно, может быть, и про меня напишут такую же статью, а потом повесят рядом на стене?

После напряженного ленча я потянулся и сказал Рудо, что, пожалуй, пойду поброжу по городку.

— Я с тобой, — заявил он.

— Вы этого совсем не хотите, — проговорил я, применяя в первый раз свой новый дар. — Вы с удовольствием приляжете и вздремнете, поскольку ужасно устали.

— Ты прав, — отозвался Рудо, который тут же начал зевать. — Я действительно устал. С радостью вернусь в номер и посплю.

— Давайте, — приказал я. — Идите сейчас же. Рудо поднялся на ноги.

— Желаю тебе хорошо погулять, — произнес он и поспешил уйти из кафе. А я вышел на улицу и сделал глубокий вдох. Погода для прогулки была просто отличная, и вскоре я оказался на дороге, которая, огибая каньон, в конце концов заканчивалась у ворот сектора ДП. Когда я к ним приблизился, с другой стороны сразу же возникли два охранника.

— Эй, приятель! — крикнул один из них. — Сюда нельзя, если только у тебя нет разрешения.

— У меня есть разрешение, — сказал я ему. — Я генерал — три звезды. Вот сейчас вы их ясно видите. А вот мой значок и пропуск. Я прибыл сюда для специальной инспекции. Вы откроете для меня ворота, чтобы я мог войти.

— Минутку, сэр, — сказал тот, что стоял ко мне поближе. — Извините, сэр, что я вас не узнал. Вам в спину светит солнце... — Он поспешил распахнуть ворота, а потом доложил: — Журнал регистрации в первом здании, сэр.

— В таком случае отведите меня туда.

Я пошел вслед за охранником и посмотрел на бумаги, которые он положил передо мной на стол. Я некоторое время сражался с искушением написать там имя Свенсона, но мне не хотелось доставлять ему неприятности только затем, чтобы просто повеселиться. Прикоснувшись ручкой к листку бумаги, я вернул ее охраннику.

— Вот моя подпись. Ты видел, как я ее поставил.

— Да, сэр, — ответил он. — Благодарю вас. Что вы хотите проинспектировать, сэр?

— Место, где хранится плутоний, — ответил я. — Проведи меня.

— Сюда, пожалуйста, сэр.

Он открыл дверь, проследовал за мной на улицу и подвел к другому, внешне точно такому же зеленому строению. Мимо проходили еще двое охранников, которые с удивлением посмотрели в нашу сторону. Но, по всей видимости, решили, что все в порядке, поскольку я шел не один, и отправились дальше по своим делам. Однако я крикнул им вслед:

— Я провожу специальную инспекцию! И хочу, чтобы вы сопровождали нас в сектор, где хранится плутоний.

Они послушно повернули за нами в здание, а там первый охранник подвел меня к полке, на которой стояло несколько маленьких серых контейнеров.

— Это плутоний? — спросил я его.

— Да, сэр, — ответил он.

Я долго и внимательно изучал контейнеры — размер, форму, какие они на ощупь... Протянул руку, взял один, немного подержал, снова положил на место. Потом старательно вытер его платком и кивнул.

— Все в порядке, — объявил я. — Уходим.

Мы покинули склад, и я на минутку задержался, чтобы как следует его рассмотреть, а заодно и то, как он расположен относительно других строений.

— Хорошо, — заявил я наконец, — инспекция закончена. Вы, ребята, отлично делаете свое дело. Сейчас я подпишу все бумаги и пойду домой.

Я вернулся в первое здание, где снова как будто расписался в их журнале. Потом заставил их всех дойти со мной до ворот.

— Эта инспекция была настолько секретной, — сказал я им, — что вы немедленно о ней забудете. Как только ворота за мной закроются, я выйду на дорогу. А когда я скроюсь из виду, вы не будете помнить, что когда-либо меня видели. Меня здесь не было, и никакой инспекции тоже не было. Открывайте.

Они распахнули ворота, и я вернулся в гостиницу. Купил кое-какие журналы и принялся их читать, пока

Рудо «пал. Чуть позже шести я разбудил его и сказал, что пора одеваться к обеду. Он послушно встал, а вскоре появился и Свенсон, который оказался человеком пунктуальным.

Мы прекрасно провели время. Свенсон много шутил, причем я не слышал этих шуток раньше и поэтому прохохотал весь десерт. Когда мы пили кофе, он, как бы между прочим, сказал:

— Видимо, вы скоро займетесь решением своей задачи. Желаю успеха.

— Дело сделано, — ответил я. — Я знаю все, что нужно. Спасибо.

— А как вам это удалось? — удивленно посмотрев на меня, спросил он.

— Оказалось даже проще, чем можно было подумать. Утром мы уезжаем.

— Не знаю, верить вам или нет, — покачав головой, пробормотал Свенсон, а я улыбнулся.

— Это не имеет никакого значения. Ровным счетом никакого.

На следующее утро мы уехали и поспели в «Ла Фонда» к ленчу. Я объяснил Рудо, что должен представлять, где находится и как выглядит предмет, чтобы иметь возможность его телепортировать, и что теперь владею необходимой информацией. Я только должен приобрести способность телепортировать то, что захочу. Не в минимальной степени, как тогда, когда я вошел в его кабинет и некоторое время удерживал воду при помощи своего сознания, а что-нибудь ненадежнее и действующее на более солидные расстояния. Однажды в прошлом у меня такой дар уже был. Рудо не сомневался, что это можно будет сделать во время очередного сеанса лечебного сна. В конце концов, у него уже был в этих делах опыт — с Богартом, например, да и сейчас, когда он сумел, пока я спал, наделить меня способностью к гипнозу. Поэтому он сказал:

— Пара пустяков, тут у нас не возникнет проблем.

И мы, хорошенько пообедав, ушли в номер.

Только одно мне показалось тогда странным. Когда Рудо открыл ящик стола, чтобы достать свой чемоданчик с медикаментами, где он хранил все необходимое для dauerschlaf, я мельком увидел большую фотографию. Я мог бы поклясться, что это был Клаус Фукс.

Так вот, следуя его указаниям, я растянулся на кровати, и он ввел мне первую порцию наркотиков. Когда мир вокруг меня закружился в безумном танце, я понял, что счастлив. Рудо что-то тихо говорил мне. Его голос звучал где-то далеко...

Однако на этот раз все было иначе. Я, как и обычно, погрузился в долгую, бесконечную ночь. А потом неожиданно проснулся, что-то сделал и снова провалился в сон, но перед глазами у меня почему-то плясали образы серых контейнеров.

Когда я пробудился на самом деле, мне пришлось пережить сильное потрясение. Кто-то вцепился мне в плечо, тряс меня и страшно орал:

— А ну-ка просыпайся, ублюдок! Ты арестован! — вопил огромный тип в форме, в то время как я пытался открыть глаза.

Я застонал и сказал:

— Ладно! Ладно! А что происходит?

Меня грубо поставили на ноги; им пришлось меня поддерживать, я все еще не до конца пришел в себя. Тут я увидел еще одного полицейского — гораздо меньше ростом, с бородой, — который стоял возле туалетного столика и держал в руке серый контейнер из сектора ДП. Еще один лежал на столике.

— ...Тут даже этикетка наклеена, что это собственность лаборатории, — говорил он.

— Давай одевайся, Фукс, — или ты Кренсон? — приказал мне тот, что был побольше. — Теперь ты себе такое имя выбрал? Имей в виду: если ты хоть пальцем пошевелишь, я могу очень разнервничаться. — Он выразительно постучал по своему пистолету.

— Я даже дышать не буду, — заверил я его и похлопал по карману брюк, чтобы проверить, лежит ли там бумажник, не сбежал ли Рудо, прихватив с собой мои деньги; у меня их было немало, и я хотел, чтобы они оставались под рукой. — А за что вы меня арестовываете? — поинтересовался я.

— Если ты этого не знаешь, значит, ты глупее, чем кажешься, — ответил громила.

— А вы все равно скажите, — попросил я. — Ладно? Кто вам сообщил о том, что я что-то там сделал?

— Нам позвонили по телефону и сказали, что ты здесь, — пожав плечами, объяснил он. — Звонивший не назвал своего имени. Мы задержим тебя до прибытия следователя из ФБР. Утром тебя заберут из Альбукерке.

За окном было темно. Я услышал, как по улице проехала машина. Мне позволили надеть носки и ботинки, а потом нацепили на меня наручники. Я же все пытался понять, что произошло. Получалось, что Рудо меня подставил. Он удерживал контроль надо мной при помощи гипноза — может быть, воспользовался постгипнотическим внушением, — когда я пробудился после dauerschlaf. А потом приказал телепортировать сюда контейнеры с плутонием, как и было нами запланировано. Потом он снова усыпил меня, оставил на самом видном месте свидетельство моего преступления, а сам сбежал и позвонил в полицию. Я не мог понять только одного — почему он это сделал? Однако мне не требовалось никаких дополнительных доказательств его намерений — или извращенного чувства юмора: когда полицейские выталкивали меня из комнаты, я успел бросить взгляд в зеркало. Я был как две капли воды похож на Клауса Фукса. Безопасность — дело каждого...

В участок меня отвезли на машине, хотя он находился всего в двух кварталах. Там я отдал свой бумажник — полицейские поклялись, что сохранят его для меня. Я уже успел выяснить, когда протягивал бумажник, что все деньги были на месте. Будет жаль, если их там не окажется, когда я соберусь отсюда выйти. Меня отвели в камеру и заперли дверь. Я мог бы сбежать по дороге в участок или когда они меня закрывали. Но я еще не совсем пришел в себя и хотел немного обдумать сложившуюся ситуацию.

Поэтому я только запомнил, какой ключ на связке отпирает мою дверь. Когда охранник отвернулся, я тут же схватил ключ при помощи своего сознания, телепортировал его себе в правую руку, а потом убрал в карман. После этого уселся на койку. Мне доводилось бывать в тюрьмах и получше этой; впрочем, хуже тоже встречались. По крайней мере, я знал, где она расположена относительно всего остального в этом районе — помогла та ночная прогулка. В побеге нет никакого смысла, если не знаешь, что намерен делать и куда идти.

Примерно минут через двадцать я принял решение. Встал с койки, отпер дверь, вышел наружу и закрыл ее за собой. Миновал небольшую комнатенку, из которой доносился стук пишущей машинки — зачем нарываться на неприятности, — и прошел дальше по коридору. Вскоре я увидел двух полицейских. Один пил кофе, а другой разговаривал с кем-то по телефону. Я спрятался за дверью и подождал, пока он не положит трубку. Сейф, в который засунули мой бумажник, был старого образца, Бентли учил меня открывать такие на ощупь.

Я ворвался в комнату, когда услышал, что телефонная трубка легла на место. Каждому полицейскому досталось по одному точно рассчитанному удару — в следующее мгновение оба потеряли сознание. После этого я посадил их так, чтобы складывалось впечатление, будто они дремлют. Старый сейф оказался не таким простым, как на первый взгляд, и я некоторое время с ним провозился — больше, чем планировал. Мне не хотелось тратить на него еще минут пять или десять, поэтому я уперся в него рукой и ногой и потянул. Оторвать дверцу мне не удалось, но она достаточно погнулась, так что я смог засунуть внутрь руку и вытащить свой бумажник. Положив его в карман, я вышел на улицу и повернул направо, на Вашингтон-авеню.

Некоторое время я просто шагал вперед, потом у дороги на Гайд-парк выбрался на дорожку, которая уходила наверх, в горы. Я знал, что рано или поздно она приведет меня в Национальный лес, а там я отыщу место, где спрячусь до утра. Именно так я и поступил.



Кройд встал, потянулся, сходил к холодильнику, вернулся с двумя банками пива. Поставив одну перед Ханной, раздавил мошку.

— Конец истории, — объявил он. — Если не считать индейца-туза, которого я недавно встретил и который мог изменять рисунки на коврах на те, что пользовались лучшим спросом — он всего-навсего проводил рукой над поверхностью. Мне удалось сбежать... Ну а теперь могу я угостить вас чем-нибудь?

— Да, вот теперь меня мучает жажда, — ответила Ханна, протянув руку к банке с пивом, которую Кройд для нее откупорил. — А как вы сумели выбраться из города?

— Целую неделю я питался съедобными корнями и тем, что оставалось после пикника. Потом, отрастив короткую бороду и нацепив солнечные очки, которые случайно нашел в лесу, я рискнул вернуться в город, купил побольше еды и снова отправился в лес. Так и жил, пока не почувствовал, что скоро засну. Тогда я устроился в пещере, которую заранее нашел и подготовил. Проснувшись несколько недель спустя, обнаружил, что превратился в высокого стройного блондина, обладающего способностью разговаривать на ультразвуковом уровне; в зависимости от того, как громко и долго я говорил, люди теряли сознание или просто чувствовали себя неуютно. Я снова пошел в город, потом поехал в Лейми и на поезде добрался до Нью-Йорка.

— А Рудо? — спросила Ханна, сделав маленький глоток пива. — Вы с ним больше не встречались?

— Встречались, — сказал Кройд. — Я забрался в дом, где он жил, взломал замок в его квартиру и стал ждать.

— И что?

— Он, естественно, меня не узнал. Увидев, страшно удивился и сказал: «Если это ограбление, забирайте все, что пожелаете. Мне неприятности ни к чему».

Я схватил его за рубашку и потянул к себе, пока его лицо не оказалось в дюйме от моего. Сначала я собирался его прикончить, а потом решил, что дело того не стоит. Может быть, он кому-то и в самом деле помогает.

— Это я, Кройд Кренсон, — сообщил я ему, и, видимо, он испугался, что я его убью, потому что страшно побледнел. Но я только спросил: — Скажи, зачем ты это сделал? Зачем ты меня подставил?

Мне кажется, он посчитал, что ему нечего терять, раз уж смерть за ним пришла. Поэтому он оскалился и заявил:

— Ты генетический мусор, ты и все остальные! Я ненавижу вас за то, что вы сделали с человечеством! Я хотел навлечь на всех вас позор — публичный позор, настоящий! Впрочем, тебе повезло.

Тогда я хорошенько ему врезал, два раза, разбил губу. Потом швырнул на диван и вытер платком кровь с руки, но она продолжала течь, и я сообразил, что разбил косточку о зубы.

— Сейчас я тебя убивать не стану, — сказал я Рудо. — Но когда-нибудь... Кто знает?

После этого я ушел, а через несколько дней узнал, что он переехал. Вот история о том, что причинило мне страдание, и о том, как получилось, что на джокеров и тузов свалились серьезные неприятности — немудрено, ведь вирус паранойи так и носится в воздухе.

— Спасибо, — поблагодарила Ханна, сделала последний глоток и выключила магнитофон, потом убрала его в футляр и засунула в сумку.

— Ну хорошо, с делами покончили, — сказал Кройд. — Может, пообедаем вместе?

Ханна надела сумку на плечо и направилась к двери.

— Извините, — сказала она, — но мне сегодня вечером нужно привести в порядок кучу записей, а рано утром я уезжаю.

— Вы имеете что-то против парней с хвостами? — спросил Кройд.

Ханна вынула из сумки складной зонтик и открыла его, а потом улыбнулась.

— Нет, Кройд, — ответила Ханна. — Но я попридержу свой при себе. До свидания.

Она повернулась и вышла на улицу, где моросил мелкий дождик.

Кройд долго стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. А потом вернулся в пустой бар.

— Ну-ка, сыграй мне, Сэм, — тихо проговорил он, и выстроившиеся в ряд бокалы тихонько запели. Именно в этот момент налетела туча мух. Отчаянно ругаясь, Кройд принялся их давить, и их жужжание вскоре подхватило мотив популярной песенки.



▼▼▼




▼▼▼


Я СТАЛ КАК ПРАХ И ПЕПЕЛ


Приемник шипел не переставая. Кройд Кренсон дотянулся до него, выключил и швырнул через всю комнату в мусорную корзину рядом с комодом. То, что он попал, показалось ему добрым знаком.

Потом он потянулся, откинул одеяло и осмотрел свое бледное обнаженное тело. Все как будто бы было на месте и выглядело пропорциональным. Кройд попробовал левитировать, но ничего не вышло; тогда он сел на кровати, свесив ноги. Провел рукой по волосам и обрадовался, что они у него есть. Проснуться — каждый раз приключение.

Он попытался стать невидимым, расплавить мусорную корзину усилием мысли и вызвать электрический разряд между кончиками пальцев. Из этого тоже ничего не выходило.

Тогда Кройд встал с кровати и пошел в ванную. Там он стал пить воду, один стакан за другим, одновременно разглядывая себя в зеркало. На этот раз у него были светлые волосы и глаза, правильные черты лица — в общем, вполне привлекательная внешность. Ростом он был, по собственной оценке, чуть выше шести футов. Сильные мускулы. Хорошо было и то, что Кройд уже бывал примерно такого роста и телосложения. В шкафу должно было быть что-нибудь подходящее из одежды.

За окном был серый денек, на тротуаре по ту сторону улицы лежали остатки мокрого снега, а по сточному желобу текла струйка воды. На пути к шкафу Кройд остановился и достал из ящика под письменным столом тяжелый стальной стержень. Он без видимых усилий согнул железку пополам и скрутил в кольцо. «Значит, сила все-таки сохранилась», — подумал он, отправив металлический крендель в корзину вслед за радио. Кройд нашел рубашку и брюки, которые оказались ему впору, и твидовый пиджак, немного узкий в плечах. Потом порылся в своей обширной коллекции обуви и отыскал себе подходящую пару.

Его часы фирмы «Ролекс» показывали восемь с небольшим, и зимой в это время бывает светло, — значит, было восемь утра. В желудке у него заурчало. Пора бы позавтракать, а потом решить, как жить дальше. Он заглянул в тайник, где прятал деньги, и взял оттуда две стодолларовые бумажки. «Кончаются, — подумал Кройд. — Надо идти в банк. А может, и грабануть его. Деньги на счету тоже скоро все выйдут. Ладно, потом».

С собой он захватил носовой платок, расческу, ключи и маленькую пластиковую баночку с пилюлями. Кройд не любил носить с собой документы. Без пальто тоже обходился — холод его беспокоил редко.

Заперев за собой дверь, он прошел через холл и спустился по лестнице. Выйдя из дома, Кройд повернул налево и пошел по улице в сторону Бауэри, навстречу пронизывающему ветру. Перед закрытыми дверями магазина масок маячил, как пугало, высокий джокер. Нос у него был как сосулька, а видом он смахивал на мертвеца. Положив доллар в его протянутую руку, Кройд поинтересовался, который сейчас месяц.

— Декабрь, — ответило чучело, не двигая губами. — Рождество.

— Понятно, — сказал Кройд. По пути он испробовал несколько фокусов попроще, но не сумел ни разбить усилием мысли пустой бутылки из-под виски в сточном желобе, ни поджечь кучу мусора. Вместо ультразвука у него выходил какой-то мышиный писк.

В газетном ларьке на улице Хестер, куда направлялся Кройд, сидел Джуб Бенсон, толстый коротышка, и читал одну из своих газет. Под светло-голубым летним костюмом Бенсона была видна желтая с оранжевым гавайская рубашка; из-под шляпы с плоской тульей и загнутыми полями торчали вихры рыжих волос. Похоже, холод ему тоже был нипочем. Когда Кройд остановился перед ларьком, он поднял хмурое лицо, толстое и изрытое оспой, с торчащими изо рта кривыми клыками.

— Вам газету? — спросил он.

— Все по одной, — ответил Кройд, — как всегда. Джуб прищурил глаза и всмотрелся в стоящего перед ним человека. Потом вопросительно произнес:

— Кройд? Кройд кивнул:

— Ну да, Валрус, это я. Как дела?

— Грех жаловаться, старик. На этот раз ты разжился подходящим телом.

— Я его еще не совсем освоил, — сказал Кройд, собирая газеты в стопку.

Джуб снова оскалил клыки.

— Угадай, какое занятие самое опасное в Джокертауне? — спросил он.

— Сдаюсь.

— Грабить мусоровозы. А слыхал, что стало с бабой, которая выиграла конкурс «Мисс Джокертаун»?

— А что?

— Лишили титула, когда узнали, что она позировала голой для журнала «Вопросы птицеводства».

— Не смешно, Джуб, — сказал Кройд, изобразив улыбку.

— Я и сам знаю. У нас тут был ураган, пока ты спал. Знаешь, что он натворил?

— Что же?

— Четыре миллиона долларов ущерба национальной экономике.

— Ну ладно, хватит! — прервал его Кройд. — Сколько я тебе должен?

Джуб отложил свою газету, встал и вперевалку вышел из киоска.

— Для тебя бесплатно. Надо поговорить.

— Я хочу поесть, Джуб. Когда я просыпаюсь, мне нужно сразу поплотнее покушать. Я зайду попозже, хорошо?

— Ничего, если я с тобой?

— Пошли. А как же твои газеты? Джуб стал запирать ларек.

— Газеты подождут. Есть дела поважнее, — сказал он.

Кройд подождал, пока он закроет ларек, а потом они прошли пешком два квартала до «Кухоньки» Хэйри.

— Пойдем вон в ту кабинку сзади, — предложил Джуб.

— Мне все равно. Никаких деловых разговоров, пока я не съем первую порцию, ладно? Видишь ли, когда у меня в крови недостаток сахара, какие-то непонятные гормоны и полно трансаминазы, я не могу сосредоточиться. Мне нужно принять внутрь что-нибудь еще.

— Понятно. Я подожду.

К ним подошел официант, но Джуб сказался сытым и заказал только чашку кофе, к которой так и не притронулся. Кройд начал с двойного бифштекса с яйцами и кувшина с апельсиновым соком.

Через десять минут, когда подали оладьи, Джуб откашлялся.

— Ну ладно, — сказал Кройд, — так-то лучше. И что же тебя беспокоит?

— Не знаю, с чего начать... — пробормотал Джуб.

— Да уж начинай как-нибудь. Мне уже полегчало.

— Иногда может и не поздоровиться, если сунешь нос в чужие дела...

— Это верно, — согласился Кройд.

— С другой стороны, людям свойственно сплетничать, обсуждать разные слухи.

Кройд кивнул, продолжая жевать.

— Все знают о том, что ты спишь не так, как другие; поэтому тебе, наверное, трудно найти постоянную работу. И потом, ты, в общем, больше похож на туза, чем на джокера. Я хочу сказать, что вообще-то ты выглядишь как все, но у тебя есть кое-какие особые таланты.

— Пока я в этом не уверен.

— Все равно. Ты хорошо одет, платишь по счетам, любишь пообедать в «Козырных тузах», да и часы у тебя на руке — не «Таймекс». Надо ведь что-то делать, чтобы держаться на плаву, — если только ты не унаследовал состояние.

Кройд улыбнулся.

— Мне страшно заглянуть в «Уолл-стрит джорнэл», — сказал он, показав на кипу газет на соседнем стуле. — Может, мне придется заняться кое-чем, чего я давно уже не делал, если там написано то, что, как я думаю, там написано.

— Надо ли это понимать так, что, когда тебе приходится работать, ты занимаешься не совсем законными вещами?

Кройд поднял голову, и, когда их глаза встретились, Джуб вздрогнул. Только теперь Кройд заметил, что тот нервничает. Он засмеялся:

— Черт возьми, Джуб, я знаком с тобой давно и знаю, что ты не полицейский. Ты хочешь мне что-то предложить, так? Если речь идет о краже, я в этом специалист. Учился у настоящего мастера. Если кого-то шантажируют, я с удовольствием верну компромат, а шантажисту покажу где раки зимуют. Если надо что-нибудь уничтожить, изъять, подкинуть в другое место — я тот, кто тебе нужен. Вот за убийство я бы не взялся, хотя и могу назвать людей, которые не так щепетильны, как я.

Джуб покачал головой.

— Я никого не хочу убивать, Кройд. Мне надо кое-что украсть.

— Пока мы не обсуждали деталей, предупреждаю,

что беру дорого.

Джуб оскалил клыки:

— Люди... гм... интересы которых я представляю, готовы достойно оценить твои усилия.

Кройд доел оладьи и пил кофе с кексом в ожидании вафель.

— Это тело, Кройд, — наконец сказал Джуб.

— Что?

— Труп.

— Не понял.

— В конце недели умер один парень. Тело нашли в мусорном баке. Документов при нем не было. Теперь он в морге.

— Боже мой, Джуб! Тело? Никогда не воровал трупов. Кому это понадобилось?

Джуб пожал плечами:

— Они за него действительно хорошо заплатят. Вещи, которые найдешь при нем, им тоже нужны. Больше я ничего не могу тебе сказать.

— Ладно, зачем он нужен — это их дело. О какой сумме идет речь?

— Они заплатят пятьдесят штук.

— Пятьдесят штук? За мертвеца? — Кройд оторвался от еды и вытаращил глаза. — Да ты шутишь.

— Ничего подобного. Даю тебе десять сейчас и остальные сорок, когда тело будет у нас.

— А если у меня не выйдет?

— Можешь оставить себе десятку за то, что попытаешься. Интересуешься дельцем?

Кройд глубоко вдохнул и сделал медленный выдох.

— Да, — сказал он, — интересуюсь. Но я даже не знаю, где морг.

— В отделе медицинской экспертизы на углу Двадцать первой и Пятой авеню.

— Хорошо. Скажем, я туда пойду, и...

Тут подошел Хэйри и поставил перед Кройдом тарелку сосисок и мяса с овощами. Налив ему еще кофе, он положил на стол несколько бумажек и мелочь.

— Сдача, сэр.

Кройд посмотрел на деньги:

— Что такое? Я с вами еще не расплачивался.

— Вы же мне дали пятьдесят долларов.

— Да нет. Я еще даже не поел. Под густой черной порослью, покрывавшей все тело Хэйри, как будто бы появилась улыбка.

— Если бы я раздавал всем деньги направо и налево, давно бы прогорел, — сказал он. — Я знаю, когда давать сдачу.

Кройд пожал плечами и кивнул:

— Не сомневаюсь.

Когда Хэйри отошел, Кройд нахмурил брови и покачал головой.

— Я не платил ему, Джуб, — сказал он.

— Я тоже не помню, чтобы ты ему платил. Он сказал — пятьдесят... Такую сумму трудно не запомнить.

— И правда странно. Я собирался разменять здесь полсотни, когда поем.

— Да? А ты помнишь, когда ты об этом подумал?

— Ну да. Когда он принес вафли.

— Ты действительно представил себе, как вынимаешь полсотни и даешь ему?

—Да.

— Это интересно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я подумал, что, может быть, теперь твоя сила — что-то вроде телепатического гипноза. Тебе надо просто потренироваться, освоиться, что ли, понять, что ты можешь.

Кройд задумчиво кивнул.

— Только не пробуй этого на мне. Я и так сегодня не в себе.

— Почему? Ты что, тоже заинтересован в успехе этого предприятия с трупом?

— Чем меньше ты будешь знать, тем лучше, Кройд. Уж поверь мне.

— Ладно, я понимаю. Мне-то все равно. В этом деле меня интересуют только деньги, — сказал он. — Что ж, я берусь за эту работу. Скажем, все пойдет гладко и тело будет у меня. Что мне с ним делать дальше?

Джуб достал из внутреннего кармана ручку и маленький блокнот. Быстро что-то написал, вырвал листок и передал его Кройду. Потом он покопался в боковом кармане, вытащил оттуда ключ и положил его перед ним на тарелку.

— Это через пять кварталов отсюда, — пояснил он. — Там снята комната на нижнем этаже. Ключ — от нее. Притащишь его туда, запрешь дверь, а потом сообщишь мне — я буду у себя в киоске.

Кройд снова принялся за еду. Через некоторое время он сказал:

— Договорились.

— Ну и хорошо.

— В это время года там у них, наверное, несколько таких. Ну, ты знаешь — этих пьянчуг, замерзших насмерть. Как мне узнать, который из них — мой?

— Сейчас объясню. Этот парень — джокер, понял? Маленький такой. Ростом, наверное, около пяти футов. Похож на большого жука: ноги коленками назад, как у кузнечика, кутикула покрыта шерстью, на руках по четыре пальца, по три сустава в каждом, глаза по бокам головы, на спине недоразвившиеся крылья.

— Да, представляю. Со стандартным типом, похоже, не спутаешь.

— Вот именно. И к тому же легкий, наверное. Кройд кивнул. Ближе ко входу в ресторан кто-то произнес:

— ...Птеродактиль!

Кройд повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть крылатый силуэт за окном.

— Опять этот малютка прилетел, — проговорил Джуб.

— Н-да. Знаешь, кому он надоедает теперь?

— А ты знаешь?

— Угу. Показывается время от времени — похоже, он интересуется тузами. В конце концов, откуда он знает, как я сейчас выгляжу? Ладно... Когда им нужно это тело?

— Чем скорей, тем лучше.

— Ты знаешь расположение помещений в морге? Джуб задумчиво кивнул:

— Да. Морг находится в шестиэтажном здании. Наверху — лаборатории, офисы и все такое. Приемный покой и зал для опознания — на первом этаже. Трупы они держат в подвале. Прозекторская тоже внизу. Там у них сто двадцать восемь ящиков для взрослых и большой холодильник с полками для детских трупов. Если кому-нибудь надо увидеть тело для опознания личности, они поднимают его на специальном лифте в смотровую комнатку на первом этаже — она отгорожена от комнаты для посетителей стеклом.

— Ты что, там был?

— Нет, я читал воспоминания Милтона Гелперна.

— Вот что значит по-настоящему широкое образование, — восхитился Кройд. — Надо бы мне тоже побольше читать.

— На пятьдесят штук можно накупить полно книг.

Кройд улыбнулся.

— Ну что, по рукам?

— Дай мне еще немного подумать за завтраком да заодно и сообразить, как работают эти мои новые способности. Я подойду к твоему ларьку, когда буду готов. Когда я получу десять штук?

— Они будут у меня сегодня вечером.

— Хорошо. Увидимся примерно через час. Джуб кивнул и, грузно поднявшись со своего стула, вышел из кабинки.

— Следи за уровнем холестерина, — сказал он.



В сером панцире туч появились просветы голубого неба, и выглянуло солнце. Было слышно, как, не переставая, капает вода где-то за киоском. Джуб слушал бы капель даже с удовольствием, как приятный аккомпанемент к шуму уличного движения и другим звукам города, если бы не одна нравственная дилемма, прилетевшая на кожистых крыльях и испортившая ему все утро. Он понял, что принял решение, только когда увидел подошедшего Кройда, который чему-то весело улыбался.

— Я все обдумал, — сказал Кройд. — Это дельце выгорит.

Джуб вздохнул.

— Мне надо сказать тебе еще кое-что, — проговорил он.

— Что, есть проблемы?

— Это не относится непосредственно к твоему заданию, — объяснил Джуб. — Но могут возникнуть сложности, о которых ты еще не знаешь.

— Какие это? — спросил Кройд, помрачнев.

— Этот птеродактиль, которого мы с тобой видели...

— Ну?

— Тебя искал Малыш-Динозавр. Он был здесь, когда я вернулся. Ты ему нужен.

— Надеюсь, ты ему не рассказал, где меня найти?

— Нет, и не собираюсь этого делать. Но ты же знаешь, все тузы и стоящие джокеры у него на учете...

— Ну, может быть, он ищет бейсболистов для сборной или военных преступников?

— Он хочет поставить тебя в известность, что видел одного человека. Он сказал, что Джон Дарлинг-фут Дьявол около месяца тому назад вышел из больницы и куда-то пропал. Но сейчас он снова вернулся. Он недавно видел его возле Клойстера13. Говорит, что тот направлялся куда-то сюда.

13 Клойстерс — музей средневекового искусства в Нью-Йорке.

— Так-так. Ну и что же?

— Малыш считает, что он ищет тебя. Хочет отыграться. По его мнению, Джон не может тебе простить того, что ты с ним сделал тогда на Рокфеллер-Плаза.

— Ну и пусть себе ищет маленького плотного брюнета. Я-то теперь выгляжу по-другому. Пойду-ка за мертвецом, покуда его еще не похоронили.

— А про аванс ты что, забыл?

— Ты уже дал его мне.

— Когда?

— А когда я, по-твоему, сюда вернулся?

— Около минуты назад. Я увидел, что ты стоишь и улыбаешься. Ты еще сказал, что все обдумал. И что-то про выгодное дельце.

— Отлично. Значит, получилось.

— Объясни-ка получше.

— Я и хотел, чтобы с этого места ты стал запоминать. Я здесь был уже за минуту до того и внушил тебе, чтобы ты дал мне деньги и забыл об этом.

Кройд достал из внутреннего кармана конверт, открыл его и показал деньги.

— Боже мой, Кройд! И что еще ты успел сделать за эту минуту?

— Не знаю, о чем ты беспокоишься, но твоя невинность не пострадала.

— Ты ведь не спрашивал меня о?.. Кройд покачал головой.

— Я же говорил, мне все равно, кому нужно это тело и зачем. Я на самом деле не люблю обременять себя чужими заботами. Своих проблем достаточно.

Джуб вздохнул:

— Вот и хорошо. Ну давай, счастливо тебе. Кройд подмигнул ему:

— Не беспокойся. Считай, дело уже сделано.

Кройд пешком добрался до супермаркета, где и купил упаковку больших пластиковых мешков для мусора. Один мешок он сложил и засунул во внутренний карман пиджака, остальные выбросил в урну. Потом на ближайшем перекрестке поймал такси.

Пока такси пересекало город, Кройд проиграл в уме план дальнейших действий. Он войдет в здание и, используя свои новые способности, убедит сотрудника в приемном покое, что его здесь ждут, потому что он — патологоанатом из Бельвью, которого пригласил его друг, работавший в морге, чтобы проконсультироваться по одному вопросу из области судебной медицины. В голову пришли фамилии Мэлони и Уэбли, но выбрал он имя Андерсон. Потом он заставит позвать кого-нибудь, кто сможет проводить его в подвал и помочь найти там то, что ему было нужно. Этого сотрудника надо будет держать под контролем, пока Кройд не заберет тело и вещи покойника, не положит все это в мешок и не выйдет из здания. Всем, кого он встретит, надо будет внушить, что они ничего не видели. Все это намного проще, чем то, что он делал раньше в подобных случаях. Он улыбнулся классической простоте своего плана — никто ничего не запомнит, и никакого насилия не потребуется...

Добравшись до здания с алюминиевыми ставнями, сложенного из белого и голубого глазурованного кирпича, Кройд велел водителю высадить его на соседнем углу. Перед зданием морга стояли две полицейские машины, а у входа лежала выбитая дверь. Присутствие полицейских само по себе не должно было сорвать его планов, но выломанная дверь его насторожила. Он заплатил водителю полсотни и попросил его подождать. Потом направился ко входу в морг, но прошел мимо, только заглянув внутрь. Он увидел там нескольких полицейских, которые разговаривали с сотрудниками.

Похоже, для осуществления своих намерений он выбрал не вполне удачное время. Хотя все равно надо было выяснить, что произошло. Поэтому, дойдя до угла дома, он повернул назад, а затем уверенно вошел внутрь и быстро осмотрелся.

Мужчина в штатском, разговаривавший с полицейскими, неожиданно обернулся и уставился на него. Кройду это совсем не понравилось. У него засосало под ложечкой и задрожали руки.

Кройд немедленно использовал свои новые способности. Он двинулся прямо к этому типу, изобразив на лице улыбку.

Все в порядке. Делай то, что я тебе прикажу. Сейчас ты хочешь со мной поговорить. Помаши мне рукой, громко скажи: «А, Джим, привет!», а потом иди в мою сторону.

А, Джим, привет! — сказал мужчина, направляясь к Кройду.

«Нет! — подумал подневольный болтун. — Проклятье! Слишком все быстро случилось. Сцапал меня, как только я его расколол... А ведь очень бы пригодился...»

— Ты шпик в штатском? — спросил его Кройд.

— Да, — охотно ответил тот.

— Как тебя зовут?

— Матиас.

— Что здесь произошло?

— Покойника украли.

— Которого?

— Да какого-то из неопознанных.

— Как он выглядел?

— Похож на большого жука — ноги как у кузнечика...

— Черт! — выругался Кройд. — А были при нем какие-нибудь вещи?

— Ничего.

Несколько полисменов в форме теперь смотрели на них. Кройд отдал следующее мысленное приказание. Матиас повернулся к полицейским.

— Подождите минутку, ребята! — крикнул он им. — У меня дело.

«Черт! — подумал шпик. — Этот тип мне еще пригодится. Не вечно же ты, приятель, будешь меня держать».

— Как это случилось? — спросил Кройд.

— Только что сюда явился один парень, спустился вниз, заставил ассистента показать ему, где лежат трупы, взял тело и смылся с ним.

— И никто не пытался его остановить?

— Конечно, пытались. В результате четверых уже увезли в больницу. Парень-то был тузом.

— Кто это?

— Который осенью разгромил Рокфеллер-Плаза.

— Дарлингфут?

— Он самый. — «Только... Только ни о чем меня больше не спрашивай — замешан ли я в этом, я ли его нанял, не прикрываю ли его теперь...»

— Куда он потащил труп?

— На северо-запад.

— Пешком.

— Именно. Свидетели божатся, что скачками в двадцать футов. — «Как только ты, молокосос, отпустишь меня, я пущу по твоим следам ищеек».

— Слушай, а почему ты обернулся и так на меня посмотрел, когда я вошел?

«Черт!»

— Я почувствовал, что вошел туз.

— Как ты догадался?

— Потому что я сам — туз. Моя сила в том, чтобы распознавать других тузов.

— Да уж, для полицейского это полезный талант. Ну, теперь слушай внимательно. Сейчас ты забудешь о нашем разговоре и не заметишь, что я уйду. Подойди вон к тому фонтану, чтобы попить, и вернись к своим друзьям. Если кто-нибудь спросит, с кем ты разговаривал, скажешь, что со своим букмекером, и забудешь об этом. Ну, давай! Забудь!

Кройд отвернулся и пошел к выходу. Шпик почувствовал, что хочет пить.

Выйдя на улицу, Кройд вернулся к такси, забрался в машину, захлопнул дверцу и сказал водителю:

— На северо-запад.

— Как это? — спросил водитель.

— Езжай прочь от центра, а дальше я тебе скажу.

— Как прикажешь. — Машина тронулась.

Примерно милю Кройд заставлял шофера вести такси медленно, надеясь напасть на следы похитителя. Ему казалось маловероятным, что Дьявол Джон повезет труп на общественном транспорте. Хотя у него мог быть сообщник, который заранее приготовил для него средство передвижения. Однако, зная, что представляет собой Дарлингфут, Кройд не исключал, что тот так и будет продолжать улепетывать пешедралом: ведь Дьявол Джон знал, что мало кто сможет его остановить, если он сам того не захочет. Кройд вздохнул, глядя вперед на дорогу. И почему элементарные вещи всегда даются с таким трудом?

Потом, когда они приблизились к Морнингсайдским холмам, водитель пробормотал:

— Опять один из этих проклятых джокеров! Кройд взглянул, куда показывает шофер, и увидел силуэт птеродактиля, через несколько мгновений исчезнувший за небоскребом.

— Давай за ним, — сказал Кройд.

— За этим летающим крокодилом?

— Да!

— Я потерял его из виду.

— Ну так найди!

Кройд помахал у него перед носом очередной купюрой. Водитель дал гудок и повернул так резко, что завизжали шины. Кройд окинул взглядом горизонт, но Малыша не увидел. Тогда он остановил машину, чтобы задать вопрос трусившему мимо старичку. Тот вставил в ухо слуховой аппарат, выслушал Кройда, показал на восток и побежал дальше.

Через несколько минут он увидел угловатый птичий силуэт, описывающий широкие круги к северу от них. Теперь они почти все время следили за полетом птеродактиля и смогли приблизиться к месту, над которым он кружил.

Когда они добрались туда, Кройд попросил ехать помедленнее. Пока он не видел рядом ничего особенного, но в поле зрения ящера было несколько кварталов. Если тот действительно сопровождал Дьявола Джона, значит, Дарлингфут вполне мог быть где-то рядом.

— Что мы здесь ищем? — спросил водитель.

— Крупного мужчину с рыжей бородой и курчавыми волосами. Ноги у него разные, — ответил Кройд. — Правая — здоровенная, волосатая, вместо ступни — копыто. Другая — нормальная.

— Я кое-что слышал об этом парне. Он опасен.

— Я знаю.

— Что ты собираешься делать, когда его найдешь?

— Мне надо кое о чем с ним поговорить, — сказал Кройд.

— Я не хотел бы присутствовать при вашем разговоре. Когда мы его догоним, я тут же уеду.

— Я тебе хорошо заплачу.

— Нет уж, спасибо, — ответил ему водитель. — Если ты его отыщешь, я тебя бросаю и сматываюсь. Так-то вот.

— Так... Птеродактиль летит на север. Давай попробуем его опередить, а потом жми на восток, как только увидишь место, где можно повернуть.

Водитель снова дал газ, свернув направо, а Кройд тем временем старался вычислить, где находится центр кругов, которые описывает Малыш.

— Следующая улица, — наконец сказал Кройд. — Поворачивай, посмотрим, что будет.

Они медленно завернули за угол и медленно объехали квартал, но Кройд не только не заметил преследуемого, но и потерял из виду птеродактиля, парящего над ним, как поплавок над рыбой. Однако над следующим перекрестком крылатая тень появилась вновь, и на этот раз он увидел того, кого искал.

Дьявол Джон был на другой стороне улицы, на расстоянии полуквартала от них. В руках он нес большой сверток. Он был широкоплеч и так страшно скалил свои белые зубы, что встречная женщина с продуктовой тележкой шарахнулась от него в сторону. На Джоне были джинсы — правая штанина оторвана по бедро — и розовый спортивный свитер, какие продаются в Диснейленде. Водитель проезжавшей мимо машины задел припаркованный автомобиль, когда увидел, как Джон сделал обычный шаг левой ногой, а потом, согнув под каким-то невероятным углом правую, прыгнул на двадцать футов вперед, попав на свободный от людей край тротуара. Затем он снова шагнул, как все люди, и опять прыгнул, пролетев над красной «Хондой», ехавшей на небольшой скорости. Теперь Джон оказался на разделительном газоне в середине улицы. Две большие собаки, бежавшие за ним, с громким лаем бросились к краю тротуара, но не решились перебегать дорогу наперерез едущим машинам.

— Останови! — крикнул Кройд водителю, открыл дверцу и выскочил на край тротуара, хотя машина еще двигалась.

Потом он приложил ладони ко рту и закричал:

— Дарлингфут! Подожди!

Тот только оглянулся, уже согнув ногу для очередного прыжка.

— Это же я, Кройд Кренсон! — позвал его Кройд. — Мне надо с тобой поговорить!

Сатироподобная личность застыла, присев на полусогнутой правой ноге. По мостовой пронеслась тень птеродактиля. Из-за угла выскочил маленький белый пудель и присоединился к лаявшим собакам. Раздались возмущенные гудки по адресу двух зазевавшихся пешеходов. Дьявол Джон обернулся к Кройду и уставился на него. Потом покачал головой.

— Ты не Кренсон! — крикнул он. Кройд шагнул вперед.

— А вот сейчас увидишь! — ответил он и бросился через улицу к разделительному островку.

Дьявол Джон прищурил глаза под косматыми бровями, изучая бегущего к нему Кройда. Он задумчиво пожевал нижнюю губу, а потом медленно покачал головой.

— Не-е, — сказал он. — Кройд был сильно меньше ростом и с темными волосами. Ну ладно, все равно, чего тебе надо?

Кройд пожал плечами.

— Я тот самый парень, который осенью надрал тебе задницу, — проговорил он. — Просто у меня все время меняется внешность.

Дарлингфут засмеялся:

— Забудь об этом, приятель. На групповуху у меня сейчас нет времени.

Оба стиснули зубы, когда рядом раздался гудок и из окошка машины высунулся мужчина в сером деловом костюме.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Кройд зарычал, ступил на проезжую часть, оторвал бампер машины и бросил его на заднее сиденье, разбив стекло.

— Автоинспекция, — сказал он. — Ваша машина в порядке. Поздравляю.

— Кройд! — воскликнул Дарлингфут, когда машина поспешно уехала. — Да ведь это ты!

Он швырнул свою спеленутую ношу на землю и сжал кулаки.

— Я ждал этой встречи всю зиму...

— Тогда подожди еще минуту, — сказал ему Кройд. — Мне надо кое-что у тебя спросить.

— Ну?

— Это тело... Зачем оно тебе?

Громила засмеялся:

— Мне нужны деньги. А ты как думал?

— Может быть, скажешь, сколько они тебе обещали?

— Пять кусков. А что?

— Жмутся, ублюдки, — сказал Кройд. — Ты знаешь, зачем оно им?

— Да нет, я и не спрашивал. Мне все равно. Баксы не пахнут.

— Ты прав, — сказал Кройд. — А все-таки кто они?

— Тебе-то что?

— Ну, я думаю, ты продешевил. Я считаю, это стоит дороже.

— Сколько?

— Так кто они?

— Мне показалось, какие-то масоны. А сколько это стоит?

— Масоны? Тайные рукопожатия и всякое такое? Я думал, они только и делают, что устраивают друг другу пышные похороны. Но зачем им мертвый джокер?

Дарлингфут покачал головой.

— Они странные люди, — ответил он. — Насколько я понимаю, они собираются его съесть. Так что ты говорил насчет денег?

— Думаю, я смогу заплатить больше, — сказал Кройд. — Что, если я добавлю к пяти еще один? Я дам тебе за него шесть косарей.

— Ну, я не знаю, Кройд... вообще-то не люблю подставлять тех, на кого работаю. А то будут потом говорить, что я, мол, ненадежный человек.

— Ладно, я, может быть, дам и семь.

Внезапно они услышали яростное рычание и звуки собачьей грызни. Пока они беседовали, собаки перебежали дорогу — их оказалось уже целых пять — и выволокли маленькое насекомоподобное тело из мешка. Большой датский дог вцепился зубами в руку и с грозным ворчанием пытался вырвать добычу у немецкой овчарки; тело уже стало расползаться на части. Два других пса оторвали ногу, похожую на лапку кузнечика, и дрались над ней, пытаясь разорвать на куски. Белый пудель с четырехпалой кистью в зубах был уже на середине проезжей части. В воздухе Кройд почувствовал какую-то особую вонь, не похожую на привычные запахи Нью-Йорка.

— Дерьмо! — воскликнул Дьявол Джон и прыгнул к трупу, выбив копытом бетонную плитку из мостовой. Он бросился на датского дога, но тот увернулся и убежал. Терьер испугался и бросил ногу, а коричневая дворняга кинулась через улицу, волоча за собой остатки конечности.

— Я отниму у него руку! А ты давай за ногой! — закричал Дьявол Джон, догоняя датского дога.

— А как же кисть? — крикнул ему Кройд, пиная еще одну собаку, прибежавшую неизвестно откуда.

Ответ Дарлингфута соответствовал ситуации, был короток и описывал крайне маловероятные анатомические особенности всех участников. Кройд припустил за коричневой собакой.

Когда он добежал до угла, за которым скрылась дворняжка, послышался пронзительный визг. Повернув на соседнюю улицу, он увидел пса, который, лежа на спине, отбивался от наседающего на него сверху птеродактиля. Помятая конечность валялась рядом. Кройд бросился вперед.

— Спасибо тебе, Малыш. Я теперь твой должник, — пропыхтел Кройд, подбегая к ноге. Поколебавшись, он вынул носовой платок, обернул им руку и подобрал конечность, стараясь не держать ее против ветра.

Вдруг птеродактиль исчез, а на его месте появился голый мальчик на вид лет тринадцати от роду. У него были светлые глаза, нестриженые русые волосы и маленькая родинка на лбу.

— Для вас и старался, — отозвался он. — Ну и воняет она, однако.

— Да уж, — сказал Кройд. — Прости, но я пойду, попробую собрать то, что осталось.

Он развернулся и двинулся назад, туда, откуда пришел. За его спиной послышались быстрые шаги.

— Зачем она вам? — спросил мальчик.

— Ну, это длинная, запутанная и скучная история. Тебе ее знать ни к чему, — ответил Кройд.

— Да ладно, бросьте. Расскажите!

— У меня нет времени. Я спешу.

— Вы опять будете драться с Дьяволом Джоном?

— Я не собираюсь драться. Надеюсь, мы сумеем договориться по-хорошему, не прибегая к насилию.

— А в чем теперь ваша сила, если вы будете драться?

Кройд дошел до угла, повернул на разделительную полосу. Вокруг бренных останков крутилась еще одна собака. Дьявола Джона нигде не было.

— Черт побери! — крикнул он. — Ну-ка, пошла отсюда!

Собака содрала с хитинового щитка лоскут шерстистой ткани, не обратив на Кройда никакого внимания. Кройд заметил, что с оторванного куска покровов капала бесцветная жидкость. Потом он понял, что эти выделения сочатся из дыхательных отверстий на тораксе, и от этого сами останки стали какими-то влажными.

— Пошла отсюда! — повторил он.

Собака зарычала, но потом вдруг поджала хвост и заскулила. Из-за спины Кройда к ней приближался прыжками тираннозавр метрового роста, издавая угрожающий шип. Собака испугалась и убежала. Через мгновение на месте ящера стоял Малыш.

— Она убежала с тем куском, — сказал мальчик.

Кройд повторил выражение Дарлингфута, бросив спасенную ногу рядом с туловищем. Он вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный мешок для мусора и развернул его.

— Малыш, если хочешь мне помочь, подержи мешок, а я засуну туда то, что осталось.

— Ладно. Ну у вас и работенка!

— Не говори. Неприятное занятие.

— Зачем же вы это делаете?

— Такова уж наша взрослая доля.

— Что вы имеете в виду?

— К старости все больше времени уходит на исправление собственных ошибок.

Раздался тяжелый топот, сверху упала тень, и откуда-то спрыгнул Дьявол Джон.

— Проклятый пес удрал, — объявил он. — Нога у тебя?

— Да, — ответил Кройд. — В мешке.

— Пластиковый мешок — это ты хорошо придумал. А кто этот голый мальчик?

— Ты что, не знаешь Малыша-Динозавра? — удивился Кройд. — Я думал, он со всеми знаком. Он — тот птеродактиль, который за тобой летал.

— Зачем это?

— Я люблю быть в гуще событий, — сказал Малыш.

— Слушай, а почему ты не в школе? — спросил Кройд.

— Да пошла она.

— Послушай меня. Я вот ушел из школы в девятом классе, так и не доучившись, И до сих пор об этом жалею.

— Почему? Разве вы плохо живете?

— Ну, я не знаю многих полезных вещей. Лучше бы я их в свое время выучил.

— Каких, например?

— Ну... Скажем, алгебра. Я никогда не изучал алгебру.

— И что хорошего в этой долбаной алгебре?

— Я этого не знаю и никогда не узнаю, я же ее не изучал. Но иногда смотришь на людей на улице и думаешь: да, они-то уж наверняка знают алгебру, и от этого появляется какое-то чувство неполноценности.

— А я вот тоже не знаю алгебры и не чувствую никакой дурацкой неполноценности.

— Потом почувствуешь, — сказал Кройд. Тут Малыш заметил, что Кройд как-то странно на него смотрит.

— Немедленно возвращайся в школу, — сказал ему Кройд, — и протирай штаны на занятиях, пока они не кончатся, а вечером сделай домашнее задание. И делай это с удовольствием.

— Ладно, мне надо лететь, — сказал Малыш и превратился в птеродактиля, потом несколько раз подпрыгнул и поднялся в воздух.

— По дороге найди во что одеться! — крикнул Кройд ему вслед.

— Что это за чертовщина здесь происходит?

Кройд обернулся и увидал полицейского в форме, только что перешедшего улицу.

— Пойди поцелуй себя в задницу, — огрызнулся Кройд.

Тот расстегнул кобуру.

— Стоп! Ты это прекрати, — сказал ему Кройд. — Застегни ее. Забудь, что ты нас видел, и иди патрулируй другую улицу.

Дьявол Джон вытаращил глаза, когда полицейский сделал, как ему велел Кройд.

— Как ты это делаешь? — спросил он.

— В этом теперь моя сила.

— Тогда ты можешь меня заставить просто подарить тебе это тело, ведь так?

Кройд встряхнул мешок и перевязал его сверху. Закончив с этим, он кивнул:

— Верно. Рано или поздно оно все равно будет у меня. Но я не хотел бы тебя обманывать — все-таки это ты его украл. Я предлагаю тебе честную сделку.

— Семь кусков?

— Шесть.

— Ты говорил семь.

— Да, но теперь там кое-чего не хватает.

— Сам виноват. Я-то тут при чем! Это ты мне зубы заговорил.

— Не надо было бросать его на землю, на съедение собакам.

— Да, но я же не знал... Смотри, там, на углу, есть закусочная с баром.

— Да, правда.

— Не возражаешь, если мы все обсудим за ленчем и стаканчиком пива?

— Когда ты это сказал, я обнаружил, что у меня зверский аппетит.

Они выбрали столик у окна, а мешок положили на свободный стул. Пока Дьявол Джон заказывал пиво, Кройд посетил туалет и несколько раз вымыл руки. Вернувшись, он заказал себе полдюжины сандвичей. Дарлингфут последовал его примеру.

— На кого ты работаешь? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Кройд. — Я получил этот заказ через третье лицо.

— Что-то уж больно сложно. Интересно, зачем оно им всем понадобилось?

— Черт его знает. Надеюсь, они заплатят за то, что здесь осталось.

— Вот поэтому я и иду на эту сделку. Мне почему-то кажется, что мои заказчики хотели бы получить его в более приличном виде. Могут продинамить меня с деньгами. Лучше синица в руке — знаешь такую поговорку? Я им не особенно доверяю. Проходимцы.

— Скажи, были у него какие-нибудь вещи?

— Нет, никаких.

Когда принесли сандвичи, оба принялись за еду. Через некоторое время Дарлингфут взглянул на мешок и заметил:

— По-моему, он стал больше. Кройд тоже посмотрел на мешок.

— Просто немного растрясся, — сказал он. Они доели, а потом заказали еще по пиву.

— Да нет, черт возьми! Он растет! — настаивал Дарлингфут.

Кройд снова взглянул на мешок. Он действительно набухал прямо на глазах.

— Да, ты прав, — признал он. — Это, наверное, газы, которые выделяются при... э-э... разложении.

Он хотел было ткнуть в мешок пальцем, но, поразмыслив, убрал руку.

— Так сколько ты за него даешь? Семь кусков?

— Думаю, шести будет достаточно — учитывая его состояние.

— Но они ведь знали, чего просили. Известно же, что с мертвецами происходят такого рода вещи.

— Да, но не до такой же степени. Признай, он у тебя изрядно попрыгал.

— Это верно, но обычный покойник сохранился бы лучше. Откуда я знал, что этому парню нужно особое обхождение?

— Достаточно было посмотреть на него — он же маленький и хрупкий.

— Когда я его схватил, он мне показался довольно прочным. Может, сойдемся на шести с половиной?

— Ну, не знаю...

Мешок распух настолько, что уже привлекал внимание других посетителей. Они допили свое пиво.

— Еще по одной?

— Почему бы и нет?

— Официант!

Официант, убиравший посуду с соседнего освободившегося столика, обернулся к ним с горой грязных тарелок в руках.

— Что вам угод... — начал было он, и в этот момент лезвие ножа, торчащее из охапки у него в руках, скользнуло по раздувшемуся мешку. — Боже мой!

Раздалось шипение выходящего газа — смеси миазмов канализации и вони на скотобойне. Этот тошнотворный запах распространялся по помещению так быстро, словно произошла авария на заводе по производству отравляющих веществ.

— Извините, — сказал официант и поспешно удалился.

Через несколько мгновений люди за другими столиками тоже стали задыхаться.

— Сделай что-нибудь, Кройд! Примени свой гипноз! — зашептал Дьявол Джон. — Скорее!

— Не знаю, справлюсь ли я с целой толпой...

— Давай, попробуй!

Кройд сосредоточился, мысленно обращаясь сразу ко всем присутствующим:

Произойти маленькая неприятность. Ничего особенного. Забудьте об этом. Ничем таким здесь не пахнет. Продолжайте есть и больше сюда не смотрите. Не обращайте на нас внимания. Здесь не на что смотреть. Никакого запаха нет.

Посетители отвернулись и снова принялись за еду и разговоры.

— Получилось! — пробормотал Дьявол Джон странным голосом.

Кройд повернулся к нему и увидел, что тот зажимает нос.

— Ты что-то пролил?

— Нет.

— Ну и ну! Слышишь, капает? Дарлингфут посмотрел на мешок, потом наклонился и заглянул под стол.

— Вот черт! — сказал он. — Газ оттуда уже вышел. Оно теперь вытекает через дырку, которую сделал этот парень. Слушай, сделай так, чтобы я тоже не чувствовал запаха, а?

Кройд закрыл глаза и стиснул зубы.

— Уже лучше, — услышал он вскоре, когда Дарлингфут показался из-под стола и поправил мешок на стуле так, чтобы из него не текло. При этом раздалось какое-то хлюпанье и бульканье.

Кройд посмотрел на пол и обнаружил здоровенную лужу, напоминающую разлитый суп. Он поперхнулся и отвел взгляд.

— Ну, Кройд, что ты теперь будешь делать? Жижу оставишь, а остальное возьмешь? Или как?

— Думаю, я обязан забрать все, что удастся. Дьявол Джон ухмыльнулся и приподнял бровь.

— Ладно, — сказал он, — дашь мне шесть с половиной, и я помогу тебе собрать все это и унести.

— Договорились.

— Теперь, если сможешь, сделай так, чтобы меня не заметили люди на кухне.

— Попробую. Что ты хочешь делать?

— Положись на меня.

Дарлингфут встал, передал горловину мешка Крой-ду и проковылял за стойку. Он отлучился всего на несколько минут, а когда вернулся, обе руки у него были заняты.

Он открыл большую банку для солений и поставил ее на пол рядом со стулом.

— Теперь наклони мешок так, чтобы дырка была прямо над байкой, — сказал он, — а я приподниму его снизу. Мы все перельем сюда.

Кройд повиновался; когда струйка иссякла, банка наполнилась больше чем наполовину.

— А дальше что? — спросил он, закрывая крышку. Дарлингфут достал салфетку из пачки, которую принес, и открыл упаковку небольших пакетов.

— Пакеты для объедков — посетители носят любимым собачкам, — сказал он. — Я соберу в них все твердое с пола.

— А потом?

— А еще я принес губку, — объяснил он, наклоняясь к луже. — Ею можно запросто собрать все, что осталось.

— Можно побыстрее? — попросил Кройд. — Собственное-то обоняние я не могу заговорить.

— Быстрее я не могу. Открой банку, а? Я выжму туда салфетку.

Когда остатки трупа собрали в банку для солений и девять пакетов, Дарлингфут расширил разрез, окончательно разорвав мешок, и достал оставшиеся там хитиновые пластины. Банку он засунул внутрь хитинового панциря и запихал все это в новый мешок, побросав сверху более мелкие остатки наружного скелета. Сверху он положил голову и конечности. Потом он пристроил туда же пакеты и губку.

Кройд тем временем встал со стула.

— Извини, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

— Я с тобой. Надо немного отмыться. Под шум льющейся воды Дьявол Джон неожиданно заявил:

— Раз уж мы так славно справились с упаковкой, я хочу тебя кое о чем попросить.

— О чем же? — поинтересовался Кройд, в очередной раз намыливая руки.

— Знаешь, мне все-таки неловко перед моими заказчиками.

Кройд пожал плечами:

— Ты же не можешь отдать его сразу и мне, и им.

— А почему бы и нет?

— Каким образом?

— Когда ты меня догнал, я уже был почти на месте. Предположим, мы идем туда, где я с ними забил стрелку, — в маленький парк рядом с Клойстерсом, — и я вешаю им лапшу на уши насчет того, что собаки разорвали тело на части и все унесли. Ты их заставляешь в это поверить, а потом забыть, что я был не один. Вот так, и я им больше ничего не должен.

— Ладно, я тебе помогу, — согласился Кройд, умывая лицо. — Ты говоришь «они». Сколько их будет?

— Всего один или двое. Парня, который меня нанял, зовут Матиас, и с ним был еще какой-то рыжий тип. Он все рассказывал мне о масонах, пока его друг не заткнул ему рот...

— Забавно, — сказал Кройд. — Я сегодня утром повстречал одного Матиаса. Он полицейский. Был переодет в штатское. А кто, интересно, этот рыжий? По-моему, он может быть и тузом, и джокером.

— Наверное. Если у него и есть особые способности, мне он их не демонстрировал. Кройд вытер лицо.

— Что-то мне все это не нравится, — сказал он. — Видишь ли, этот Матиас — туз. Имена могли просто совпасть, да и я управлял тем типом при помощи гипноза. Только не люблю я иметь дело сразу с несколькими тузами. Можно нарваться на кого-нибудь, кто блокирует твои способности. Эта секта... масоны ведь могут быть группой тузов, как ты думаешь?

— Не знаю. Тот рыжий парень приглашал меня на их собрание, но я сказал, что не люблю пустых разговоров: мол, либо договоримся сейчас же, либо забудем об этом. Так что они дали мне аванс прямо там. Только то, как этот рыжий разговаривал, не слишком мне понравилось.

Кройд нахмурился:

— Может, забудем о них?

— У меня есть правило: если заключил сделку, сделай так, чтобы потом на тебе это не висело, — сказал Дарлингфут. — Может, ты вначале только на них посмотришь, пока я буду разговаривать, а уж потом решишь?

— Ладно, посмотрим... Я же тебе уже обещал. Ты помнишь еще что-нибудь из того, что они говорили? Что-нибудь о масонах, тузах, трупе — ну, о чем угодно?

— Да нет... А что такое феромоны?

— Феромоны? Это гормоны, которые распространяются по воздуху. Такие вещества — они могут влиять на людей. Мне про это как-то раз рассказывал Тахион. У меня был один знакомый джокер — так если сядешь в кафе с ним рядом, все, что ты ешь, отдает бананом. Тахи сказал: это из-за феромонов. А что ты про них слышал?

— Точно не знаю. Когда я ним подошел, тот рыжий парень сказал что-то о своей жене и употребил это слово. Больше ничего.

— Это все, что ты от них слышал?

— Все.

— Ладно. — Кройд скомкал бумажную салфетку, которой вытирался, и бросил ее в мусорное ведро. — Пошли.

Когда они вернулись за стол, Кройд отсчитал деньги и вручил своему спутнику.

— Вот. Должен сказать, ты их заработал. Кройд посмотрел на разбросанные салфетки, грязный пол, мокрый пустой мешок.

Что нам делать со всей этой грязью?

Дарлингфут пожал плечами.

— Оставь это официантам, — сказал он. — Они к такому привычные. Только оставь им хорошие чаевые.

Кройд несколько поотстал, когда они вошли в парк. Там на скамейке уже сидели два человека, и даже на расстоянии было заметно, что у одного из них рыжие волосы.

— Ну что? — спросил Дьявол Джон.

— Я попробую, — сказал Кройд. — Сделаем вид, что мы незнакомы. Я пойду дальше, а ты иди объясняйся с ними. Через минуту поверну назад и пойду через парк. Я займусь ими, когда подойду поближе. Будь начеку. Если на этот раз гипноз не подействует, придется прибегнуть к другим средствам.

— Понятно. Договорились.

Кройд замедлил шаг, пропустив Дарлингфута вперед. Тот пересек улицу, вошел в парк и по аллее, посыпанной гравием, направился к скамейке. Кройд дошел до угла, неторопливо перешел дорогу и повернул в обратном направлении.

Скоро он уже мог различить громкие спорящие голоса. Он свернул в аллею, по которой только что прошел Дарлингфут, и не спеша двинулся в сторону скамейки с мешком под мышкой.

— ...Кусок дерьма! — услышал он голос Матиаса.

Тот взглянул в его сторону, и Кройд действительно узнал в нем полисмена, с которым разговаривал в морге. На лице Матиаса не было никаких признаков того, что он тоже вспомнил Кройда, но, как он уже знал, у того был талант распознавать тузов. Значит...

— Господа, — сказал он, стараясь внушить собеседникам свои мысли, — все, что сказал вам Джон Дарлингфут по прозвищу Дьявол, — правда. Труп разорвали собаки. Он не смог вам его принести. Вам придется примириться с этим. Вы забудете, что видели меня, как только...

Тут он заметил, как Дарлингфут повернул голову, увидев что-то у него за спиной. Кройд обернулся.

К ним приближалась некрасивая молодая женщина с азиатскими чертами лица. Руки она держала в карманах пальто и подняла воротник, спасаясь от холодного ветра. А ветер...

Ветер изменил направление и дул теперь прямо ему в лицо.

Что-то в этой даме...

Кройд все смотрел на нее. Как он мог подумать, что она некрасива? Наверное, из-за освещения. Она была так прекрасна, что захватывало дух. Он ужасно захотел, чтобы она ему улыбнулась. Захотелось ее обнять, без устали ласкать ее тело. Хотелось играть ее волосами, целовать ее и любить. Она была самой великолепной женщиной из всех, на кого когда-нибудь падал его взор.

Он услышал, как Дьявол Джон негромко присвистнул.

— Ты только посмотри на нее!

— Просто не отвести глаз, — ответил он.

Кройд растянул губы в широкой улыбке, и она улыбнулась ему в ответ. Ему хотелось задушить ее в объятиях, но он вымолвил только:

— Хелло.

— Это моя жена, Ким Той, — донеслись до него слова рыжего мужчины.

Ким Той! Само ее имя звучало как музыка...

— Я сделаю для вас все, что захотите, — услышал он слова Дьявола Джона, обращенные к ней. — Вы такая чудесная, просто больно на вас смотреть.

Она засмеялась.

— Как это мило с вашей стороны, — промолвила она. — Мне ничего не надо. Не сейчас. Может быть, как-нибудь потом я что-нибудь придумаю. Вы его получили? — спросила она мужа.

— Нет, его съели собаки, — ответил тот. Дама вздернула подбородок и недоуменно подняла брови.

— Какая печальная участь, — проговорила она. — А откуда вы знаете?

— Нам рассказали вот эти господа.

— Да? — переспросила она. — Это правда? Вы им так сказали?

Дьявол Джон кивнул.

— Мы так сказали, — признался Кройд. — Но...

— А мешок, который вы бросили, когда увидели меня, — сказала она, — что в нем? Откройте его, пожалуйста, я хочу посмотреть.

— С удовольствием, — сказал Кройд.

— Мы сделаем все, чего ни пожелаете, — согласился Дьявол Джон.

Оба они опустились перед ней на колени и некоторое время от волнения никак не могли развязать тесемку на горловине мешка.

Кройд, воспользовавшись случаем, хотел было поцеловать ей ножку, но потом вспомнил: она просила дать ей посмотреть, что в мешке. Может статься, в награду за это она позволит ему не один поцелуй, и...

Как только он развязал мешок, их окутало облако смрадных испарений. Ким Той в ужасе отпрянула назад. Когда Кройд почувствовал приступ тошноты, он понял, что женщина больше не кажется ему красивой, что она ничуть не более желанна, чем сотня других женщин, встреченных сегодня на улице. Краем глаза он увидел, как поднимается с колен Дьявол Джон, осознал, в каком дурацком положении находился он сам, и в тот же момент нашел объяснение происходящему.

Когда запах немного ослаб, волна очарования, исходившая от Ким Той, опять настигла его. Кройд сжал зубы, снова наклонился над мешком и сделал глубокий вдох.

Ее красота сразу померкла, и он смог использовать свою силу.

Так вот, я уже говорил, что тела больше нет. Его разорвали собаки. Дьявол Джон старался как мог, но не уберег его. А теперь нам надо идти. Забудьте, что я здесь был.

Пошли! — сказал он Дарлингфуту, когда тот наконец встал на ноги.

Дьявол Джон покачал головой.

— Я не могу расстаться с этой девушкой, Кройд, — ответил он. — Она меня просила...

Кройд подвинул открытый мешок поближе к его лицу. Глаза Дарлингфута расширились. Потрясенный, он покачал головой.

— Пошли! — повторил Кройд, взвалил мешок на плечо и бросился бежать.

Дьявол Джон одним гигантским скачком обогнал его сразу на десять футов.

— Вот это чудеса, Кройд! Ничего не понимаю, — признался он, когда они были уже на другой стороне улицы.

— Вот ты и узнал, как действуют феромоны, — сказал ему Кройд.



Небо снова затянуло тучами, и Кройд шел, подгоняемый порывами холодного ветра со снегом. Он расстался с Дарлингфутом у дверей очередного бара и пошел пешком в сторону центра. Поймать такси ему никак не удавалось — их нигде не было видно. Ехать с такой ношей в автобусе или метро он тоже не решался из-за толкотни и давки.

Когда он прошел еще несколько кварталов, снегопад усилился, а порывистый ветер крутил целые вихри снежных хлопьев и гонял их между домами. Автомобили на улице зажгли фары, и Кройд понял, что в такую пургу он ни за что не увидит такси, даже если машина проедет у него перед носом. Ругаясь сквозь зубы, он тащился дальше в поисках какой-нибудь забегаловки или ресторана, где можно было бы выпить кофе и переждать метель или вызвать такси по телефону. Однако по пути ему попадались только офисы.

Через некоторое время пошел снег с градом. Кройд прикрыл рукой глаза. Холода-то он не боялся, но град — это вещь посерьезнее. Он нырнул в первый попавшийся проход — он вел в какой-то двор — и вздохнул, расправив плечи, когда напор ветра ослаб.

Здесь было потише. Снег слабо кружился в воздухе. Он смахнул его с волос, отряхнул пиджак и потопал ногами. Потом осмотрелся. Слева, в нескольких шагах позади него, он увидел укромный уголок перед дверью, куда вело несколько ступеней. Он направился туда, думая переждать непогоду.

Кройд занес было ногу, чтобы подняться по ступенькам крыльца, но увидел, что в одном из углов прямоугольной площадки перед закрытой железной дверью кто-то уже сидит. Это оказалась женщина, одетая в какой-то мешковатый балахон, с бледным лицом и нечесаными волосами. Она сидела между двумя хозяйственными сумками и смотрела в его сторону отсутствующим взглядом.

— Ну Глэдис и сказала Марти: я, говорит, знаю, ты встречал эту официантку у Джексона... — бормотала женщина.

— Прошу прощения, — сказал Кройд. — Вы не против, если я к вам присоединюсь? Там такой град...

— ...Я ведь ей говорила, что она может забеременеть снова, еще не кончив кормить грудью, а она только смеялась надо мной...

Кройд пожал плечами и прошел в противоположный угол.

— Она так расстроилась, когда поняла, что снова на сносях, — бубнила женщина, — а тут Марти с этой официанткой...

Кройд помнил, какой нервный срыв был у его матери после смерти отца, и в его душе шевельнулось сострадание к этой слабоумной старухе. Интересно, подумал он, может ли его сила, его новоприобретенная способность подчинять волю других людей помочь таким, как она? Все равно ему придется провести тут некоторое время... А может быть...

— Послушайте, — сказал он женщине, стараясь мыслить простыми и точными образами. — То, о чем вы думаете, давно прошло, его нет. Вернитесь к действительности. Вы сидите перед железной дверью и смотрите на снег...

— Ах ты, скотина! — завизжала женщина, лицо ее налилось кровью, а руки потянулись к сумке. — Не хочу я ничего знать! Не хочу здесь сидеть и пялиться на снег! Не хочу!

Она открыла сумку, и прямо на глазах у Кройда оттуда возникло что-то темное, полетело к нему, затмило все поле зрения, раздирая его на части, кружа в безумном хороводе...

Женщина, оставшись на площадке перед дверью одна, застегнула сумку, посмотрела на падающий снег и снова забормотала:

— ...Так я ей и говорю: мужчины — народ ненадежный, особенно в денежных делах. Иногда приходится искать на них управу — тут уж ничего не попишешь. Вот этот приятный молодой человек из юридической консультации объяснит тебе, что надо делать. А потом Чарли, который работал в пиццерии...

Кройд почувствовал головную боль — непривычное для него ощущение. У него никогда не бывало похмелья, потому что организм слишком быстро усваивал алкоголь, но он представлял себе похмелье именно так. Потом он почувствовал, что у него замерзла спина, ноги, ягодицы и тыльная сторона рук: он лежал на чем-то мокром и холодном. Наконец он решился открыть глаза.

Небо между домами было темно-синим, без единого облачка, и на нем уже зажглись первые, самые яркие звезды. А ведь до этого шел снег. И был день, а не вечер. Он сел. Что с ним было в течение этих нескольких часов?

Он увидел мусорный бак. Рядом валялись пустые бутылки из-под вина и виски. Это тоже был двор, но...

Это был другой двор. Дома были пониже и там отсутствовал мусорный бак, а самое главное — он не видел двери, у которой они сидели со старухой.

Он помассировал себе виски и почувствовал, что немного согрелся. Старуха... Что это была за чертовщина — то темное, чем она его достала, когда он пытался ей помочь? Она вытащила это из сумки...

Господи, а где его мешок? Сильно волнуясь, он принялся шарить вокруг в поисках тщательно упакованных останков несчастного безымянного существа. Потом он понял, что свой порванный и вывернутый наизнанку мешок он все еще сжимает в правой руке.

Кройд вскочил на ноги и оглядел окрестности, освещаемые лишь тусклым светом далекого фонаря. Пакеты были разбросаны вокруг. Он сразу посчитал их. Правильно, девять. Потом он увидел и конечности, голову и хитиновый панцирь, правда, он был разломан на четыре части, а голова как-то неестественно блестела — вероятно, от сырости. А банка? Где же банка? Может быть, труп был нужен кому-то как раз из-за этой жидкости. А если банка разбилась...

Кройд радостно вскрикнул, когда увидел, что банка стоит в тени у стены дома слева от него. Верх у нее был отбит. Он бросился к ней и успокоился, когда по запаху понял, что в ней не дождевая вода.

Он подобрал пакеты, которые оказались почему-то совершенно сухими, и положил их на выступ подвального окна с решеткой. Рядом он сложил в кучку остатки хитинового скелета. Отыскав ноги, он увидел, что обе они сломаны, но решил, что так даже легче их упаковать. Потом посмотрел на банку для солений с отбитым верхом и улыбнулся. Все очень просто. Ответ был прямо перед глазами — благодаря стараниям пьянчуг, населявших окрестные трущобы.

Кройд набрал несколько пустых бутылок, поставил их рядом с банкой и отвинтил пробки. Потом он осторожно перелил в них темную жидкость из банки.

У него получилось восемь бутылок разного калибра, которые он тоже поставил на оконный выступ рядом с горкой хитиновых обломков. Похоже, с каждой перетасовкой останков от бедного парня оставалось все меньше. А может быть, так казалось из-за того, что теперь он был уложен более компактно. Чтобы точно узнать, в чем тут дело, надо было учить в школе алгебру.

Кройд открыл крышку мусорного бака. Найдя там длинные нити рождественских гирлянд, он заулыбался. Несколько гирлянд он вытащил и сунул в боковой карман. Потом снова нагнулся. Если в помойке были гирлянды, значит...

Тут он услышал позади торопливые шаги. Кройд оглянулся, на всякий случай сжав кулаки, но рядом никого не было. Потом он увидел, как у его карниза на секунду остановился какой-то коротышка в одежде, висевшей на нем, как на вешалке, и схватил бутылку побольше и два пакета. Он побежал в дальний конец двора, где маячило еще несколько оборванцев.

— Эй ты! — закричал ему Кройд. — А ну стой! — Он попробовал ему это мысленно внушить, но тот был уже слишком далеко.

В ответ он услышал только хохот и крик:

— Ну, ребята, сегодня мы попируем!

Тяжело вздохнув, Кройд достал из помойки кипу красной и зеленой праздничной оберточной бумаги и пошел к подвальному окну, чтобы заново упаковать то, что осталось.

С ярким свертком под мышкой он прошел еще несколько кварталов и, пройдя мимо бара под названием «Блиндаж», понял, что он в районе Гринвич-Виллидж. Он нахмурился, но потом увидел такси и поднял руку. Машина остановилась. Теперь все было в порядке. Даже голова перестала болеть.

Джуб поднял голову и увидел Кройда, который весело ему улыбался.

— Ну как... Как все прошло? — спросил он.

— Задание выполнено, — ответил Кройд и вручил ему ключ.

— Ты справился? В новостях было что-то про Дарлингфута...

— Я справился.

— А его вещи?

— Никаких вещей у него не было.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Ничего, кроме него самого. Он в ванне.

— Что?

— Все в порядке — я закрыл сток.

— Это что, шутка?

— Машина, на которой я ехал обратно, попала в аварию, и часть бутылок разбилась. Поэтому будь осторожен, когда станешь распаковывать — там могут быть осколки.

— Какие еще бутылки?

— Он — как бы это сказать? — немного растерялся по дороге. Но все, что осталось, я доставил в целости.

— Что значит «осталось»?

— Ну, то, что сохранилось. Просто он развалился и немного потек. Я завернул все в разноцветную бумагу и перевязал красной ленточкой. Все правильно?

— Прекрасно, Кройд. Похоже, ты сделал все, что мог,

Джуб передал ему конверт с деньгами.

— Пойдем пообедаем в «Козырных тузах». Я плачу, — сказал ему Кройд. — Вот только помоюсь сначала и переоденусь.

— Нет, спасибо, мне нужно... нужно заняться делами.

— Если пойдешь в эту квартиру, возьми какой-нибудь дезодорант.

— Хорошо. Тебе, наверное, трудно пришлось?

— Да нет, дельце было просто конфетка.

Кройд направился домой, посвистывая и сунув руки в карманы. Джуб задумчиво смотрел на ключ. В это время вдалеке раздался бой часов.




▼▼▼


КОНЦЕРТ ДЛЯ СЕРОТОНИНА С ХОРОМ СИРЕН


ГЛАВА 1


▼▼▼


Сидя в заведении итальянца Вито, в самой темной из длинного — вдоль всей стены — ряда отдельных кабинок, он коротал время, поглощая очередную порцию лингвини. Местечко, выбранное для трапезы, представлялось ему достаточно укромным; лишь наметанный взгляд завсегдатая мог подметить необычное оживление среди официантов, бьющихся об заклад, какая по счету порция — а едок уплетал уже седьмую — станет последней. Горка на тарелке таяла со сказочной быстротой, столь же споро понижался и уровень вина в оплетенной бутыли, и, когда в зал ввалился широченный, словно трехдверный шкаф, верзила, того и другого оставалось ровно на донышке. Покачивая увесистыми гирями кулаков, пришелец неторопливо прошелся вдоль ряда кабинок и остановился вплотную к столику, не сводя с едока пристального взгляда налитых кровью глаз.

Шкаф молча пялился на сидящего за столиком, пока тот не обратил на здоровяка вопрошающий взгляд — из-под темных напомаженных непослушных вихров блеснули черные зеркальные линзы.

— Ты, что ли, тот самый, кого я ищу? — прорезался у шкафа сиплый бас.

— Вполне может статься, — откладывая вилку в сторону, отозвался обладатель зеркальных очков. — Если речь о деньгах и определенных специальных навыках.

Верзила неожиданно расплылся в улыбке. Затем поднял и уронил правую гирю — угол столика с треском надломился и рухнул, увлекая за собой останки изодранной скатерти. Хотя обедающий и отпрянул, тарелка с пестрыми следами итальянской кухни полетела ему на одежду. Зеркальные очки съехали набок, открыв свету выпуклые и ярко мерцающие фасеточные глаза.

— Туше! — объявил он негромко, но отчетливо, взметнув вытянутые пальцы ко второму гиреподобному придатку.

— Сукин сын! — взревел гигант, отдернув руку. — Чего жжешься, твою мать?

— А чего хулиганишь? — парировал собеседник. — Благодари бога, что не изжарил тебя целиком! Безобразие! Пришел, нагрубил. Зачем хороший столик сломал?

— Так, значит, это не ты, что ли, нанимаешь тузов гребаных? В гробу тогда я тебя видал!

— Нет, не я. Я решил было, что вербовщик ты — судя по замашкам;

— Чтоб ты сдох, ублюдок пучеглазый! Собеседник мигом вернул очки на место.

— И в самом деле, что за наказание, — возвестил он ядовито, — лицезреть такую ослиную задницу, как ты, двести шестнадцать раз кряду!

— Я покажу тебе сейчас ослиную задницу! — снова заревел гигант, вздымая увесистый кулак.

— Поосторожнее! — объявил очкастый. Меж его расставленных ладоней внезапно разразился настоящий электрический ураган.

Верзила в ужасе отшатнулся. Очкарик расслабился и лениво опустил руки.

— Когда б не соус на одежде, все это могло быть даже забавным, — сказал он чуть погодя. — Присаживайся, что ли. Будем ждать вместе.

— Забавным? Что именно?

— Ну, ты пока пораскинь мозгами, поразмысли, а я схожу приведу себя в порядок. — Уже поднявшись, он добавил: — Меня, кстати, зовут Кройд.

— Кройд Кренсон?

— Точно. А ты, полагаю, Дробила?

— Угадал. А все же что ты забавного здесь нашел?

— Да я имел в виду один старый анекдот — про двух парней, которые принимают друг дружку за кого-то еще, — примирительно ответил Кройд. — Не слыхал разве?

Дробила сдвинул на несколько мгновений мохнатые брови, затем губы его сложились в неуверенную улыбку, а из пасти вырвался сиплый отрывистый смех, весьма схожий с собачьим кашлем.

— Действительно, чертовски забавно! — выдавил он и зашелся снова.

Продолжая шумно радоваться жизни, верзила рухнул на скамью. Кройд тем временем отправился приводить в порядок свой гардероб. Примчавшийся на шум официант маленько прибрался в кабинке и принял у Дробилы заказ — большой кувшин пива. Спустя минуту в зале появился, выйдя из кухни, хмурый тип в черном. Он постоял посреди, засунул пальцы обеих рук за пояс, меланхолически жуя зубочистку и покачиваясь на носках, затем неторопливо приблизился.

— Что-то мне фото твое вроде бы знакомо, — буркнул он, заходя в кабинку по-хозяйски, без приглашения.

— Дробила, — осклабился здоровяк, приподняв над столом чугунный кулак.

— Крис Мазучелли. Да, слыхал я кое-что о тебе. Говорят, стены пробиваешь этими своими кувалдами.

— Запросто, твою мать! — радостно закивал гигант.

Губы Мазучелли, продолжая плотно сжимать зубочистку, сложились в некое бесцветное подобие улыбки; он уселся на место Кройда.

— А про меня слыхал что-нибудь? — поинтересовался итальянец.

— Да, чтоб мне с места не сойти! — кивнул верзила. — Тебя среди своих кличут Пауком.

— Верно. Думаю, прослышал и о моих неприятностях? Из-за которых я и вербую особенных парней?

— Если тебе нужны настоящие гребаные потрошители, то я в самый раз, — заверил Дробила. — Черепушки крошить приходилось.

— Звонишь красиво, — заметил Мазучелли и сунул руку в карман. На стол шлепнулся пухлый конверт. — Это задаток.

Дробила открыл конверт, медленно и неуверенно — шевеля губами — пересчитал купюры. Закончив непривычно тяжкий труд — или же только сделав вид, что закончил, — объявил:

— Все правильно, чтоб мне сдохнуть! А теперь?..

— Там, в конверте, адресок. Придешь сегодня к

восьми, получишь распоряжения. Не опаздывай. Договорились?

— Можешь на меня положиться. — Дробила поднялся, схватил со стола кувшин с пивом, осушил в несколько глотков и звучно рыгнул.

— А кто тут еще был с тобой — какой-нибудь новичок, салага?

— Нет, дьявол его раздери! Наш, один из лучших, — ответил Дробила. — Кройд Кренсон. Парень, каких лучше не задирать, но зато с большим чувством юмора.

Мазучелли вяло кивнул:

— Желаю приятно провести время! Дробила ответил энергичным взмахом ручищи, еще разок рыгнул на прощание и отчалил.



Обнаружив по возвращении из уборной на своем месте постороннего, Кройд промешкал лишь мгновение, не более. Подойдя к столику, воздел два пальца в шутовском салюте и представился:

— Меня зовут Кройд. А ты, наверное, тот самый Паук, что спешно вербует рекрутов?

Мазучелли окинул Кройда пристальным немигающим взглядом; его внимание привлекло влажное пятно на брюках.

— Никак с нами что-то случилось? — спросил итальянец бесцветным голосом.

— Да нет, ничего, просто по пути в сортир оценил прелести итальянской кухни, — ответил Кройд. — Так это ты ищешь таланты или нет?

— А чем особенным можешь похвастать?

Кройд дотянулся до абажура на соседнем столике и неспешно, без суеты выкрутил из него лампочку. Вытянул руку над столом — лампа засветилась, сперва как бы нехотя, затем ослепительно, наконец коротко вспыхнула и погасла, уже навсегда.

— Оп-ля! — прокомментировал Кройд. — Немного переборщил с напряжением.

— Такое удовольствие в магазине обойдется мне в полтора бакса, — заметил Мазучелли. — И купить можно на каждом углу. Фонарик называется — может, слыхал?

— Да включи же свое воображение! — слегка обиделся Кройд. — Я могу точно так же разделаться с любой системой сигнализации, с компьютерами, телефонами. Стоит ли уж говорить о простых рукопожатиях? Но если это тебя не интересует, извини — голодная смерть пока мне не грозит.

И он решительно поднялся с места.

— Да садись же, садись! — спохватился Мазучелли. — А мне еще говорили, что у тебя потрясающее чувство юмора. Вот я и пошутил. Мне по душе твой талант, думаю, применение ему найти — раз плюнуть. И мне действительно срочно нужны парни вроде тебя.

— Никак с нами что-то случилось? — поинтересовался Кройд, усаживаясь на скамью, еще недавно занятую Дробилой. Заметив, что собеседник нахмурился, Кройд широко ухмыльнулся. — Шутка такая, — пояснил он. — Один — один. И какая же предстоит работенка?

— Кренсон, — объявил итальянец. — Таково твое последнее имя. Как видишь, кое-что мне известно. Более того, известно не так уж и мало. Моим парням пришлось, правда, как следует за тобой побегать... Шутка такая. Не обижайся. Знаю-знаю, ты парень крутой и обычно справляешься с поручениями, справляешься неплохо. Но прежде чем перейти непосредственно к делу, поговорим малость о другом. Разумеешь, о чем я?

— Пока не очень, — ответил Кройд, — но ушки

держу на макушке.

— Тебе что-нибудь заказать на время беседы?

— Съел бы еще порцию лингвини, — сказал Кройд, — ну, и чтоб запить — бутылочку кьянти.

Мазучелли махнул рукой, щелкнул пальцами. Мгновенно подскочил официант.

— Linguini, e una bottiglia, — сказал Мазучелли. — Chianti.

Официант исчез. Итальянец потер ладони одна о другую, слегка похрустев при этом тонкими пальцами.

— Тот парень, что недавно свалил отсюда... — произнес он с ленцой. — Дробила...

— Да-да? — вставил Кройд заинтересованно, дабы заполнить затянувшуюся паузу.

— Из него может получиться неплохой боец, — завершил мысль итальянец.

— Полагаю, да, — кивнул Кройд.

— Что же до тебя... сдается, ты обладаешь навыками поинтереснее — помимо талантов, коими обязан вирусу. Думаю, ты уровнем повыше Дробилы будешь. Ты ведь, если не ошибаюсь, со стариной Бентли водился?

Кройд кивнул снова:

— Бентли был первым моим наставником. Я знавал его еще псом. А ты и в самом деле осведомлен обо мне лучше всех прочих.

Мазучелли выплюнул зубочистку и хлебнул пивка.

— Это и есть мой бизнес, — небрежно обронил он после паузы. — Знать. Потому-то и не хочу посылать тебя простым бойцом.

Вернулся официант с заказом, поставил перед Кройдом дымящуюся тарелку, чистый бокал и откупорил кьянти. Завершив хлопоты, скрылся в одной из соседних кабинок. Кройд немедленно навалился на еду — с аппетитом, который Мазучелли с легкой брезгливостью определил как из ряда вон выходящий.

После непродолжительного перерыва Кройд поинтересовался:

Так чем же все-таки предстоит заняться?

— Кое-чем... чуть более деликатным — если подойдешь для этого.

— Деликатным? Я прямо-таки создан для деликатных дел, — похвастался Кройд.

Мазучелли выставил перед собой палец.

— Первое, — сказал он. — Одна из тех вещей, которые следует уяснить, прежде чем перейти к дальнейшему...

Заметив, что тарелка визави почти опустела, Мазучелли спохватился и снова щелкнул пальцами. Почти мгновенно возник официант с новой порцией.

— Что же это за вещь? — спросил Кройд, отодвигая от себя пустую тарелку одновременно с появлением следующей.

Мазучелли подался вперед и отеческим жестом накрыл ладонь Кройда.

— Мне известны твои проблемы, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Слыхал, что порою ты слетаешь с катушек, — Мазучелли понизил голос, — ускоряешься, что ли, и тогда начинаешь крушить налево и направо, все и всех подряд. Впадаешь в такое бешенство, что не можешь затормозить, пока полностью не выпустишь пар или пока кто-нибудь из друзей-тузов не уймет тебя на время из жалости.

Отложив вилку в сторону, Кройд залпом осушил стакан.

— Твоя правда, — уныло признал он. — Но мне не доставляет удовольствия обсуждать это. Мазучелли пожал плечами.

— У каждого есть право время от времени повеселиться на свой собственный манер, — констатировал он. — Лишь бы не в ущерб делу. Я ведь не из праздного любопытства задел тебя за живое. Как бы такое не стряслось, когда будешь занят моими делами.

— Такое мое состояние вовсе не прихоть, не развлечение и не дамский каприз, — пояснил Кройд. — Мне и самому оно не слишком-то в масть. Кроме одного вреда, никакой пользы. Но ничего не попишешь — само собой накатывает. Впрочем, только лишь после слишком затянувшегося бодрствования.

— Ага, а сейчас ты еще далеко от такой точки?

— Довольно близко, — отрезал Кройд. — Но пока можешь не волноваться.

— Если я все же найму тебя, то предпочел бы и вовсе не беспокоиться. И хоть мне не совсем удобно задавать тебе вопросы касательно твоей пригодности, хотелось бы прояснить еще один небольшой нюанс: когда ты слетишь с катушек в очередной раз, достанет ли тебе самоконтроля, чтобы забыть, на кого работаешь? И если да, то сможешь ли отправиться кой-куда, чтобы сровнять с землей одно злачное местечко — как бы без всякой со мной связи?

Кройд изучал собеседника долгое мгновение, затем неторопливо кивнул.

— Кажется, въезжаю, — сказал он. — Если этого потребует моя работа, справлюсь, разумеется. Никаких проблем.

— Ну, раз мы друг друга поняли, я тебя беру. Как видишь, тебе поручается не черепушки крошить, тут задача потоньше. Посложнее всяких там краж со взломом.

— Мне приходилось участвовать в самых разных делах, — сказал Кройд. — Частенько попадались деликатные. А некоторые — так на поверку и вовсе легальными оказались.

Оба дружно заулыбались.

— Хорошо бы и в моем обойтись без лишнего шума и треска, а если удастся — и без насилия, — добавил Мазучелли. — Как я уже говорил, мой товар чистый — информация, важные сведения. И с твоей помощью я тоже надеюсь разжиться некоторыми новыми данными. Лучше всего, чтобы о попытке их раздобыть никто и не узнал. С другой стороны, если все же придется кого-либо малость пощекотать, колебаться не надо — результат того стоит.

— Общую схему я уже просек. Теперь бы поконкретнее: что узнать и где?

Мазучелли издал короткий нервический смешок и резко ушел в себя.

— Похоже, что в нашем городе затеяла бизнес... еще одна компания, — мрачно процедил он после продолжительной паузы. — Понимаешь, что я хочу этим сказать?

— Конечно! — откликнулся Кройд. — Известное дело: сразу двум бакалейным лавочкам в одном жилом блоке делать нечего.

— Совершенно справедливое замечание, — кивнул Мазучелли.

— Так мы набираем команду, чтобы продолжить состязание в следующей весовой категории?

— Да, резюмировать ты умеешь! Но пока, как я говорил, нужна одна лишь информация о конкурентах. И заплатить за нее я готов очень даже недурно.

Кройд кивнул:

— Сделаю все, что в моих силах. Нет ли каких-то особых обстоятельств, пожеланий?

Мазучелли снова подался вперед и тихо, едва шевеля губами, процедил:

— Нужно имя. Имя хозяина. Хочу знать, кто дергает за нитки.

— Имя босса? Уж не хочешь ли ты сказать, что он еще не удостоил тебя посылки с дохлой рыбой, завернутой в чьи-нибудь кальсоны? А я-то полагал, что с вашими обычаями знаком!

Итальянец зябко повел плечами:

— Этикета эти парни не соблюдают. Кучка грязных чужаков, не иначе.

— С нашей стороны уже делались какие-то ходы или ситуация пока на нуле?

— Ты будешь первопроходцем. Я решил, что так лучше. Получишь список мест, которые вроде бы у них под контролем. А также имена двух парней, которые, похоже, уже успели на них поработать.

— А почему вы не взяли одного из них в оборот и не спросили прямо?

— Эти парни весьма шустрые, вроде тебя.

— Понятно.

— Но не думаю, что твои друзья, — тут же пояснил Мазучелли.

— Тузы? — безрадостно уточнил Кройд. Итальянец молча кивнул.

— Разборки с тузами обойдутся дороже, чем с простыми смертными, — заметил Кройд.

— О чем речь! — Мазучелли вынул из внутреннего кармана еще один пухлый конверт. Казалось, он набит ими доверху. — Здесь список и задаток. Можешь считать его десятой долей полной стоимости заказа.

Приоткрыв конверт, Кройд листанул купюры, и на губах его заиграла удовлетворенная улыбка.

— Где оставлять сообщения? — поинтересовался он.

— У здешнего управляющего, он в постоянном контакте со мной.

— Как звать его?

— Теотокополос, короче Тео. Человек надежный.

— О'кей, — сказал Кройд. — Ты купил меня с потрохами, со всей моей деликатностью — как врожденной, так и благоприобретенной.

— И еще одно, Кройд. Когда ты впадаешь в спячку, то ведь выходит из нее совсем другой человек, верно?

— Точно так.

— Ну а если такое случится до завершения работы по контракту, этот другой уклоняться не станет?

— Ни в коем разе — пока в карман хоть что-то сыплется!

— Значит, мы с тобой поняли друг друга. Скрепив сделку рукопожатием, Кройд поднялся и, оставляя за собой снежный шлейф крохотных чешуек, осыпающихся с кожи, направился к выходу. Мазучелли проводил его брезгливым взглядом и потянулся за свежей зубочисткой. А Кройд, оказавшись на улице, выудил из кармана и бросил в рот еще одну черную пилюлю.



Наряженный в серые слаксы и голубой блейзер, в галстуке цвета запекшейся крови, Кройд посиживал в «Козырном тузе». Завитой и густо напудренный, с ухоженными ногтями, он сидел в одиночестве за столиком у окна, поглядывая сквозь снежный туман на городскую иллюминацию далеко внизу и, отхлебывая «Шато д'икем» из высокого бокала, ковырял вилкой в запеченном лососе. Кройд рассеянно обдумывал предстоящие действия и одновременно не забывал заигрывать с проскакивающей мимо официанткой, Джейн Доу. Та как раз приближалась снова — добрый для Кройда знак. Во всех прежних воплощениях, всеми прежними сердцами — порою даже сдвоенными, строенными, но всегда расстроенными от неразделенной любви — Кройд всецело принадлежал ей. Вот и сейчас, собравшись с духом и полагаясь на случай как на лучшего помощника в делах сердечных, он вытянул руку и коснулся ее нежного плечика.

Раздался треск электрического разряда, Джейн с тихим «ах!» застыла как вкопанная и потерла обожженное место. На симпатичном личике читались все признаки детского огорчения.

— Прости меня... — начал Кройд.

— Ничего страшного, ведь ты не виноват — это всего лишь статическое электричество, — ответила девушка.

— Может быть, — не стал спорить Кройд. — Я просто хотел сказать, что мы знакомы, я тебя давно знаю, хотя ты узнать меня в нынешнем моем воплощении вряд ли сможешь. Я Кройд Кренсон. Когда мы виделись в прошлом, я всегда мечтал познакомиться с тобой поближе — сесть где-нибудь рядышком хоть на минуту и спокойно поболтать. Но до сих пор все как-то не складывалось.

— А ведь неплохой подходец! — объявила девушка, смахивая с бровей влагу. — Надо же, представиться тузом, которого никто не опознает. Бьюсь об заклад, твоему примеру последуют и другие.

— Могут, пожалуй, — улыбнулся Кройд, разводя руки пошире, — но если найдется с полминутки свободных, смогу доказать, что я — это я.

— Что? Что ты собираешься делать?

— Хочу ионизировать воздух, наполнить его в твою честь анионами, — сказал Кройд, зажигая меж ладоней бледный фейерверк. — Освежить, сделать таким, как перед грозой. Лишь слабый намек на то, что я способен устроить на самом деле...

— Прекрати немедленно! — воскликнула девушка, отступая в панике. — Заметить же могут...

Лицо и ладони Кройда взмокли от напряжения, волосы прилипли к потному лбу.

— Ну прошу тебя, — умоляла Джейн.

— Пусть катятся к дьяволу! — заметил Кройд. — Давай устроим настоящую маленькую грозу. — Молнии заплясали между его пальцами, и Кройд нервно захихикал.

На них уже стали обращать внимание.

— Ну, хватит, ну, пожалуйста, — снова взмолилась девушка.

— А присядешь на минутку?

— О'кей!

Джейн уселась напротив. Утирая насухо лицо и шею, Кройд извел не одну салфетку.

— Извини за укольчик. Моя вина, должен признаться, — сказал он наконец. — Следует осторожнее обращаться с электричеством, когда рядом некто по имени Кувшинка, или Водяная Лилия. Девушка мило улыбнулась.

— Твои очки запотели. — Джейн порывисто нагнулась над столом и сдернула их с переносицы Кройда. — Позволь, я протру...

— Влажная прелесть, явленная сразу двести шестнадцать раз. Что может быть прекраснее? — прокомментировал Кройд ее немигающий взгляд и приоткрытые губки. — Вирус, как обычно, не поскупился в отдельных своих проявлениях.

— Ты действительно видишь меня такое множество раз?

Он кивнул:

— Приметы джокеров проявляются порой в моих метаморфозах. Надеюсь, я тебя этим не напугал?

— Да что ты, это просто удивительно! — сказала девушка.

— Ты весьма любезна. Но все же верни мои очки.

— Секундочку.

Она тщательно протерла линзы краешком скатерти.

— Спасибо. — Кройд снова водрузил очки на нос. — Заказать тебе выпивку? Или поесть? Проси все, что душе угодно, — хоть натасканного болотного спаниеля!

— Я ведь на службе, — ответила она. — Спасибо. Извини. Может, в другой раз?

— Ничего-ничего. Я и сам сейчас при деле. Однако, если не шутишь, оставлю адресок и пару телефонов. Меня там может и не оказаться, но весточку на автоответчике я тебе оставлю.

— Договорились.

Кройд быстро нацарапал карандашом несколько строк в блокноте, вырвал страничку и протянул девушке.

— А что у тебя за работа сейчас? — поинтересовалась та.

— Весьма деликатного свойства, — ответил Кройд. — Расследование, связанное с клановыми разборками.

— Правда? Слыхала я, что ты столь же чокнутый, как и честный. Похоже, люди порой правду говорят.

— Ну, не совсем так, — улыбнулся Кройд. — Словом, дай о себе знать. Возьмем напрокат классную тачку и устроим забег в ширину.

Она поднялась с загадочной улыбкой:

— Может, и позвоню.

Кройд поспешно извлек из кармана конверт, отложил в сторону пачку купюр и расправил на столе клочок бумаги.

— Пока не убежала — имя Джеймс Спектор ни о чем тебе не говорит?

Девушка враз побледнела. А Кройд между тем обнаружил, что снова успел покрыться липкой влагой.

— Что я сказал такого особенного?

— Ты не шутишь? И правду не знаешь?

— Не знаю. И не шучу.

— Но ты же знаком с фольклором тузов, знаешь поговорки.

— Далеко не все.

— Кто в потемках встретит Рыжего, счастлив будет, коли выживет, — продекламировала девушка. — Из гранаты вынь чеку при подходе к Живчику... Эта последняя как раз о нем. Джеймс Спектор по кличке Живчик.

— Никогда не слыхал, — признался Кройд. — Кстати, а про меня ничего такого не знаешь?

— С ходу не припомнить.

— Ну давай, будь паинькой. Мне жутко интересно.

— Ладно уж. Только в рот засунь пирог — хлоп! — и Дремлин на порог, — медленно выговорила Джейн. — Если он слетел с катушек, не спасет и сотня пушек.

— Не слабо!

— А если я позвоню, когда ты как раз в таком состоянии...

— В таком состоянии на твой звонок я и ответить не сумею, не волнуйся.

— Принесу-ка я тебе еще пару чистых салфеток. Захвати с собой, — предложила девушка. — И прости, если испортила тебе вечер.

— Ерунда. Тебе кто-нибудь уже говорил, как ты очаровательна, когда истекаешь влагой? Джейн взглянула на него исподлобья.

— Пожалуй, принесу тебе еще и вяленой рыбки, — процедила она после недолгой паузы.

Кройд потянулся за прощальным поцелуем, но схлопотал звонкую оплеуху.



ГЛАВА 2


▼▼▼


Убедившись, что никому вокруг до него нет никакого дела, Кройд уронил в свой эспрессо сразу две таблетки «Черной прелести». Вскоре, тяжело вздохнув, стал тихо ругаться — на этот раз они не принесли ему желанного облегчения. Все усилия последних дней, все утомительные блуждания пока ни к чему не привели, а он уже приближался к своему скоростному штопору и в любой момент мог сорваться. Обычно такое состояние беспокоило его мало, но только не в этот раз. Кройд дал себе зарок, точнее, даже два: один касательно наркотиков, другой — по делу. Один глубоко личный, другой касался бизнеса, рассуждал Кройд, но оба теперь равно тяготили. Приходилось держать себя в руках, глядеть за собой в оба, если не в двести шестнадцать глаз нараспашку, чтобы не завалить дело. А еще Кройд страшно боялся разочаровать Кувшинку на первом же свидании. Хотя приступы паранойи были как раз не в диковинку — обычно они и начинались с приближением к фазе сна. Кройд решил, что этот страх может сыграть роль индикатора. Пусть просигналит, когда наступит пора отправляться на боковую.

Кройд обегал уже с полгорода, пытаясь выйти на тех двоих из списках Мазучелли, но они исчезли, казалось, бесследно. Он проверил все упомянутые в той же бумаге места, никого нигде не застал и теперь утешался мыслью, что блатные редко без особой необходимости меняют места рандеву. Сегодня снова наступил черед заниматься Джеймсом Спектором. На самом-то деле новостью для Кройда было лишь подлинное имя Живчика, кличку он знал издавна. И даже пересекался с ним, довольно тесно, на некоторых делах. Живчик всегда производил впечатление шустрого парня, но туза из слабых, не слишком крутого.

— Из гранаты вынь чеку при подходе к Живчику, — бубнил себе под нос Кройд, отстукивая по столу ритм и одновременно подзывая официанта.

— Слушаю вас, сэр?

— Еще эспрессо, и чашку побольше, договорились?

— Разумеется, сэр.

— А лучше тащи сюда целый кофейник.

— Будет сделано, мигом.

Кройд стал постукивать громче и даже притоптывать в такт.

— Та-та-та-та, вынь чеку, та-та-та-та, Живчику, — бубнил он рассеянно и вздрогнул, когда внезапно возникший официант поставил перед ним чистую чашку. — Не смей подкрадываться таким манером!

— Прошу прощения. Не хотел вас пугать. Официант принялся наливать кофе в чашку.

— И за спиной не стой! Встань так, чтобы я тебя видел!

— Слушаюсь, сэр. — Официант переместился вправо, оставил кувшин на столе и с обиженным видом ретировался.

Поглощая кофе чашку за чашкой, Кройд задумался о том, о чем давно уже не находил времени как следует поразмыслить: о собственных снах, о перевоплощениях, о неизбежности смерти. Осушив кофейник, потребовал новый. Определенно, одолевавшие его мысли стоили двух кофейников.



К вечеру снегопад прошел, но снежный покров толщиной никак не меньше дюйма в свете неоновых витрин продолжал искриться на тротуарах. Обжигающе холодный ветер гнал вдоль по Десятой стрит маленькие белые смерчи. Высокий худощавый мужчина в тяжелом черном пальто и с грузом передвигался весьма осторожно; всякий раз, сворачивая за угол, устраивал себе краткую передышку и озирался по сторонам. Как только он покинул лавчонку с тюком, возникло ощущение посторонних глаз на затылке. И уже не покидало. Действительно, в сотне-другой ярдов позади, по противоположному тротуару и в том же направлении передвигался неясный темный силуэт. Определенно «хвост». Джеймс Спектор прикидывал, не вернее ли подстеречь преследователя и прикончить прямо здесь, чем тащить за собой дальше, рискуя столкнуться после с непредвиденными последствиями. К тому же покоя не давали две кварты «Джека Дэниелса» и пять упаковок склитца в багаже — Джеймс содрогнулся от одной только мысли о том, что они могут разбиться. Как пить дать разобьются на таком гололеде, если кто-то привяжется. А повторять маршрут до лавочки в мороз еще раз ему вовсе не улыбалось.

С другой стороны, ожидание с целью прикончить топтуна чревато тем же результатом — даже если Джеймс поскользнется, всего лишь нагибаясь, чтобы обшарить карманы покойника. Сперва следовало надежно пристроить тюк. И Джеймс огляделся по сторонам.

Чуть дальше оказалось крыльцо с крутыми ступеньками. Подойдя вплотную, он водрузил тюк на третью, надежно прислонив к металлическим перильцам. Отряхнув снег с пальто, Джеймс поднял воротник, выудил из кармана пачку сигарет, выщелкнул одну и прикурил лодочкой. Затем облокотился на перила и, поглядывая на пройденный перекресток, настроился на терпеливое ожидание.

Но томиться довелось недолго: спустя неполную минуту из-за угла вынырнул человек в синей куртке и серых брюках. Его галстук развевался по ветру, теребящему и непокорную темную шевелюру. Выйдя из-за угла, он замешкался на мгновение, затем кивнул и приблизился. В свете далеких витрин сверкнули зеркальные очки незнакомца. Мгновенный озноб прошиб Джеймса от мысли, что он упускает инициативу. Такую встречу посреди ночи обыкновенной случайностью уже не объяснить. Тем более что незнакомец выглядел куда более зловещим, чем обычный топтун-крепыш, севший на хвост. Джеймс глубоко затянулся и поднялся на ступеньку выше, чтобы иметь возможность заехать ногой по физиономии, да как следует.

— Эй, Живчик! — окликнул незнакомец. — Поговорить нужно.

Джеймс пристально глядел, пытаясь опознать преследователя. Но ни лицо, ни голос знакомыми не показались.

Неизвестный подошел почти вплотную и дружелюбно улыбнулся.

— Я отниму всего минуту-другую, не больше, — добавил он вежливо. — Очень важное дело. Весьма срочное. И в той же мере деликатное. Последнее обстоятельство, как ты сам понимаешь, жизнь мне не облегчает.

— Мы разве знакомы? — ожил наконец Живчик.

— Было дело, встречались. В иной жизни, если можно так выразиться. В иной моей жизни, если быть совсем уж точным. А также, полагаю, тебе приходилось выполнять кой-какую бухгалтерскую работенку для фирмы моего сводного брата в Джерси. Его имя Кройд.

— А что теперь от меня понадобилось?

— Имя главаря новой шайки. Той, что пытается потеснить старую добрую мафию, заправляющую делами в городе вот уже с полвека.

— Да ты шутишь, наверное! — ответил Живчик и, затянувшись напоследок, затоптал окурок.

— Вовсе нет, — сказал Кройд. — Без этих сведений не знать мне ни сна, ни покоя. Как я понимаю, ты помогал этим парням отнюдь не по бухгалтерской части. Назови того, кто правит бал, и я исчезну.

— Но я не могу! — ответил Живчик.

— Как уже упоминалось выше, дельце доверено мне деликатное. И спрашиваю я только из деликатности. Предпочитаю обходиться без насилия...

Живчик резко ударил Кройда в лицо. Очки полетели через плечо, и в мерцающих фасетках глаз на Живчика уставились двести шестнадцать собственных его отражений. Он не сумел удержаться от изумленного вздоха.

— Так ты туз? — выдавил он. — Или джокер?

— Я — Дремлин, — сообщил Кройд, выворачивая Живчику руку и с хрустом ломая ее о чугунные перила. — Тебе следовало брать пример с меня и вести себя деликатнее. Было бы не так больно. Теперь ты просто не оставил мне выбора.

С трудом совладав с дикой болью, Живчик пожал плечами:

— Давай, вперед, можешь ломать и вторую. Все равно я не смогу выдать, чего не знаю.

Кройд с интересом уставился на повисшую плетью изувеченную руку Живчика. Тот протянул здоровую, вправил обломки на место, прижал плотнее.

— Так ты умеешь быстро залечивать раны! — сообразил Кройд. — В считанные минуты. Я вспомнил!

— Да, чего уж скрывать!

— А если напрочь руку оторвать, новую отрастить сумеешь?

— Не знаю, да и пробовать не хочу. Я слышал, что ты чокнутый. А теперь и на себе убедился. Думаешь, я не сказал бы, если б знал? Невелико это удовольствие — чертова регенерация. Я не имел с ними никаких дел, кроме одного-единственного паршивого контракта. И понятия не имею, кто у них в главарях.

Кройд схватил разом оба запястья Живчика и крепко сжал.

— Переломы — это варварство, средневековье, — заметил он участливо. — Но у нас в наличии еще один, более деликатный вариант. Ты знаком с электрошоковой терапией? Нет? Так познакомься!

Кройд разжал ладони лишь после того, как Живчика, вернее, его почти бесчувственное тело перестало трясти. Когда же к бедолаге вернулся дар речи, Кройд услышал все ту же песню:

— Все равно мне нечего тебе рассказать. Я просто не знаю.

— Тогда продолжим! Нейронов у тебя в организме пока хватает, чуток и потерять не жалко, — предложил Кройд.

— Отдохнул бы с минуту! — посочувствовал Живчик. — Никогда я в делах не интересовался лишними именами. Меньше знаешь, легче дышишь. Не спеши!!! Одно я запомнил: Глазастый. Он джокер. На самом-то деле он одноглазый, циклоп. И носит монокль. Встречались мы с ним на Таймс-сквер и всего один раз — он объяснил задание и выдал аванс. И вся любовь. Ты же знаешь, как это делается. Ведь и сам вольный художник.

Кройд вздохнул с заметным облегчением:

— Глазастый? Знакомая кличка. Похоже, когда-то слышал. А где посоветуешь его искать?

— Думаю, встретишь в клубе «Мертвец Николя». Режется там в карты по пятницам. Можешь сходить и прикончить мерзавца. Но на меня не ссылайся и идти с собой не уговаривай — даже близко не появлюсь. Мне это уже однажды стоило двух переломов сразу, к тому же на одной ноге.

— Клуб «Мертвец Николя»? — переспросил Кройд. — Что-то я о таком и не слыхивал.

— Оформлен под склеп короля Николя, находится совсем рядом с Джокертауном. Жратва сносная, пойло терпимое, немного музыки, танцевальный зал, а в задних комнатах казино. Открылся не так уж давно. Но этот патологический стиль в духе детских страшилок не в моем вкусе.

— О'кей, — сказал Кройд. — Очень надеюсь, Живчик, что ты не навешал мне лапши.

Это все, что знаю, век свободы не видать!

Кройд медленно кивнул:

— Придется идти в твой клуб. Дело должно быть завершено. — Он отпустил собеседника и отодвинулся. — Может, тогда мне удастся отдохнуть наконец. Но деликатно, только деликатно. — Он поднял со ступеней тюк и вручил Живчику. — Держи. Береги добычу. И смотри не поскользнись по дороге. Гололед жуткий. — Продолжая невнятно что-то бормотать, Кройд попятился и исчез за углом.

А Живчик, устроившись на мерзлом крыльце поудобнее, достал из тюка кварту «Джека Дэниелса», выбил пробку и надолго припал к вожделенному напитку.



ГЛАВА 3


▼▼▼


Ветер накатывал свирепыми волнами, колотясь о витрины и осыпая тучей ледяных игл каменных львов, застывших в карауле у парадного подъезда, — входа в клинику Джокертауна. Когда дверь, ведущая внутрь, распахнулась, по гулкому вестибюлю прокатился оглушительный вой разбушевавшейся стихии. Посетитель принялся топать ногами и стряхивать снег с синей куртки. Закрыть за собой дверь он не удосужился.

Мадлен Джонсон, известная в народе как Цыплячья Лапка, дежурство в приемной совмещала с присмотром за безнадежно хворым дружком, Петушком Робином, с которым прошла некогда огонь и воду. Оторвав взгляд от помогающего коротать время кроссворда, она черканула в сердцах карандашом как бог на душу положит и заквохтала:

— Что же это такое, наконец? Эй, мистер, да закройте же вы чертову дверь за собой!

Вошедший опустил платок, которым отирал лицо, и внимательно уставился на дежурную. Только сейчас Мадлен заметила выпуклые фасеточные глаза посетителя и недобро играющие на скулах угловатые желваки.

— Прошу прощения, — негромко отозвался он и аккуратно прикрыл дверь. Затем повернул голову, как бы желая досконально изучить обстановку в помещении — при таких глазах угадать направление взгляда не так-то просто, Мадлен затруднялась, — и объявил наконец о цели визита: — Мне бы с доктором Тахионом переговорить.

— Доктора в городе нет, — нелюбезно бросила дежурная, — И еще какое-то время не будет. А чего вы, собственно, хотели?

— Хочу, чтобы меня уложили спать, — сказал посетитель.

— Здесь вам не ветлечебница, — отрезала Мадлен и уже через секунду пожалела о сказанном: посетитель, мгновенно окутавшись ярким свечением и рассыпая по сторонам искры что твой генератор, двинулся вперед. Его вид вызывал сильные сомнения в доброжелательности намерений — он скалил зубы и нервно сжимал кулаки.

— Это... медицинское... учреждение, — раздельно процедил он. — Мое имя — Кройд Кренсон. У вас должна быть моя карта. И лучше бы вам ее найти. Не принуждайте меня к насилию.

Заквохтав снова, на этот раз в ужасе, Мадлен подпрыгнула и умчалась, оставив на память о себе пару крохотных пушистых перышек, витающих над конторкой. Кройд перегнулся через барьер и нахмурился. Затем взгляд его упал на недопитую чашку кофе подле газеты — Кройд схватил ее и осушил залпом.

Спустя мгновение из коридора за конторкой донеслось цоканье копыт, и на пороге возник молодой голубоглазый блондин в спортивной рубахе, оснащенный стетоскопом и улыбкой плейбоя. А ниже пояса — еще и туловищем ладного пони с затейливо изукрашенным хвостом. Из-за спины медика выглянула трепещущая от волнения Мадлен.

— Он самый, — сказала она кентавру. — Угрожал мне насилием.

Продолжая сиять лучезарной улыбкой, кентавр процокал в помещение и дружелюбно протянул пятерню:

— Я доктор Финн. Вашу карточку, мистер Крен-сон, уже разыскивают. Пока же предлагаю пойти в процедурную — там вы без помех сможете поделиться со мной вашими опасениями.

Кройд пожал руку и кивнул:

— А кофе там найдется?

— Полагаю, да. Чашечку раздобудем.

Пока доктор Финн листал медицинскую карточку пациента, Кройд, не отрываясь от вожделенной чашки и расплескивая кофе, беспокойно мерил крохотное помещение шагами. Над отдельными страницами пухлого досье доктор негромко фыркал, всхрапывал, а однажды — видимо, над какой-то особенно интересной записью — даже испустил звук, сильно смахивающий на тихое конское ржание.

— Я не узнал в вас Дремлина, — произнес он наконец, захлопывая папку и переводя на пациента пытливый взор. — Часть этих материалов уже вошла в учебники. — Он постучал ухоженным ногтем по скоросшивателю.

— Наслышан об этом, — тоскливо отозвался Кройд.

— Очевидно, вы столкнулись с серьезной проблемой, не позволяющей полностью перейти в новую фазу, — заметил доктор. — В чем ее суть?

Кройд выдавил бледную улыбку

— Суть в том, что кости на этот раз легли неудачно. Заснуть не могу. Не получается.

— Если можно, несколько подробнее.

— Не знаю, что именно там записано, в вашей карточке, — сказал Кройд, — но у меня развился неодолимый страх перед сном.

— Здесь упоминается кое-что о приступах паранойи. Может быть, несколько разумных советов...

Неловким нервным движением Кройд продырявил стену.

— Это уже не паранойя, доктор, — возразил он. — Опасность вполне реальна. Могу умереть во время ближайшей спячки. Или же, что еще страшнее, — проснуться самым кошмарным джокером, какого вы только в состоянии вообразить, но с нормальным суточным циклом жизни. И застыть в таком виде навсегда. Паранойя — это ведь когда страхи лишены реальной под собой почвы, не так ли?

— Пожалуй, — согласился Финн. — Но мы можем называть так любой чрезмерный страх, пусть частично он и оправдан. Не знаю. Я не психиатр. Но я нашел в досье упоминание о вашей привычке к амфетамину. Вы принимали его, чтобы отсрочить наступление сна. Вам надлежит знать, что уже в подобной химической зависимости проявляются признаки паранойи.

Кройд обвел пальцем дыру в стене, сжигая напрочь куски пластиковой панели.

— Разумеется, во многом это вопрос семантики, — продолжал доктор Финн. — И не столь уж важно, как мы это назовем. Суть в том, что вы боитесь заснуть. А сейчас, по вашим ощущениям, уже наступила фаза сна?

Шагая по кабинету, Кройд принялся хрустеть суставами пальцев. Доктор Финн как зачарованный считал щелчки. Когда раздался седьмой, доктор принялся гадать, чем все это может закончиться.

— Восемь, девять, десять... — незаметно для себя стал приговаривать доктор.

Кройд пробил еще одну дыру в стене и утихомирился.

— Не желаете ли еще немного кофе? — спросил доктор.

— Желаю, и побольше — до галлона.

Доктор сорвался с места столь резво, словно перед ним распахнулись стартовые воротца дерби.

Позже, никак не комментируя пристрастие Кройда к кофе, доктор Финн продолжил:

— Опасно вводить вам сейчас наркотики — при вашей-то привычке к амфетамину.

— Даю вам два обещания, док, — нервно отозвался Кройд. — Первое: постараюсь заснуть сейчас без сопротивления. Но если вы не можете меня быстро выключить, лучше всех этих хлопот и не затевать. Лучше мне попросту уйти. Но тогда я — и это второе — обязательно вернусь к амфетаминам и прочим «колесам». Так что не сомневайтесь — глушите наркотиком, выбора у нас нет.

Доктор Финн тряхнул густой светлой гривой:

— И все же хотелось бы сперва опробовать кое-что более простое и безопасное. Как вы отнесетесь к небольшой прелюдии из мозговых волн в сочетании с гипнозом?

— Ничего не знаю об этом, — пробурчал Кройд.

— Совершенно безопасно. Русские экспериментируют с этим уже долгие годы. Я только прикреплю к вашим ушам вот эти крохотные контакты, — сказал доктор, смачивая чем-то прохладным мочки Кройда, — и мы пропустим сквозь голову низкочастотный сигнал, скажем, в четыре герца. Вы ничего и не почувствуете.

Доктор подкрутил что-то на пульте, из которого струился пестрый ворох проводов.

— Что теперь? — спросил Кройд.

— Закройте глаза и на минуту расслабьтесь. Вы ощущаете нечто вроде плавного скольжения, вы плывете...

— Ага...

— Но присутствует и некая тяжесть. Ваши руки тяжелеют. Ваши ноги тоже словно наливаются свинцом.

— Уже налились, — подтвердил Кройд.

— Становится трудно сосредоточиться на чем-либо, мысли текут лениво, ваш мозг тоже как бы дрейфует.

— Уже поплыл, — согласился Кройд.

— Вас охватывает приятное чувство расслабления. Приятнее, чем в те дни, когда вы получали вожделенную возможность прикорнуть, смежить усталые веки. Дышите медленнее, и вы достигнете более укромного, потайного уголка. Вы уже почти добрались туда, и это чудесно.

Кройд что-то пробормотал, уже совершенно неразборчиво.

— Вы поступаете правильно, ваши действия абсолютно верны и ведут лишь ко благу. Обычно я считаю от нуля до десяти. Но для вас, в порядке исключения, так как вы совсем готовы и уже почти спите, начну с восьми. Восемь. Вы уже далеко, вы чувствуете себя превосходно. Девять. Вы прикорнули, и пора переходить к более глубокой фазе. Десять. Вы совершенно спокойны, вы погружаетесь в сон совершенно без страха и боли — в сладкий целительный сон. Спите.

Кройд начал мерно похрапывать.

Лишних кроватей в помещении не было. Доктор Финн включил зеленую лампу и, пользуясь тем, что пациент окоченел, точно манекен, а его дыхание и сердечные ритмы почти угасли, поместил тело вертикально — в стенном шкафу со швабрами и прочим инвентарем. Спящий Дремлин занимал там совсем немного места. Доктор вколотил в дверь гвоздик и, прежде чем удалиться, вывесил табличку: «Пациент чрезвычайно внушаем».



ГЛАВА 4


▼▼▼


Придя в себя, Кройд наткнулся на ручку швабры, ступил ногой в ведро и рухнул вперед головой. Дверь кладовки подалась при ударе и распахнулась без всякого сопротивления. Кройд растянулся на полу, щурясь от света, спросонок казавшегося ослепительным. В памяти стали всплывать обстоятельства, предшествовавшие засыпанию: этот четвероногий доктор... как там его? — Финн, его забавная усыпляющая машинка и... провал в черноту, очередная малая смерть, чреватая перевоплощением.

Лежа на полу коридора, Кройд сосчитал пальцы. Их оказалось десять — норма, вот только кожа на руках, мертвенно-бледная, не порадовала. Кройд стряхнул с ноги ведро, с трудом поднялся, пошатнулся и сверзился снова. Вернее, только начал падать — левая рука сама собою нырнула вниз, коснулась пола и резко от него оттолкнулась. Это не просто поставило Кройда на ноги, энергии толчка хватило на большее, и он опять грохнулся, на этот раз уже на спину. И снова выручило тело: совершив немыслимый воздушный пируэт, Кройд приземлился на ноги. Но по-прежнему неустойчиво. Кройд сумел подавить рефлексы в руках и позволил расслабленному телу плавно опуститься. Многолетний опыт приучил сперва разбираться в очередном подарке судьбы, лишь затем применять его на практике. Он уже начал постигать суть своего таланта — новое тело обладало самостоятельной и невероятной рефлексией.

Когда Кройд снова поднялся на ноги, он уже старался не совершать резких движений и передвигался сперва несколько неуклюже. Но очень скоро пообвыкся в новом теле. К моменту, когда Кройд обнаружил ванную комнату, исчезли все признаки неуверенности — он ступал быстро и по-кошачьи мягко. Кройд изучил в зеркале свой новый облик. В дополнение к более солидным габаритам — он стал не только выше, но и значительно плотнее, — обнаружились и некоторые иные, менее приятные перемены. Кройда слегка озаботили розовые глаза и копна белесых волос над высоким молочного цвета лбом. Кройд помассировал виски, облизал пересохшие губы и пожал плечами. Ему часто приходилось сталкиваться с альбиносами. Да и сам он не однажды просыпался с проблемами по части пигмента кожи.

Кройд обшарил все карманы в поисках зеркальных очков, слегка огорчился, потом вспомнил, что потерял их в стычке с Живчиком. Ничего страшного. Он купит новые заодно с какими-нибудь кремами для загара. Волосы тоже, пожалуй, лучше выкрасить — меньше станут обращать внимания.

А желудок, как обычно после спячки, разыгрался не на шутку. Он отчаянно, до острых спазм требовал пищи. Все проверки, всю бумажную волокиту придется отложить, решил Кройд, — если они и вообще понадобятся. Он не был уверен, что значится пациентом в клинике и проходит по документам — шкаф со швабрами что-то ведь означал! — а также сомневался, что болен, во всяком случае, серьезно. Чтобы побыстрее добраться до еды, лучше уклониться от встреч с персоналом. Поблагодарить доктора Финна за помощь, а также погасить счет — если таковой обнаружится — он сумеет и после.

Передвигаясь по-кошачьи тихо и, в соответствии с давней наукой старины Бентли, предельно навострив уши, Кройд отправился восвояси.



— Привет, Джуби! Дай, как обычно, все газеты. Бенсон, хозяин киоска, внимательным взглядом окинул высокого мертвенно-бледного незнакомца. Взгляд уперся в два уродливо выпяченных в зеркальных стеклах отражения собственного лица.

— Кройд? Это ты, что ли, дружище?

— Угадал. Только что с койки и сразу к тебе. Нагрел клинику Тахиона на пару центов.

— Так вот почему я давненько не слыхивал новых жутких историй о Кренсоне? Ты ушел на этот раз в спячку без предварительных фокусов?

Просматривая заголовки, Кройд рассеянно кивнул.

— Можно и так выразиться, — заметил он. — Так уж вышло. Впрочем, довольно забавное ощущение. Ого! Что такое? — Кройд поднес газетную страницу к глазам. — «Море крови в клубе «Вервольф»». Что там случилось, опять эти гребаные бандитские разборки?

— Они самые, — подтвердил Джуби.

— Дьявол! Придется быстрее шевелить костылями!

— Какими такими костылями? — Джуби высунул из окошка голову.

— Метафорическими, — успокоил Кройд. — Если сегодня пятница, направим стопы к «Мертвецу Николя».

— Да здоров ли ты, приятель?!

— Не вполне, но двадцать, а лучше тридцать килокалорий быстро поправят мои дела.

— Смотри не перехвати через край, — улыбнулся Джуби. — Слыхал, кто именно выиграл титул «Мисс Очарование Джокертауна» на последнем балу, с неделю назад?

— Кто же?

— Никто.



В клуб «Мертвец Николя» Кройд вошел под торжественные органные звуки «Мичиганского блюза» — исполнение было живым. Отметил взглядом задрапированные черным окна, гробы вместо столов, официантов в затхлых саванах. Одна из стен крематория была снесена; созданный таким образом своеобразный открытый гриль обслуживали джокеры самой демонической внешности. По пути к дивану Кройд заметил внутри необычных столов, накрытых одними лишь толстыми стеклами, фигуры отвратительных упырей. — по-видимому, из воска — в различных судорожных позах.

К нему немедленно подскочил безгубый, безносый и безухий джокер, столь же бледный, как и сам Кройд. На руку посетителя легла его костлявая ладонь.

— Простите, сэр. Вы позволите взглянуть на ваш членский билет? — поинтересовался он могильным голосом.

Кройд вручил ему пятидесятидолларовую купюру.

— Разумеется, сэр, — сказал зловещий официант. — Я пришлю на ваш столик билет вместе с полагающейся к нему выпивкой. Полагаю, вы пришли сюда пообедать?

— Обязательно! А еще я слыхал, что у вас можно перекинуться в картишки.

— Это в одной из задних комнат. Но, согласно традиции, вас должен представить кто-то из игроков.

— Естественно. Я как раз жду приятеля, который собирался провести вечерок за картами. Парня по кличке Глазастый. Он еще не пришел?

— Увы. Мистер Глазастый умер. Съеден аллигатором... по-моему, в сентябре. Все случилось в канализационном коллекторе. Мои соболезнования.

— Ох! — сказал Кройд. — Я не был с ним слишком уж близок. Но обычно, когда встречались, получал у него кой-какую работенку.

Официант посмотрел на Кройд а испытующе:

— Простите, запамятовал ваше имя?

— Линялый.

— Меня совершенно не интересует род ваших занятий, — сказал официант, — но здесь бывает джентльмен по имени Меняла. Он, бывало, помогал мистеру Глазастому в его трудах. Может быть, и вас он сможет выручить? Если угодно, подождите — я дам вам знать, когда он появится.,

— Прекрасно. А я тем временем поем.

Прихлебывая густое пиво в ожидании двух заказанных бифштексов, Кройд извлек из бокового кармана «велосипедик» — так он именовал футляр с парой колод, — перетасовал карты и выложил две на стол. Одна оказалась десяткой бубен; Кройд прикрыл ею отчасти неаппетитное зрелище под прозрачной крышкой стола — искаженный мучительной гримасой клыкастый оскал, вроде бы женский; однако густо окропленный кетчупом осиновый кол, засевший глубоко в восковом сердце, пока остался на виду. Его Кройд побил второй картой — семеркой треф. Затем со звонким щелчком перевернул семерку рубашкой, глянул мельком на руки и открыл снова. На этот раз компанию бубновой десятке составил уже валет пик. Этот трюк — частотно-колебательное управление колодой карт — Кройд освоил для смеху совсем недавно, проверив заодно на такой забаве свои уникальные рефлекторные способности. Сейчас пальцы послушно все вспомнили, не мешая мыслям течь в ином направлении. Какие еще невыявленные возможности кроются в подкорке? — гадал Кройд. Летательный рефлекс? Ультразвуковые колебания голосовых связок? Координация, связанная с какими-то пока не выявленными органами нового тела?

Он пожал плечами и еще до того, как принесли мясо, успел сдать себе покер, бьющий карты, выложенные им же на долю нанизанной на осиновый вертел восковой леди.

Под третий кряду десерт снова возник страхолюдный официант, на этот раз в сопровождении высоченного плешивого типа — заплывшего жирком, точно свечной огарок воском. Его черты, искаженные гнойным светом заведения, и без того не отличались избыточной определенностью — они деформировались и менялись как бы сами по себе.

— Вы говорили, сэр, что хотели бы повидать Менялу, — сообщил официант.

Кройд поднялся и протянул руку.

— Зовите меня Линялым, — представился он. — Присаживайтесь. Позволите угостить?

— Если хочешь продать мне что-то, приятель, то забудь — дохлый это номер, — предупредил Меняла.

Кройд отрицательно помотал головой. Официант тем временем удалился.

— Слыхал я, что здесь собираются приличные игроки, — сказал Кройд. — Хотелось бы присоединиться. Нуждаюсь в чьей-либо рекомендации.

— О, так ты игрок! — Меняла прищурил один глаз.

— Порою так даже везучий, — улыбнулся Кройд.

— Неужто? И знавал Глазастого?

— Достаточно, чтобы перекинуться в картишки.

— И только-то?

— Ты мог бы справиться у Живчика, — подкинул идею Кройд. — Мы с ним коллеги: оба отставные бухгалтеры, обоих потянуло в свободное плавание. Разве само по себе мое прозвище тебе ни о чем не говорит?

Меняла поспешно оглянулся, затем облепил стул рыхлым задом.

— Не звони об этом здесь на каждом шагу, о'кей? — негромко пробурчал он. — Ищешь себе работенку?

— Ну, не совсем, не сию минуту. Здесь я хотел лишь в картишки перекинуться.

Меняла облизал пухлые губы. Жуткое вздутие проползло по его левой щеке, пересекло оплывшую линию скулы и набрякло на шее.

— «Зелени» хватает, чтобы швырять по сторонам?

— Пока не жалуюсь.

— Ладно, введу тебя в игру, — согласился Меняла. — Надеюсь, что этим сумею малость облегчить твою жизнь, а заодно и карманы.

Кройд улыбнулся, заплатил по счету и следом за Менялой отправился в заднюю комнату. Гроб, исполнявший здесь роль игорного стола, закрывала матовая непрозрачная крышка. Поначалу в игре участвовало сразу семеро, но трое игроков пожиже сошли с дистанции еще до полуночи. Наблюдать за приливами-отливами удачи и налички на крышке гроба остались Кройд, Меняла, Пластырь и Скачок. В три ночи Скачок зевнул, с хрустом потянулся и вытащил из кармана пузырек с «колесами».

— Не желает ли кто принять? Для бодрости, — расщедрился он.

— Мне и кофеина хватает, — буркнул Меняла.

— Годится! — обрадовался Пластырь.

— Ив рот не беру! — отказался от угощения Кройд.

Спустя полчаса Пластырь швырнул на стол карты, громыхнул стулом и, бормоча что-то не слишком лестное по поводу генеалогии некоторых джокеров — видимо, тех, что размножились в колоде, — скрылся в поисках иных развлечений. В четыре из игры вышел Скачок — отчалил по неотложным делам. Кройд и Меняла уставились друг на друга.

— Мы оба с наваром, — заметил Меняла.

— Верно.

— Так, может, поделим банк и разбежимся? — предложил тот.

Кройд загадочно улыбнулся.

— Мне тоже так кажется, — согласился Меняла. — Сдавай!

Когда рассвет вызолотил дочерна закопченные оконные стекла и голограммы призраков, сопровождаемые эскортом пыльных механических летучих мышей, отправились на покой, Меняла помассировал оплывшие виски, устало потер воспаленные глаза и поинтересовался:

— Может, расписку возьмешь?

— Да ты в себе? — удивился Кройд.

— Ты должен был удержать меня от последних ставок!

— Раньше предупреждать надо. Откуда мне знать, что ты не можешь выписать чек.

— Вот дерьмо! Ну, не могу! И что же делать теперь?

— Дашь что-либо взамен, полагаю.

— Что, к примеру?

— Имя.

— Чье имя? — зевая, поинтересовался Меняла, забрался рукой под пиджак и поскреб грудь в области сердца.

— Того, кто отдает тебе команды.

— Какие еще команды?

— Вроде той, что передал Живчику.

— Ты что — издеваешься?! Назови я его, и это станет последней глупостью в моей жизни.

— Последней глупостью станет не сделать этого, — жестко уточнил Кройд.

Рука Менялы вынырнула из-под полы с автоматическим «кольтом» тридцать второго калибра, дуло уставилось Кройду в глаза.

— На понт меня не взять! — процедил Меняла. — Слыхал про пилюльки под названием «дум-дум»? Хочешь принять парочку?

Внезапно рука Менялы опустела, а из-под ногтя пальца, лежавшего на спусковом крючке, брызнула кровь. Перед тем как вытащить обойму, Кройд аккуратно поставил пистолет на предохранитель. Выкатив затем несколько патронов на ладонь, уважительно подтвердил:

— Ишь ты, не соврал — и впрямь «дум-дум». Нет, вы только гляньте на эти пилюли! Кстати, пора наконец представиться. Линялый — это не совсем точно. Мое настоящее имя — Кройд Кренсон, Дремлин. Слыхал небось? Никому еще не удавалось обставить меня. Может, ты слыхал также, что я маленько с приветом, с известными причудами? Называешь имя и относительно моих заскоков остаешься в блаженном неведении. Иначе...

Меняла облизал пересохшие губы. Бугры под лоснящейся кожей лица заходили вдвое чаще и быстрее.

— Если кто узнает, я покойник.

— А кто кому доложит? — пожал плечами Кройд и придвинул к собеседнику груду купюр. — Вот, включая комиссионные за ввод в игру. Назови имя, забирай «зелень» и гуляй. Иначе составишь компанию обитателям этих коробочек — троим одновременно. — Кройд выразительно постучал по крышке игорного стола.

— Денни Мао, — процедил Меняла, — из «Скрюченного дракона», что рядом с Чайнатауном.

— Он передает тебе черный список и платит?

— Да.

— А кто стоит за ним, кто дергает ниточки?

— Можешь выбить из меня все дерьмо до последней капли, если я знаю!

— Когда именно этого Мао можно застать в «Драконе»?

— Думаю, он сидит там почти постоянно, хотя, если верить слухам, мелькает и в других местах. Мое дело такое: звонят — являюсь. Вхожу, вешаю пальто. Обедаем, пропускаем по глоточку-другому. О делах — молчок, ни слова. Когда отчаливаю, нахожу в кармане пальто клочок бумаги с двумя-тремя именами и конверт с «зеленью». Все как с Глазастым — он тоже так делал.

— А в первый раз?

— Тогда мы с Денни долго прогуливались, и он растолковал, что к чему. Как бывало после, я уже объяснил.

— И это все?

— Абсолютно.

— Тогда свободен.

Меняла сгреб со стола ворох купюр, рассовал по карманам. Затем приоткрыл было свой постоянно кривящийся рот, захлопнул, поразмыслил еще чуток и наконец родил:

— Давай разойдемся по одному.

— Не возражаю. Наше вам с кисточкой.

Меняла направился к боковому, обложенному могильными плитами выходу, а Кройд, собирая со стола остатки выигрыша, размечтался о сытном завтраке.

Добираясь до «Козырного туза» на лифте, Кройд с сожалением вспоминал о длинной череде утраченных им талантов. Вот бы здорово полетать в такой погожий весенний денек, мечтал он, пока лифт, кряхтя, медленно тащился до нужного этажа. Выбравшись наконец из кабины, Кройд на минутку задержался в холле, чтобы оглядеться.

Шесть столов были укомплектованы полностью — сразу по две пары за каждым; за двухместным седьмым, рядом с баром, покачивая перед собой высокий изукрашенный бокал с каким-то экзотическим пойлом, сидела в гордом одиночестве смазливая брюнетка в серебристой блузке с глубоким вырезом. Вдоль стойки расположились еще четверо: трое парней и девица. В прохладном полумраке нестройный аккомпанемент из побрякиваний шейкера, смешков в зале, звяканья стаканов и кубиков льда утопал в мягких вкрадчивых пассажах модерного джаза. Кройд прошел прямо к стойке.

— Хирама не видел? — спросил он у бармена. Тот на мгновение оторвал взгляд от бутылок и отрицательно покачал головой.

— Может, объявится поближе к вечеру? — дополнил вопрос Кройд.

Бармен неопределенно пожал плечами:

— Давненько что-то не видал его здесь.

— А как насчет Джейн Доу?

Бармен снова взглянул на Кройда, проявив на этот раз больший интерес:

— Получила полный расчет.

— То есть, по сути дела, ты не знаешь, могут ли сегодня они осчастливить ваш кабак своим присутствием?

— По сути дела — нет. Кройд задумчиво кивнул:

— Меня зовут Кройд Кренсон, и я собираюсь у вас сегодня долго столоваться. Так вот, если вдруг появится Джейн, как бы мне об этом узнать сразу?

— А лучший способ для этого у нас простой — оставьте записку на служебном столике. И сидите себе спокойненько.

— Дай на чем написать, — потребовал Кройд.

Бармен скрылся за стойкой и тут же вынырнул с карандашом и блокнотиком. Кройд нацарапал короткое послание.

Когда он возвращал блокнот, на его бледную руку нежно легли загорелые пальчики с ярко-красными ноготками. С них взгляд Кройда перебежал на плечо, перекинулся на грудь, почти открытую откровенным декольте, где помедлил мгновение, затем поднялся выше. Перед ним стояла та самая одинокая леди со своим экзотическим коктейлем. При более внимательном взгляде она смутно показалась Кройду знакомой...

— Кройд? — произнесла брюнетка мягким вкрадчивым голосом. — Не надоело еще стойку подпирать?

Встретив взгляд темно-карих глаз в упор, Кройд все мгновенно вспомнил.

— Вероника! — просиял он.

— Точно. Не такая уж дырявая память для психа, — заметила она, улыбаясь.

— Ну все, выспаться сегодня ночью уже не доведется! Извини за прямоту.

— Знаешь, а эти белые бачки тебе идут. Делают тебя таким солидным, сразу выделяют из толпы.

— Дьявол, ведь я скучал, — признался Кройд. — У тебя сегодня что — промашка с очередным толстосумом?

— Ну и бог с ним! Думаю, с тобой будет куда веселее.

— Я тоже так полагаю. Тем более что сегодня не на мели. Ты поесть уже успела?

Вероника тряхнула темной гривой и кокетливо улыбнулась.

— Еще нет, все ждала чего-то особенного. Кройд взял девушку под руку.

— Марш за стол! — скомандовал он. — Особенное прибережем на десерт.

Скомканную записку он выбросил в пепельницу.



Беда мне с этими женщинами! — досадовал про себя Кройд. Как бы хорошо ему с ними ни бывало, в конечном счете каждая, по существу, рассматривала постель как место для сна — обстоятельство, которое Кройд никак не мог взять в расчет, не хотел с этим мириться. Вот и сейчас, когда окончательно изнемогшая Вероника провалилась в беспробудный сон, Кройд поднялся и стал слоняться по своей небольшой квартирке, расположенной в квартале Морнингсайд-Хайтс, куда они вдвоем с девушкой дрбрались вскоре после полуночи.

Вывалив в кастрюлю жестянку мясных консервов, он добавил овощного супа. Уменьшив огонь под образовавшейся смесью до минимума, заварил кофе — полный кофейник. В ожидании, пока варево в кастрюле закипит, а кофе протечет сквозь фильтры, уселся за телефон. При помощи тонального бипера прослушал записи автоответчиков в остальных своих квартирах — новых сообщений пока не было.

Покончив с супом и убедившись затем, что Вероника по-прежнему спит крепко, он извлек из тайника ключ и отпер неприметную с виду, но надежно укрепленную дверь, ведущую в небольшой чулан. Включив свет и заперевшись изнутри, Кройд присел рядом со стеклянной фигурой, полулежащей на кушетке. Он взял Мелани за руку и принялся рассказывать ей' — сперва медленно, затем почти взахлеб — обо всем, что

с ним приключилось. О докторе Финне с усыпляющей чудо-машинкой, о мафии с ее затруднениями, о Живчике, о Глазастом и даже о Денни Мао, которого еще только предстоит сыскать. И о том, каким чудесным мог бы стать окружающий мир. Он все говорил, говорил и говорил, пока совершенно не охрип; тогда поднялся, простился с Мелани и вышел, не позабыв запереть дверь. Заветный ключик Кройд снова сунул в тайник.

Позже, когда мертвенно-бледной опухолью на краю неба забрезжил рассвет, он услышал шевеление в спальне.

— Эй, леди, к принятию чашечки крепкого кофе готова? — бодро воскликнул Кройд, просовывая в дверь голову. — И маленький утренний сюрприз — бифштекс...

Он запнулся, заметив аккуратно разложенные на ночном столике наркотические принадлежности. Вероника повернулась и с улыбкой подмигнула:

— Кофе — это бы чудесно, любимый. Мне со сливками и без сахара.

— Принято! — отозвался он. — Не знал, однако, что ты тоже балуешься.

Девушка перевела взгляд на свои обнаженные руки и кивнула:

— А я не хотела показывать. Больше по привычке, а может, из опасения, что испортишь мне товар и поломаешь кайф.

— Вон оно как...

Вероника резво собрала и наполнила шприц. Затем оттянула кончик языка пальцами левой руки и вонзила в него снизу иглу.

— Ого-го! — прокомментировал Кройд. — Где ты переняла подобный трюк?

— В одном интересном заведении. Могу и тебя научить.

Кройд покачал головой:

— Сейчас не время.

— А то оторвались бы на пару!

— Со мной случай особый. Придет срок, приму несколько фиолетовых сердечек или же чуток бензонала.

— О, bombitas. Si, — радостно закивала она. — Колеса СТП, высокооктановое дерьмо. Печеньице для чокнутых. Слыхала об этих твоих таблеточках. Кайф не так чтобы очень, а вот крыша от них поехать может запросто.

Кройд пожал плечами:

— Мне за свою жизнь многое довелось перепробовать.

— Может быть, даже ядж?

Спрашиваешь! Не так уж, кстати, он и хорош.

— Дезоксин? Дезбутол?

— Приходилось. Действуют вроде бы неплохо.

— А хат пробовал?

— Да, чтоб его! Принимал даже хаилько. А ты пробовала когда-нибудь numypu? Зелье из самых зверских. Правда, процедура применения весьма неприятная, грязная. Перенял у аборигенов. А как насчет кайфа под названием кратом? Завозят прямиком из Таиланда...

— Не шутишь?

— Чистая правда.

— Боже, так мы все утро можем проболтать! Спорим, сумею расшевелить тебя?

— Посмотрим, как это у тебя получится.

— Думаешь, нет?

— Может, все-таки сначала кофе, пока не остыл?..

В комнате уже вовсю царило утро, заливая ярким светом ленивое шевеление на постели.

— Вспомнил еще один, с любопытным названием: «Голубая-мартышка-посулит-вам-персик-но-выхватит-прямо-изо-рта», — пробормотал Кройд. — Слыхал об этом от одной дамы, которая ввозила кратом.

Ничего себе препаратик! — Вероника даже присвистнула.



Посетив «Скрюченный дракон» в третий раз за весьма непродолжительное время, Кройд решил, что настала пора переходить к активным действиям, и направился прямиком к стойке бара. Он уселся под красным бумажным фонариком и заказал себе «Цинь-тяо».

Через пару табуреток по левую руку место у стойки занимал цветной весьма неприглядной наружности, с лицом, затейливо изукрашенным шрамами. Кройд глянул мельком, быстро отвел взгляд и вскоре уставился снова, на этот раз с нескрываемым любопытством. Нос у странного соседа просвечивал насквозь. Причиной тому оказалась изрядных размеров дыра в носовой перегородке; сам же нос покрывали отвратительные струпья. Складывалось впечатление, что совсем недавно китайца, окольцевав, водили за нос.

— Что, попал спьяну под карусель? — улыбнулся Кройд.

— Чего?!

— Или это у тебя обыкновенная фен шу? — не унимался Кройд.

— Что еще за фен шу гребаная такая? — обиделся сосед.

— Спроси здесь любого, — посоветовал Кройд, махнув в сторону зала. — А лучше всего — у Денни Мао. Как я сам успел разобраться, это такой вид все проникающей мировой энергии, проявления которой весьма причудливы и своеобразны — могут в том числе быть и такими, как у тебя. Мне поведала о ней как-то одна дамочка из Таиланда. Представь, что такая смертельная ци вдруг прямо сейчас разнесет в щепки дверь, сокрушит по пути зеркала, опрокинет к дьяволу эту ба-гуа в горшке, а главное... — небрежно сдунув с бокала пивную пену, Кройд соскочил с табурета и приблизился, — ...главное, подойдет и врежет прямо по сопатке.

Движением, неуловимым для обычного человеческого зрения, Кройд продел палец сквозь дыру в носу — лишь дикий крик свидетельствовал, что сосед все же заметил это, вернее, почувствовал обнаженным мясом.

— Прекрати! О господи! Да оставь же меня в покое! — визжал китаец.

Кройд мягко потащил его с табурета.

— Сейчас я дважды обведу тебя по кругу, — сообщил он внятно и членораздельно. — С утра меня не покидает ощущение, что первый встреченный в этом баре сегодня — то бишь ты, — пришел сюда специально, дабы исповедаться мне и облегчить тем самым душу.

— Я выложу все, что надо! Чего ты хочешь?

— Где найти Денни Мао?

— Не знаю. Не знаю никакого... а-а-а!.. Скрючив палец, Кройд описал им в воздухе восьмерку и снова распрямил.

— Ну пожалуйста, — скулила жертва. — Отпусти меня! Денни здесь нет, он в...

— Денни Мао — это я! — донесся бархатистый баритон, донесся из-за столика, прикрытого пыльной пальмой в здоровенной кадушке. Обладатель приятного тембра не замедлил появиться и сам — перед Кройдом предстал невысокий восточного типа мужчина с невыразительными раскосыми глазами. — Какое у тебя дело ко мне, бледнолицый?

— Очень-очень личное, — отозвался Кройд. — Уверяю, ты не станешь звонить о нем на каждом углу.

— Я не даю приватные интервью неведомым пришельцам, — шагнув вперед, заявил китаец.

Когда Кройд слегка развернулся навстречу, пер-

вый цветной, волочась на пальце следом, сдавленно взвыл.

— Могу в виде исключения представиться и сам, — сообщил Кройд.

— Стоит ли так уж себя утруждать?

И кулак Денни молниеносно метнулся вперед. Кройд с той же резвостью подставил под удар свободную ладонь. Последовали еще три удара, которые Кройд без труда парировал аналогичным образом. И прозевал неожиданный удар пяткой. А Денни, выполнив обратное сальто, уже снова приплясывал на двух ногах.

— Вот дерьмо! — ругнулся Кройд и сделал резкое движение второй рукой. В дырявом носу что-то явственно щелкнуло, и жертва с воем торпедировала Денни Мао. Оба покатились по полу — кровь из разорванного носа забрызгала все кругом.

— Весьма скверная фен шу, — прокомментировал Кройд. — Тебе следует получше за ней присматривать. Ведь такое может стрястись с тобой и впредь.

— Денни, — позвал голос из-за резного экрана по ту сторону стойки бара, — моя тебе что сказать.

Голос показался вроде бы знакомым, и, когда из-за экрана высунулась клыкастая оранжевая физиономия чешуйчатого карлика, Кройд сразу признал Линотипа — джокера с рассеянными телепатическими способностями, с горем пополам пробавлявшегося ясновидением.

— Твоя плохо слышать? — поинтересовался Кройд. — А вдруг что полезное узнать?

Истекающий кровью бедняга уже вовсю ковылял к уборной, когда Денни наконец грациозно поднялся, лениво отряхнул безнадежно испорченные штаны и смерил незваного гостя испепеляющим взглядом. Затем удалился за стойку.

После непродолжительной беседы за стеной китаец вернулся и снова воззрился на гостя:

— Так, значит, ты и есть тот самый Дремлин?

— Ага!

— Что ж — присяжный поверенный Джон Леттем, юридическая контора Леттема, город Штраус.

— Что это значит?

— Имя, за которым пожаловал. Повторяю еще раз: адвокат Джон Леттем.

— Что, совсем без драки? Добровольно и безвозмездно?

— Ну, не совсем. Ты свое еще заплатишь. Немного погодя. С такой информацией в голове ты уснешь скоро и навсегда. Прощайте, мистер Кренсон. Приятного времяпрепровождения!

Денни Мао элегантно повернулся и отправился восвояси. Кройд уже совсем было приготовился последовать его примеру, как из уборной, прижимая к лицу окровавленный ком китайской шелковой бумаги, вывалился недавний носатый собеседник.

— Надеюсь, ты понимаешь, что попал теперь в гребаный каннибальский список, список охотников за головами? — прогнусавил он.

Кройд неторопливо кивнул.

— Не забудь им напомнить, этим охотничкам, что такое энергия ци, — ответил он, — и старайся держать остатки носа в тепле.



ГЛАВА 5


▼▼▼


Отыскав в какой-то лавчонке скромный сувенир для Вероники и доложив по телефону Теотокополосу о своих успехах, Кройд связался с конторой Леттема в Штраусе и записался на прием. Затем повел подружку в ресторан. Там поделился с ней последними новостями. Вероника только головой качала; когда же речь зашла о присяжном поверенном Джоне Леттеме, округлила глаза.

— Нет, и в самом деле ты чокнутый! — воскликнула она. — Ты что же, надеешься обвести вокруг пальца человека с такими связями?

— Кое-кто ведь мне платит за сведения о нем.

Вероника нахмурилась:

— Наконец-то я нашла парня по душе — и сразу терять?

— Ничего со мной не случится. Со вздохом девушка положила ладонь Кройду на запястье.

— Очень надеюсь на это, — сказала она.

— А я уверен. Я вполне могу сам о себе позаботиться и лезть на рожон тоже не собираюсь.

— Это значит все-таки, что тебе грозит опасность?

— Послушай, я доведу работенку до финиша, что бы там ни угрожало, и заветная ленточка уже совсем рядом. Похоже, последний шаг не вызовет никаких особых затруднений. А получив заработанные баксы, собираюсь устроить себе каникулы — вплоть до ближайшей спячки. Советую разделить компанию — как тебе, например, Карибы? Устроит?

— О, Кройд! — затрепетала девушка и благодарно сжала его ладонь. — Ты предлагаешь это мне?!

— Разумеется, тебе, кому же еще? — Он дурашливо огляделся по сторонам. — Смотри, я записался к Леттему на четверг. Так что вполне могу успеть разделаться с работой до уик-энда. И мы с тобой вдвоем чудесно проведем время.

— Только поосторожнее, милый!

— Вот дьявол! Нам что, поговорить больше не о чем?



После визита в один из своих банков — для пополнения карманов наличностью — Кройд поймал такси и вскоре уже подъезжал к сооружению, приютившему юридическую контору Леттема. Сочиняя накануне предлог для визита, он постарался изобразить себя эдаким встревоженным толстосумом, который теперь прибыл вот нечаянно на целую четверть часа раньше назначенного. При входе в приемную он ощутил вдруг легкую дурноту, но уже через мгновение совладал с собой. Похоже, тесное общение с Вероникой не проходит бесследно и может принудить к приему медикаментов несколько раньше обычного.

Кройд представился секретарю, уселся и покорно листал журналы, пока не услышал:

— Мистер Смит! Мистер Леттем готов выслушать вас.

Кивнув, Кройд поднялся и прошел в следующую дверь.

Леттем, демонстрируя элегантного покроя серый костюм, моментально поднялся, вышел из-за стола и протянул гостю руку. Ростом несколько ниже Кройда, он всем своим благородным обликом излучал искреннее радушие.

— Не угодно ли будет присесть, мистер Смит? — подтвердил он впечатление первой же фразой.

— Нет, благодарю, — отказался Кройд, не желая слишком затягивать визит.

Леттем недоуменно воздел бровь, но сам все же уселся.

— Как вам будет угодно, — хмыкнув, сказал он. — Почему бы нам тогда не перейти прямо к делу?

— Потому что никакого дела нет. Все, что меня интересует, это чуток информации.

— Вот даже как?!

Вместо продолжения разговора Кройд внимательным взглядом обвел офис, затем неприметным змеиным движением выхватил из-под носа хозяина пресс-папье зеленовато-оранжевого камня и сдавил в кулаке почти что у того над головой. Последовал короткий треск, и на письменный стол потекла струйка оранжевой пыли — самоцвета больше не было.

Выдержка Леттему не изменила.

— Какого рода информация вас интересует? — любезно осведомился он.

— Вы работаете на новую шайку, — констатировал Кройд, — которая пытается прижать мафию и уже наехала на нее.

— А, так вы, вероятно, по поручению Министерства юстиции?

— Нет.

— Из офиса прокурора округа?

— Я не легавый, — откликнулся Кройд, — а также не из прокуратуры. Просто некто, требующий ответа.

— На какой же вопрос?

— Кто главарь этого нового клана? Вот и все, что нужно узнать.

— А для чего вам это?

— Скажем, некто желает встретиться с упомянутой таинственной личностью.

— Весьма любопытно, — заметил Леттем. — Вы хотите доверить мне организацию подобной встречи?

— Нет, хочу лишь узнать имя главаря.

— Quid pro quo14, — заметил Леттем. — Что же вы предлагаете взамен?

14 Одно вместо другого (лат.).

— Солидную экономию на счетах от хирургов, ортопедов и психотерапевтов, — отрезал Кройд. — Вы, адвокаты, собаку съели в подобных делах, не так ли?

Леттем улыбнулся снова, но улыбка на этот раз вышла несколько натянутой.

— Убейте меня — вы покойник, ударьте меня — вы покойник, пригрозите — и вы опять же покойник. Ваше эффектное маленькое шоу с камнем мало что значит. За нами тузы с такими способностями, что для них и слов-то в языке пока не придумано. И вы еще смеете мне угрожать?

Кройд ответил улыбкой — лучезарной и искренней.

— Я довольно скоро умру, мистер законник, но лишь затем, чтобы возродиться вновь и в совершенно ином обличье. Я пока вовсе и не собираюсь вас убивать — мысли такой не было. Но в предположении, что ваши друзья позднее смогут прикончить человека, который собирается сейчас всего лишь развязать вам язык, пусть даже силой, — человека, которого вы видите перед собой, — разумного мало, такое предположение лишено практического смысла. Этот человек, то бишь я, вскоре попросту покинет сей бренный мир. Я — это непрерывная цепочка эфемеров, мой нынешний вид — своего рода мотылек-однодневка.

— Стало быть, вы — Дремлин?

— Совершенно верно.

— Теперь я и сам это вижу. А как вы полагаете, что станется со мной, если я дам требуемые вами сведения?

— Ничего. Кто же узнает об этом?

Леттем вздохнул:

— Вы ставите меня в чрезвычайно затруднительное положение.

— Так мною и было задумано... — Кройд глянул на часы. — К сожалению, у меня весьма жесткий график. Мне уже минуты с полторы назад следовало перейти к более суровым и весьма, весьма, увы, неприятным для вас мерам. А я все миндальничаю. Порою так хочется представиться деликатным человеком. Так как же мы все-таки поступим, советник?

— Я удовлетворю ваши пожелания, — сдался Леттем, — но лишь потому, что не нахожу в этом ни на йоту ущерба для своих клиентов.

— В самом деле?

— Я могу назвать имя, но, увы, не адрес. Мне неизвестно, где именно обосновалась верхушка всей этой пирамиды. Мы с ними всегда встречались на нейтральной территории либо общались по телефону. Но даже и телефонный номер не смогу назвать — звонили всегда они. И знаете, почему еще я не усматриваю в моей откровенности никакого для них вреда? Просто не сомневаюсь — группа, интересы которой вы сейчас представляете, не в состоянии причинить моим клиентам какие-либо существенные неприятности. В штате у них одни лишь тузы, да какие! К тому же есть основания полагать, что мои клиенты достаточно близки к осуществлению своей цели — назовем ее условно «полным контролем». Если ваши наниматели пожелают сохранить жизнь и — в качестве отступного — часть своих карманных денег, я был бы счастлив заняться выработкой условий подобного соглашения.

— Ничем помочь не смогу, — ответил Кройд. — На этот счет не имею никаких полномочий.

— И неудивительно. Странно, когда б они имелись. — Леттем задумчиво уставился на телефон. — Но вас ведь не затруднит передать своим работодателям мое приглашение к переговорам? Я всегда рад оказать помощь и гостеприимство.

Кройд не шелохнулся.

— Отчего ж не передать — вместе с именем, которое вы собрались мне сообщить? — сказал он.

— Как вам будет угодно, — кивнул Леттем. — Обязан, однако, предупредить, что мое предложение вести переговоры не гарантирует автоматического согласия на какие-либо особые условия. Более того, полностью невозможно исключить вариант, в котором вторая сторона и вовсе откажется от их проведения.

— Это я тоже обязуюсь передать, — нетерпеливо сказал Кройд. — И все же — имя?

— Погодите, чтобы сохранить последовательность и полностью исчерпать тему, я обязан известить вас предварительно: мне придется проинформировать моих клиентов о вашем намерении принудить меня к разглашению профессиональной тайны. А также в чьих интересах это было сделано. Я не могу нести ответственность за любые опрометчивые поступки и возможные их последствия.

— Дьявол! — недоуменно тряхнул головой Кройд. — Но ведь имя моего клиента даже не было упомянуто!

— Тем не менее, как часто доказывает нам жизнь, в делах следует руководствоваться известными предположениями.

— Ну все, хватит ходить вокруг да около! Имя!

— Что ж, ладно, — огорченно развел руками Леттем. — Сиу Ма.

— Повторите еще раз. Леттем послушно повторил.

— Запишите на бумаге.

Леттем поцарапал в блокноте, вырвал страничку и протянул Кройду.

— Опять Восток, — задумчиво протянул Кройд. — Полагаю, названный вами парень — предводитель какой-нибудь тонги, триады или якудзы, одного из этих азиатских центров просвещения.

— Он не мужчина.

— Девица?!

Адвокат кивнул:

— Но, увы, я не сумею как подобает описать вам ее. Вероятно, она невысокого роста.

Кройд вгляделся в собеседника, но так и не сумел определить, не скрывается ли под маской холодной вежливости легкое подтрунивание.

— Готов побиться об заклад, что ее не обнаружить в справочнике Манхэттена, — предположил Кройд.

— И вы ничем при этом не рискуете. Итак, вы наконец получили то, за чем пришли. Уносите добычу домой, и надеюсь, что она принесет вам хоть некоторую пользу. — Адвокат поднялся, подошел к окну и задумчиво уставился на непрерывный поток автомобилей. — Было бы просто чудесно, — вздохнул он после продолжительной паузы, — если бы вы, брошенные карты, могли составить против Трансдукции сильную масть.

Гость покинул контору, не вполне удовлетворенный достигнутыми результатами.



Кройд искал ресторан со столиком в виду телефона-автомата. Он нашел такой с третьей попытки, уселся, сделал заказ и поспешил к аппарату. Трубку сняли после четвертого гудка:

— Заведение итальянца Вито.

— Здесь Кройд Кренсон. Нужно поговорить с Тео.

— Подождите минутку. Э-э-эй, Тео! — И затем в трубку: — Он уже идет.

Полминуты ожидания. Минута.

— Слушаю вас.

— Это Тео?

— Да, он самый.

— Тогда передай Крису Мазучелли, что Кройд Кренсон узнал для него заказанное имя и интересуется, где и как сможет его передать.

— Отлично. Перезвони минут через тридцать-сорок. Сможешь?

— Само собой.

Кройд накрутил номер «Таверны на лужайке» и заказал там на вечер столик на двоих. Затем позвонил Веронике. Она ответила аж на шестом гудке:

— Алло? — Голосок звучал слабо, как бы издалека.

— Вероника, любимая, это Кройд. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, но думаю, что практически разделался с работой, и хочу это отпраздновать. Как смотришь на то, чтобы выйти в семь тридцать и удариться в загул?

— Ой, Кройд, мне ужасно дерьмово. Все тело болит, рук поднять не могу — телефонную трубку и ту держу с грехом пополам. Боюсь, что загриппую. Все, на что я сейчас способна, так это сон.

— Страшно сожалею. Тебе чего-нибудь надо? Например, ведро аспирина? Или ящик мороженого? Может, пони хочешь? Прошлогодний снег? Могу раздобыть бомбитас. Ты только назови, а уж я из кожи вон вылезу!

— Спасибо, любимый, но ничего не нужно. Я скоро очухаюсь, а пока лучше на меня и вовсе не смотреть. Страшно хочу спать. Ты не обижаешься?

— Шутишь?

Повесив трубку, Кройд вернулся за столик. Мгновением позже принесли заказ. Разделавшись с ним, Кройд велел повторить и принялся нерешительно мусолить пальцами парочку пилюль. В конце концов отправил их в рот вместе с глотком холодного чая. Затем, в ожидании продолжения трапезы, проверил записи на автоответчиках. Пока выслушивал сообщения, принесли добавку. Кройд вернулся за стол и не замедлил воздать ей должное. Закончив, снова потревожил Тео:

— Так что же он сообщил для меня?

— Слушай, Кройд, я все еще не сумел с ним связаться. Но постоянно набираю. Может, перезвонишь через час?

— Договорились, — ответил Кройд. Набрав номер «Таверны на лужайке», аннулировал заказ, вернулся за стол и в утешение выбрал сразу несколько десертов.

Перезвонил он еще до истечения назначенного времени, поскольку вспомнил о некоторых незавершенных делах и сидел как на иголках. На этот раз повезло: Тео уже связался с хозяином и сообщил Кройду адресок в Верхнем Ист-Сайде.

— Будь в девять вечера. Крис хочет выслушать полный отчет о ходе расследования.

— Какой там еще отчет — одно паршивое имя! Я мог бы пересказать все и по телефону!

— Так сказал Крис, это его точные слова, а я всего лишь передаю сообщения.

Кройд повесил трубку, расплатился по счету и вышел в полуденное марево.

Не успел он отойти от заведения и на два шага, как из соседней двери, футах в десяти слева, выступил плечистый коротышка восточной наружности. Озабоченно потупя взор и не вынимая рук из карманов голубого атласного пиджака, он повернул в сторону Кройда. Когда пути обоих должны были пересечься, они на мгновение встретились взглядом. Позднее Кройд понял, что именно тогда все для него стало ясным: он как бы воочию увидел события ближайших мгновений. Прозрение тут же и подтвердилось — в вынырнувшей из кармана правой руке коротышки, необычной хваткой зажатый вдоль предплечья, сверкнул длинный, слегка искривленный, как это водится на Востоке, нож. Левая рука не отставала от правой — в ней тоже был нож, близнец первого. Ускорив шаг, коротышка взметнул синхронно обе руки.

Великолепные рефлексы нового тела и на этот раз не подвели. Когда Кройд ринулся навстречу киллеру, ему показалось, что тот как бы замедлил движения, почти замер. Поднырнув под зависшие в незавершенном броске мерцающие лезвия, Кройд точным, аккуратным движением развернул кисть нападавшего и погрузил один из ножей тому в живот. Затем сделал движение рукой по диагонали и вверх — в распоротом чреве запульсировало что-то темно-красное. Коротышка медленно сложился пополам, и Кройд заметил вышивку у того на спине: пиджак украшало изображение белой цапли.

Рядом с Кройдом лопнуло стекло витрины. Сопровождаемый звоном осколков, донесся частый треск выстрелов. Прикрывшись поверженным противником как щитом, Кройд увидел медленно движущийся вдоль обочины черный автомобиль — самой новейшей модели. Пассажир на заднем сиденье, выставив в открытое окно ствол, поливал Кройда свинцом.

Кройд шагнул вперед и всадил в окно тело любителя поиграть с ножичками. Это оказалось непросто, мешала ширина плеч, но Кройд поднажал и преуспел — тело пролезло, оставив валяться на тротуаре самую свою малость. Заключительный вопль — Кройд так и не успел разобраться, чей именно, — смешался с ревом мотора; автомобиль подпрыгнул, рванул вперед и скрылся за поворотом.

Как убедился сейчас Кройд, законник предупреждал не напрасно; возможно, впрочем, что адвокат и сам не подозревал тогда, насколько близок к истине. Его работа — сплошная говорильня, лишь бы звучало гладко. Но на этот раз он, похоже, попал в самое яблочко, и Кройду отныне предстоит ходить, оглядываясь через плечо. Вот же не было печали, ругнулся про себя Кройд, хорошо еще, что рисковать осталось недолго. Теперь только бы денежки получить.

Он перешагнул через ошметья, оставшиеся от метателя ножей на обочине, и нащупал в кармане одну из любимых коробочек — с амфетаминовыми «колесами». Вот же гадость!



Когда Кройд в тот же вечер подошел к условленному месту, он заметил, что водитель припаркованной перед зданием машины при его появлении поднес к губам микрофон и, что-то коротко доложив, уставился прямо на Кройда. Весьма бдительный после известных событий, настроенный против решительно всех автомобилей — как в движении, так и припаркованных, — он размял суставы пальцев и резко шагнул к дверце.

— Кройд? — мягко спросил водитель.

— Верно. И тебе лучше бы оказаться на моей стороне.

Водитель флегматично кивнул и сунул за щеку пластинку жевательной резинки.

— Можете подниматься, — проронил он. — Третий этаж, тридцать вторая квартира. Звонить не надо. Парни на дверях откроют.

— Крис Мазучелли уже там?

— Его нет, зато все остальные давно собрались. Крис не сумел вырваться. Но это неважно. Расскажите все тем, кто пришел. Как рассказали бы Крису.

Кройд упрямо помотал головой:

— Крис нанимал. Крис платит. Говорить буду только с Крисом.

— Обождите минутку. — Охранник нажал клавишу на переговорном устройстве и зачастил на итальянском. Поглядывая в ходе беседы на Кройда, он вскоре выставил указательный палец и закивал.

— Что там происходит? — спросил Кройд, когда охранник завершил переговоры. — Он внезапно нашелся?

— Нет, — ответил тот, запихнув резинку поглубже за щеку. — Но скоро вопрос решится ко всеобщему удовлетворению.

— О'кей! — подвел черту Кройд. — Удовлетворите меня.

Они подождали. Спустя несколько минут из здания вышел мужчина в строгом черном костюме. Какое-то мгновение Кройд был уверен, что перед ним Крис, но с приближением того к машине наваждение исчезло — итальянец, очень схожий с Крисом чертами лица, оказался более худым и высоким.

Охранник кивком указал на Кройда:

— Вот он.

— Я брат Криса, — неуверенно улыбаясь, представился мафиози, — ближе мы в данный момент никого не нашли. Я обязательно все ему передам, но окажите любезность — не сочтите за труд рассказать обо всем также и джентльменам наверху, которые специально собрались для этого.

— Ладно, — согласился Кройд. — С этим решено.

А вот как с остатком причитающегося мне гонорара — я собирался получить с Криса все денежки полностью.

— Об этом мне ничего не сказали. Полагаю, придется спросить у Винса. Винc Скиапарелли. Он занимается порой нашими денежными расчетами. Может, сами и спросите?

Кройд повернулся к окошку в машине и сообщил охраннику:

— Возьмешь в руки свою бухтелку. Вызовешь парней наверху и спросишь. Сегодня пару раз в меня уже и стреляли, и ножики совали — что-то больше судьбу искушать не хочется. Если наверху денег для меня нет, я отваливаю.

— Обожди минутку, — вмешался брат Криса. — Нет никакого повода для беспокойства. Сейчас все уладим.

Он сунул в окошко машины голову и с помощью охранника затеял новый сеанс радиопереговоров.

— Скиапарелли заплатит, — бросил охранник Кройду в ходе беседы сплошь на итальянском. Он о чем-то еще вопросил черную коробочку рации, выслушал серию квакающих звуков и снова глянул на Кройда. — Да, он получил ваши деньги.

— Отлично, — бросил Кройд. — Пусть тащит их вниз.

— Сожалею, но вам самому придется подняться за ними.

Кройд отрицательно покачал головой.

Обеспокоенный брат Криса беспомощно облизал губы, не решаясь сразу передать такое наглое требование.

— Боюсь, это произведет на наших не самое благоприятное впечатление. Вы нам не доверяете?

— Боюсь, что именно так, — улыбнулся Кройд. — Передавайте.

Вскоре из парадной выбрался солидный седеющий здоровяк. Подойдя ближе, он смерил Кройда неприязненным взором. Кройд ответил лучезарной улыбкой.

— Вы и есть мистер Кренсон? — спросил седой.

— Совершенно верно.

— И хотите получить деньги вперед?

— В общем, так.

— Они здесь, со мной, — сообщил седой, запустив руку в карман пиджака. — Крис позаботился обо всем. И ваша недоверчивость его весьма огорчит.

Кройд молча протянул руку. Когда конверт перекочевал к нему на ладонь, открыл и пересчитал. Затем кивнул.

— Вот теперь пошли, — сказал он и в сопровождении двух мафиози поднялся по ступенькам. Охранник потрясение качал головой вслед.

Наверху Кройда представили группе пожилых итальянцев, окруженных дюжими телохранителями. Предполагая только сообщить имя и сразу же ретироваться, Кройд от предложения что-либо выпить отказался. Но тут ему и вышла боком собственная предусмотрительность — крестные отцы, стремясь убедиться, что денежки потратили не зря, пожелали узнать все до последней мелочи. Пришлось держать ответ: подробный отчет Кройда включал все, начиная с самых первых шагов — от встречи с Живчиком до парня с дыркой в носу и так далее. Сообщив наконец заветное имя — Сиу Ма, — Кройд завершил рассказ описанием попытки неизвестных лишить присутствующих возможности насладиться его обществом.

— А где же нам искать эту самую Сиу Ма? — последовал естественный в данных обстоятельствах вопрос.

— Чего не знаю, того не знаю, — отрезал Кройд. — Крис заказывал имя, а не адрес. Если хотите поручить мне и эту часть работы, думаю, что справлюсь. Но не дешевле ли вам обойдется использовать собственные сети?

Такое заявление вызвало у аудитории весьма нелестный отклик, почти до оскорбительного нелестный. Кройду ничего не оставалось, кроме как, пожелав всем присутствующим спокойной ночи, удалиться восвояси. Двери он проходил с некоторым напряжением; охрана за спиной переглядывалась будто бы в ожидании команды.

Но хозяева не рискнули; лишь через несколько кварталов на Кройда налетела уличная банда, посланная, видимо, с целью возмещения убытков. Он аккуратно сложил тела нападавших в канализационный коллектор, а крышку люка столь же аккуратно вернул на место — деликатность превыше всего! И поставил на этой истории точку.



ГЛАВА 6


▼▼▼


Остановив в центре города такси, Кройд долго колесил по разным улицам, прежде чем назвать адрес своей квартиры в Морнингсайд-Хайтс. Окна ее были непроницаемо темны. Нагруженный ворохом болеутоляющих, антибиотиков и транквилизаторов всяческих сортов, с пятифунтовой коробкой шоколадного ассорти под мышкой и прочими мелочами в цветистых обертках, совершенно спокойный и уверенный в собственной безопасности, Кройд бесшумно проник в квартиру. Включив в коридоре свет, скользнул прямиком в спальню.

— Вероника! Ты еще спишь? — нежно шепнул он.

Ответа не последовало. Кройд на цыпочках подкрался к кровати, опустился возле на корточки и осторожно тронул одеяло. Но, кроме него, рука ничего более на постели не нащупала.

— Вероника! — позвал он уже громче.

Ответа не было.

Кройд включил ночник. Кровать опустела, все причиндалы Вероники бесследно исчезли. Он поискал записку — безуспешно. Может, записка в гостиной? Или на кухне? Точно! Если Вероника хотела, чтобы Кройд наверняка ее прочел, то оставила бы на полке холодильника.

Он поднялся и вдруг напряженно застыл. Где-то явственно прозвучали шаги. Сзади, в гостиной?

— Вероника!

И снова никакого ответа. Идиот, оставил дверь нараспашку! — сообразил Кройд и покрылся холодным потом. Но ведь в коридоре вроде как и не было никого...

Вырубив свет, он осторожно пересек комнату, беззвучно распластался на полу и выглянул на мгновение в холл.

Там было пусто. Никого. И больше никаких звуков.

Кройд поднялся и вышел из спальни. И решил на всякий случай проверить гостиную.

Но включить там люстру он уже не успел. В гостиной, в лучах рассеянного света, льющегося из коридора, бил хвостом огромный бенгальский тигр. Великолепный образчик. Нимало не мешкая, он с грозным ревом прыгнул на Кройда.

— О, срань господня! — сумел лишь выдохнуть Кройд, рассыпая подарки по всему полу и уворачиваясь.

От удара плечом о стену отвалился пласт штукатурки; зато жуткая полосатая лапа, пролетев совсем рядом, лишь чуть задела Кройда. Он успел резко выбросить кулак, но удар пришелся по хребтине животного вскользь и существенного урона тому не нанес. Улепетывая в гостиную, Кройд услыхал сзади недоуменно-обиженный рев — где, мол, мой ужин? Зверь недоумевал недолго — уже через мгновение, выставив перед собой стул, Кройд отбивал в гостиной очередную бешеную атаку.

От удара стулом тигр коротко взвыл; Кройд же, не теряя времени, схватил за ножки тяжелый стол и, прикрываясь им как щитом, перешел в контрнаступление. Зверь, разъяренно отшвырнув стул в сторону, все еще рычал и тряс ушибленной головой. Толчок крышки стола он встретил могучим плечом, заревел и попытался подсунуть когтистую лапу снизу. Кройд присел, уперся, еще чуток поднажал...

Тварь с воем опрокинулась на спину и вмиг исчезла из поля зрения. Секунды тишины тянулись, точно одурманенные тараканы.

— Киска, ты где-е-а? — осведомился Кройд.

Тишина.

Чтобы оценить ситуацию, он немного, всего лишь на фут, опустил свой деревянный щит. Этого оказалось вполне достаточно — яростно взревев, тигр прыгнул снова. Кройд вытолкнул стол зверю навстречу—с резкостью и энергией, какие предметам домашней обстановки навряд ли когда-либо доводилось испытывать на себе. Край стола с ужасающим хрустом врезался тигру как раз под самую челюсть — почти человечий крик боли сопровождал на этот раз падение зверя на спину. Кройд поднапрягся, воздел тяжелый стол над головой и, точно гигантской мухобойкой, прихлопнул раненое животное. Поднял снова, готовый тут же повторить удар. И застыл в недоумении.

Тигр исчез.

— Киска, ты где? — повторил Кройд. — Кис-кис!

Тишина.

Кройд опустил стол на пол. Отодвинул в сторону. Добрался до выключателя на стене и щелкнул клавишей. Только теперь он заметил, что рубашка на нем изорвана и вся в крови. Три глубокие царапины пересекали весь левый бок — от ключицы почти до пояса.

А на полу белело что-то очень небольшое...

Кройд наклонился, поднял предмет с полу и повертел в руках. Он держал одну из этих маленьких складных бумажных фигурок... Оригами! — внезапно всплыло в памяти название, занятное японское развлечение. Фигурка представляла собой миниатюрного бумажного тигра. Кройд содрогнулся и истерически захихикал. Но ведь все случившееся было вполне натуральным, даже чересчур натуральным. Шутки в сторону! Кройд понял, что сражался не с тигром, тем более не с бумажным тигром — в противники на этот раз достался другой туз, и весьма крутой — с даром, не поддающимся обычной классификации. И удовольствия Кройду эта встреча отнюдь не доставила. Как и исчезновение Вероники. Как и неприятный холодок между лопаток — холодок неизвестности, ожидание очередного коварного удара неведомого туза.

Кройд тщательно запер наружную дверь. Затем распечатал одну из подарочных коробок, извлек бутылку перкодана и залпом осушил. В ванной он содрал с себя окровавленные лохмотья, как следует умылся. Затем отправился к холодильнику за пивом — для контраста с терпкой французской зеленью. Никакой записки в холодильнике не обнаружилось — ни среди молочных пакетов, ни в отсеке для яиц, — и это повергло Кройда в глубокое уныние.

Остановив кровотечение, Кройд перебинтовал раны и накинул свежую рубашку. Он не стал ломать себе голову, почему так вышло. Теперь уже никакой роли не играло, выследили его враги или же подстерегли в заранее подстроенной ловушке — квартиру следовало покинуть, и немедленно. Сейчас лишь отсутствие Вероники всерьез тревожило Кройда — по возвращении она могла попасть в беду. Но никакой альтернативы отступлению Кройд не видел. Знакомое мерзкое чувство — за ним снова шли по пятам.

Сменяя метро на такси и снова ныряя под землю, Кройд несколько часов петлял по городу. Для вящей уверенности, нацепив зеркальные очки, исходил Манхэттен вдоль и поперек еще и пешком — и столь замысловатым узором, что шансов у предполагаемых топтунов, пожалуй, вовсе не осталось. Именно тогда Кройд впервые в жизни увидел свое имя на световых табло Таймс-сквер, набранное колоссальными бегущими буквами.

«Кройд Кренсон, срочно позвоните доктору Т., чрезвычайная необходимость», — гласила надпись, бегущая по фасаду небоскреба.

Кройд стоял как вкопанный, снова и снова перечитывая неожиданное послание. Когда убедился, что зрение не подвело, недоуменно и обиженно пожал плечами. Неужто так трудно понять, что он чем-то занят и заскочит оплатить счет при первой же возможности. Это было дьявольски унизительно — выставить его дохляком перед всем белым светом. Вероятно, теперь они отведут ему даже Койку, хотя чулан со швабрами обошелся бы куда дешевле. Что им всем действительно требуется, так это только выжать Кройда досуха, как и всех прочих. Подождут, перебьются.

Ругаясь сквозь зубы, Кройд поспешил к подземке.



Трясясь в вагоне метро по Бродвейской линии к югу, Кройд катал под языком пару сердечек и одну заплутавшую среди них капсулу пирагекса. И немало изумился, обнаружив, что все пассажиры, входящие в вагон на станции Кенал-стрит, — близнецы. Более того, все как один походили на весьма важную личность — сенатора Хартмана. Сперва в глаза бросился только один Хартман — уже и это странно для вечерней подземки. Но следом в вагон тут же вошел второй, присоединился к первому, и, поглядывая искоса

на Кройда, они что-то быстро между собой обсудили. Один из Хартманов высунулся за дверь и что-то возбужденно прокричал — в вагон хлынули остальные Хартманы. Хартманы всех мастей и видов: Хартманы-верзилы, Хартманы-коротышки, Хартманы-толстяки и даже один Хартман с лишними конечностями — общим числом семеро Хартманов. Достаточно потертый жизнью, Кройд вскоре сообразил, что именно может означать нашествие Хартманов здесь, вблизи Джокертауна, — похоже, оборотни чествовали сегодня сенатора в канун предстоящих выборов.

Когда двери с шипением съехались и поезд тронулся, самый высокий из Хартманов повернулся и уставился на Кройда:

— Вы Кройд Кренсон?

— Ошиблись. — Кройд отвернулся.

— А я полагаю, нет.

Кройд пренебрежительно повел плечами:

— Полагайте себе что угодно, только где-нибудь подальше, если не хотите потерять мой голос на выборах.

— Вставай!

— Я тебе встану! Высоко встану! Выше тебя! И выше всего прочего.

Верзила Хартман лениво потянулся к Кройду рукой; остальные тоже надвинулись, замаячили поблизости.

Кройд дернулся, перехватил протянутую руку и рванул к своему лицу. Последовал краткий хруст, верзила дико взвыл, отчаянно мотнув головой и падая на колени, а Кройд, выплюнув откушенный палец, неторопливо поднялся на ноги. Подтянув оборотня за искалеченную руку поближе, Кройд воткнул свободную ладонь в живот и вырвал кишечник. Со звуком, подобным щелканью бича, лопнула грудная клетка и обнажились сломанные ребра — во все стороны фонтаном брызнула кровь.

— Ах ты, неслух паршивый! — ласково произнес Кройд. — Чему только мамочка тебя, такого осла, учила? Где Вероника, отвечай!

Изувеченный сенатор ответил кровавым кашлем. Остальных Хартманов, впавших было в оцепенение при виде крови, как ветром сдуло. А Кройд снова засунул руку в развороченное нутро, на этот раз ниже и по самый локоть. Весь в крови, он сладострастно подчищал тело врага от остатков внутренностей. Прочие Хартманы, наблюдая за экзекуцией из дальнего конца вагона, молча ждали решения собственной участи.

— Это политическая акция! — швыряя им под ноги останки главаря, заорал Кройд. — Акт возмездия. До встречи в ноябре на выборах, говнюки!



Выскочив на Уолл-стрит, он содрал с себя окровавленную сорочку, запихнул в ближайший мусоросборник и, прежде чем покинуть вестибюль станции, ополоснулся у питьевого фонтанчика. Рослому чернокожему, присвистнувшему навстречу от изумления: «Вот это белый — без балды белый!» — Кройд предложил обмен — полcта баксов за рубаху. Линяло-голубая полусинтетическая тряпка с длинными рукавами пришлась впору. Двигаясь по Носсау к югу, Кройд вскоре добрался до центра. В круглосуточной греческой забегаловке совершил первую краткую остановку и купил кофе, сразу две здоровенные пластиковые чашки, по одной в каждую руку — чтобы хлебать на ходу.

Затем, свернув по Кенал-стрит направо, добрался до знакомого кафетерия, где заказал бифштекс, омлет, сок и снова кофе — много кофе. Сидя за столиком у окна и наблюдая за неторопливо оживающим городом, Кройд настороженно встречал рассвет нового дня. Что-то он принесет? Организм потребовал черную пилюлю; от щедрот Кройд накинул ему сверху одну из красных — на всякий пожарный случай.

— Любезный! — обратился он к официанту. — Ты, по-моему, шестой или седьмой, кого я за последний час вижу в марлевой повязке.

— Вирус «Козырная карта», — пояснил тот. — Очередная вспышка.

— Да всего лишь отдельные случаи, и те бог знает где! — удивился Кройд. — Так я слышал, по крайней мере.

— Пойдите послушайте снова, — отозвался официант. — Их уже больше сотни — и то, если нам лапшу на уши не вешают.

Кройд впал в задумчивость.

— Полагаешь, этот клочок марли может чем-то помочь? — спросил он наконец.

— Уж лучше это, чем ничего, — пожал плечами официант. — Еще кофе?..

— Наливай. И заверни мне на дорожку дюжину пончиков, найдешь столько?

— Разумеется.



По Брум-стрит Кройд добрался до Бауэри и свернул вниз, к газетному ларьку Бенсона. Подойдя ближе, убедился, что тот закрыт, а Джуби, хозяина, пока не видно. Чертовски жаль. У Кройда теплилась надежда, что старик — а тот был тертый калач, по молодости носил кличку Морж — снабдит полезной информацией или хотя бы присоветует, как ему быть. Сейчас, когда обе воюющие стороны приостановили разборки и взяли тайм-аут, чтобы поупражняться в стрельбе по Кройду, он чертовски нуждался в подсказке опытного человека. В чем, спрашивается, его, Кройда, вина? В веснушках на лице? В дурном дыхании изо рта? Так оно вскоре может и вовсе сойти на нет — то ли стараниями мафии, добивающейся возврата честно отработанного им гонорара, то ли заботами Сиу Ма, которой Кройд вроде бы ничего такого пока не задолжал — разве что репутацию маленько подмочил.

Покусывая на ходу пончик, Кройд отправился дальше, к своей квартире на Элдридж. Ничего. Пока не горит. Он вернется за советом позже. А сейчас расслабится в шезлонге, задрав повыше натруженные ножки, и прикроет глаза хотя бы на минутку-другую...

— Вот же дерьмо! — ругнулся Кройд, обронив в замусоренную полуподвальную нишу сразу за поворотом к своему дому надкушенный пончик. Неужто он уже засыпает прямо на ходу? Еще этого ему недоставало!

Шагнув на ступеньки последней лестницы, ведущей к углу его дома, и ускорив шаг в предвкушении вожделенной встречи с подушкой, Кройд услыхал сзади, из темной ниши, астматическое придыхание — должно быть, до пончика добралась какая-то дряхлая бродячая псина.

— Вот же сукины дети! — присовокупил он к предыдущему заявлению, как только заметил ровную струйку дыма, нарушающую гладь бетонного парапета у самого подъезда. И тут же притормозил.

Один из соглядатаев сидел в машине, припаркованной в виду парадной. Другой, подпиливая себе ногти, курил прямо на крыльце и держал под контролем подходы к дому со стороны боковой аллеи.

Тихонько матерясь, Кройд услыхал сзади паническое придыхание, уже вовсе не схожее с собачьим. Внимательно вглядевшись в полумрак, понял, кого второпях принял за собаку, — в грязи ниши копошилось неопрятное аморфное создание по прозвищу Сопля. Многие считали того самым отвратительным обитателем Джокертауна. Пресмыкаясь в вонючей яме, Сопля жадно чавкал сейчас Кройдовыми объедками.

Каждый дюйм тела этого джокера покрывала постоянно стекающая зеленоватая слизь. В этой же слизи он обычно и отдыхал. На нем едва угадывались остатки одежды, насквозь пропитанной тою же слизью.

— Ради всего святого! — сочувственно сказал Кройд. — Ведь пончик весь в грязи и к тому же надкусанный. Возьми лучше целый! — Он протянул оцепеневшему Сопле весь пакет. — Все в порядке! — добавил Кройд и, видя, что джокер не решается двинуться с места, опустил пакет на ступеньку. И занялся собственными, более важными заботами — повернулся лицом к засаде.

Прикончив подобранный объедок, Сопля еще долго колебался.

— Это что, все мне? — спросил он наконец — голос его, затрудненный заложенным дыханием, дрожал и пресекался.

— Да, конечно, доедай их все! В меня уже больше не лезет, — подтвердил Кройд, хлопнув по животу. — Я и не знал, что ты умеешь говорить.

— Мне не с кем теперь говорить, — глухо выдавил джокер.

— Да, конечно, понимаю. Надеюсь, что это всего лишь недоразумение?

— Люди говорят, что моя наружность отбивает у них всякий аппетит. Ты именно поэтому больше не хочешь?

— Да брось ты! — криво усмехнулся Кройд. — У меня проблемы почище твоих. Я не знаю, что мне делать дальше. Видишь тех двоих? Это значит, что моя квартирка накрылась. И я решаю теперь, то ли разобраться с ними сперва, то ли сразу свалить отсюда. Ты беспокоишь меня меньше всего — хоть с головой жижей покройся. Самому случалось выглядеть так, а то и похлеще.

— Тебе? Как это?

— Я ведь Кройд Кренсон — тот самый, кого кличут Дремлином. И всегда во сне перевоплощаюсь. Раз на раз не приходится — то получше выходит, то похуже, а то и совсем никуда.

— И я тоже мог бы?

— Что? А, ты имеешь в виду - измениться снова? Со мной случай особый — похоже, что я единственный в своем роде. Такие вот пироги. Я не знаю способа поделиться этим с окружающими. Да тут нечему особенно и завидовать — можешь мне поверить!

— Мне бы и одного раза хватило, — раскрыв пакет и доставая пончик, вздохнул джокер. — А почему ты глотаешь пилюли? Ты что, болен?

— Да нет, просто прочищаю мозги. Меня уже клонит в сон, а я не могу позволить себе расслабиться.

— Почему это не можешь?

— О, это долгая история. Очень долгая.

— Никто не рассказывает мне историй теперь, — опечалился джокер.

— Вот дьявольщина! А впрочем, почему бы и нет? — усмехнулся Кройд.



Когда Сопля вдруг заболел и ему стало совсем невмоготу, Кройд, тщательно заперев за собою входную дверь его обшарпанной двухкомнатной квартирки, по случаю обставленной выброшенными мебельными останками, прошел к больному. Потный джокер, лежа на продранной кушетке, бессильно трясся в жутком ознобе. Кройд отыскал в соседней комнате жестянку, сполоснул под краном и поднес Сопле напиться. Пока хозяин жадно давился мутной влагой, Кройд, смахнув в сторону пыльный ржавый шприц и прочие древние принадлежности наркомана, уселся на жалобно пискнувший табурет.

— Тебе и раньше приходилось болеть? — поинтересовался гость.

— Никогда еще. То есть я всегда чувствую себя как бы замерзшим, но это совсем другое. То, что со мною сейчас, очень напоминает ощущения, с которых все когда-то и начиналось.

Кройд прикрыл джокера обрывком найденной в углу занавески и снова уселся.

— Может, закончишь рассказывать свою историю? — попросил больной после затянувшегося молчания.

— Да, пожалуй.

Подбодрив себя метамфеткой и дексом разом, Кройд продолжил свое бесконечное повествование. Увлекся и прозевал момент, когда хозяин отключился полностью. Кройд все говорил и говорил и вдруг случайно заметил, что больной совершенно затих и у него перестала блестеть кожа — подсохла. Склонившись над телом, Кройд обнаружил, что и черты изменились. И продолжали медленно меняться — прямо у Кройда на глазах. Даже «ускорившись» с приближением фазы сна, он не мог ошибиться в диагнозе — все признаки синдрома «Козырная карта» здесь налицо. И даже в таком своем состоянии Кройд не мог не ощутить тревожного холодка под лопатками. Сопля уже перенес болезнь однажды, когда стал джокером, а Кройд не слыхал ни разу, чтобы вирус затронул кого-либо вторично — за исключением самого Кройда.

Изумленно покачав головой, Кройд поднялся и вышел на свежий воздух. Наступил полдень, и он снова проголодался. Вычислить новую смену соглядатаев особого труда не составило — Кройд справился с этим за считанные секунды. Но никаких контрмер принимать не стал, махнул на них рукой — пусть себе пока развлекаются. Разумнее сперва поправить желудок, а затем вернуться и проверить состояние больного Сопли. Разобраться со шпиками он успеет и после — перед самым погружением в подземку.

Где-то вдали завыла сирена. Очередной вертолет с красным крестом на борту прошел невысоко над головой, держа курс на верхний город. Память с готовностью подсунула Кройду давние картинки совершенного безумия, творившегося в День Козырной карты, и он тут же стал сомневаться, а стоит ли терять время на еду. Не разумнее ли будет сейчас же поискать новое надежное логово? Кройд знал неподалеку одно местечко, куда можно было прийти прямо с улицы, — принимали любого, никаких документов не спрашивали и лишних вопросов не задавали. Следовало срочно сходить и проверить наличие в нем одной свободной койки — обычно там места хватало, но сейчас кто знает...

Вторая сирена откликнулась, точно мартовский кот, на истошные призывы первой — уже с другой стороны. Кройд помахал рукой парню, который висел головой вниз на высоком фонарном столбе, но тот не внял призыву и — то ли обиженно, то ли испуганно — порхнул прочь.

Где-то неподалеку невнятно загрохотал мегафон — Кройд сумел различить лишь собственное имя: Крен-сон. Какие очередные гадости сообщал городу механический голос, разобрать не удалось.

Пальцы сами собой вцепились в крыло припаркованного к обочине автомобиля. Жалобно взвизгнул под руками рвущийся металл. Кройд повертел оторванное крыло, яростно скомкал — из порезов на ладонях просочилась густая темная кровь. Он должен найти и уничтожить этот мегафон, где бы тот ни был установлен: на крыше ли полицейского фургона, на стене ли небоскреба — да пусть даже на Луне! Он должен прекратить эти грязные разговоры. Он должен...

Однако они могут ему и помочь, могут отпугнуть от него врагов! — сообразил Кройд в один из редких моментов просветления, — врагов, которыми уже казались подряд все встречные и поперечные. Кроме разве что этого пугливого парня на столбе — очередной жертвы безжалостного вируса, — да ничтожного джокера по прозвищу Сопля, который просто физически не мог больше быть ничьим врагом. Кройд швырнул комок металла через всю улицу, задрал к небу лицо и дико завыл... Все вокруг вдруг снова стало таким сложным, таким непонятным, буквально непостижимым. И омерзительным вдобавок. Но он должен взять себя в руки! Он должен!

Кройд сунул окровавленные пальцы в карман, пошарил там, выудил пригоршню пилюль и проглотил все без разбору. Он должен очухаться и найти себе убежище, а для этого следует прилично выглядеть.

Кройд пригладил непокорные белые вихры, отряхнул на себе одежду и наладился идти нормальным размеренным шагом. Здесь совсем недалеко.

И снова они наступали Кройду на пятки! Кому тогда вообще можно доверять, если нельзя верить даже собственному врагу? Заунывные, пронзительные вопли сирен окружили Кройда сплошной звуковом пеленой.

Он с корнем выдирал бетонные плиты, гнул по пути фонарные столбы и крадучись перебегал от переулка к подъезду. Затем укрылся в чьей-то припаркованной машине. Усталым взглядом провожал пролетающие над крышами вертолеты, почти не слыша за воем сирен чавканья их лопастей. Но, как ни странно, призывам громкоговорителей порой удавалось прорвать завесу воющего безмолвия. Они снова взывали к нему, лгали ему, требовали от него невозможного. Кройд захихикал. Еще настанет его день!

Неужели док Тахи снова во всем виноват? Воображение услужливо подсовывало внутреннему оку картинку из прошлого: беспорядочно мечущийся в полуденном облачном небе на фоне гигантских неуязвимых китов-аэростатов игрушечный самолетик Джетбоя. Назад, к самому началу. Он так до сих пор и не узнал, что же случилось тогда с Джо Сарцанно.

Кройда накрыло волной удушливого дыма. Где-то снова что-то полыхало. Почему неприятности обязательно всегда сопровождаются пожарами? Кройд потер виски и широко зевнул. Машинально пошарил в кармане, где держал пилюли, — пусто. Вырвав дверцу из автомата коки перед закрытой автозаправкой, Кройд набил хлынувшими четвертаками уцелевший механизм, получил в каждую руку по бутылке и, посасывая бодрящий напиток, отправился дальше.

Вскоре Кройд обнаружил себя стоящим перед запертой дверью Джокертаунского публичного музея. Рука машинально потеребила дверную ручку. Так, в нерешительности, он провел еще добрых десять секунд, но никак не более. Когда поблизости взвыла сирена — похоже, что прямо за углом, — Кройд вышел из прострации и легонько пихнул дверь плечом. Раздался негромкий треск, и он оказался внутри. Порывшись в карманах, Кройд оставил на конторке входную плату. Поразмыслив, прибавил немного в качестве компенсации за испорченный замок.

Потом он еще долго сидел на скамье, всматриваясь в музейные сумерки. Время от времени вставал, совершал небольшую прогулку по музею и возвращался. Он снова, в который уже раз, с интересом осмотрел золотую бабочку, застывшую в попытке вырваться из кисти золотой обезьянки, — обе дело рук давно почившего в бозе туза по кличке Мидас. Он заглянул в шкаф с банками, хранившими заспиртованные зародыши джокеров. Полюбовался металлической дверью с отпечатком чудовищного копыта Дьявола Джона.

Кройд бродил вдоль диорамы «Великие события из истории вируса «Козырная карта», снова и снова нажимал клавишу перед экраном, изображавшим сражение землян с роем пришельцев. И всякий раз попадал — Человек-модуль под руководством Кройда без промаха сражал лазерным лучом инопланетных монстров. А затем Кройд обнаружил в экспозиции чучело знакомого по кличке Ревун...

Он как раз допил последние капли коки, когда в глаза бросилась небольшая человеческая фигура с вроде бы знакомыми чертами лица, выставленная в стеклянной витрине. Кройд подошел, прищурился, затем прочел табличку. Та сообщала, что такой-то и такой-то был найден мертвым в одном из глухих переулков. У Кройда перехватило дыхание.

— Бедный Гимли, — выдохнул он. — Кто сотворил с тобой такое? И где теперь твои потроха? Мой желудок не выдерживает подобного зрелища. Где теперь твои замечательные остроты? Передай, если сможешь, Барнету: пусть остудит, заморозит преисподнюю своими пламенными проповедями. В конечном счете ведь и сам он туда уходит.

Кройд отвернулся и снова неудержимо зевнул. Его конечности как будто налились свинцом. Повернув за угол, он обратил внимание на три стальные оболочки, подвешенные на длинных тросах к потолку. Кройд узнал их немедленно; рассматривая, он на минутку погрузился в воспоминания.

Взобравшись на расположенную рядом двуколку, Кройд подпрыгнул и хлопнул ладонью по ближайшему корпусу бронированного фургончика-«Фольксвагена». Металл отозвался звучным гулом, а корпус слегка покачнулся на своих последних причальных швартовых. Кройд снова подпрыгнул и хлопнул еще разок; потом его одолел очередной приступ зевоты.

— Панцирь есть, ездить может, — пробормотал он. — Внутри — полная безопасность. Эй, черепашка, высунь-ка головку!

И Кройд снова хихикнул. Затем обернулся к следующей, самой памятной ему модели шестидесятых. Эта висела повыше — Кройд даже не сумел разглядеть в подробностях мирный символ на ее борту, но слова знаменитого девиза «Творите любовь, а не войну», вписанные в крупный цветок мандалы, прочел ясно.

— Вот же дерьмо, объясните это тем парням, что ходят за мной следом! — зачем-то вспылил он. Подуспокоившись, объявил: — Всегда мечтал забраться и посмотреть, каково там внутри.

Кройд подпрыгнул, ухватился за край и подтянулся. Тачка накренилась, но человеческий вес выдержала. Уже через минуту Кройд чувствовал себя в ней полным хозяином.

— О, сладостный мед уединения! — вздохнул он с невыразимым облегчением. — Любовь моя — клаустрофобия. Наконец-то...

Кройд сомкнул свои измученные очи и сразу заснул. В музейных сумерках от него начало лучиться слабое сияние.



▼▼▼

ДИКИЕ ЗЕМЛИ


Посвящается с благодарностью

Джону Г. Нейхардту, Бертону Харрису

и Фреду Маасу




ОДИН - КОЛЬТЕР


В 1808 году человек по имени Джон Колътер обнаженным пробежал свыше ста пятидесяти миль, преследуемый несколькими сотнями воинов племени черноногих.


Три развилки, осень 1808 года


Джон Кольтер, которого кроу прозвали Сихида, или Белобровый, понял, что попал в переплет. Иначе с чего бы маленькие волоски на шее встали дыбом?

Джон выгнул шею, прислушался. Вниз по течению крапивник, секунду назад заливавшийся в кустах, оборвал свою песню.

Похоже, подумал Джон, я зашел слишком далеко.

Кольтер был охотником и метил тропы для компании Льюиса и Кларка. Поговаривали, что он дальше всех забрался в неисследованные нагорья Западных Скал, в одиночку открыл грязевые источники Йел-лоустона — место, которое старожилы до сих пор называют Кольтеровым Адом, — а за год до того едва не расстался с жизнью в непроходимой чаще. Его вместе с небольшим отрядом плоскоголовых и кроу окружили и забросали стрелами черноногие. Кольтер получил свинцовую пулю в щиколотку и еле дополз до лагеря. Он выжил и благодарил судьбу, с трудом поверив в удачу.

Позади Кольтера, в реке, где охотники расставили бобровые ловушки, плескался его друг Джон Поттс.

Где-то далеко, в туманной глубине леса, раздался и вдруг оборвался истерический крик сороки. Поттс ничего не услышал, а если и услышал, то не обратил внимания, продолжая возиться в воде.

Кольтер, кожей чуя опасность, вышел из зарослей ивняка и замер, вслушиваясь.

Из-за кромки скал над кронами деревьев донесся приглушенный грохот.

— Бизоны? — донесся от реки голос Поттса.

Кольтер и не подумал ответить.

Он видел, как они стекают вниз по склону — не менее тысячи черноногих, похоже, целое племя. Через пару минут Кольтер и Поттс были окружены.

— Глянь-ка, сколько воинов пожаловало за головой старого Сихиды! — мрачно процедил Поттс, заметив индейцев.

Сотни стрел нацелились на них, но Поттс упрямо потянулся за ружьем. В воздухе пропели перья, Поттс запнулся, упал на колени, выдавил: «Джон, меня убили», — и рухнул в поток лицом вниз.

Кольтер знал, что последует дальше. Он разглядывал лица, ястребиные перья, колышущиеся в солнечном свете, вставленные в черные потоки блестящих волос стариков, зрелых мужчин и совсем еще юнцов, облаченных в оленью кожу и купленную у торговцев фабричную одежду. Их было много. Не так много, как ему показалось раньше, но какая разница? Достаточно, чтобы замучить его до смерти — а именно это, знал Джон, они собирались сделать.

Человек, шагнувший вперед, был похож на шамана. Волосы стянуты на затылке в тугой пучок, из него воинственно торчало воронье перо. Обнаженная грудь исчерчена шрамами в виде петель — узор, оставленный острым ножом.

Кольтер не шевельнулся, когда нож шамана заплясал на его рубашке и штанах из оленьей кожи. Несколько взмахов лезвия, и Джон кожей ощутил осеннюю прохладу. Шаман освободил его от одежды, оставив лишь подобие набедренной повязки, укоротив штаны. Похоже, он получил шанс выжить. Индейцы что-то задумали, сохранив его достоинство.

Шаман на языке кроу спросил, может ли Кольтер бежать. Джон покачал головой. Тогда шаман провел ножом по грудной мышце Кольтера. Из маленького надреза на коже закапала кровь. Вздох изумления вырвался из множества глоток.

— У меня кровь, — крикнул Кольтер на языке кроу, — такая же, как у вас.

— Я вижу, — ответил шаман, но глаза его были пусты. — Ты побежишь, — вынес он приговор.

— Когда? — спросил Кольтер.

— Сейчас, — сказал шаман. — Беги!

Люди с перьями в волосах в предвкушении охоты подались назад, освобождая дорогу. Кольтер побежал. Собственная скорость на старте удивила его. Он рванул вперед, словно желтый олень. По белой поляне вдоль реки, где в воде лежал его мертвый друг.

Оторвавшись ярдов на восемьдесят, Кольтер услышал глухой стук — это одновременно упали на землю сотни одеял и кожаных наколенников. Когда разрыв составил две сотни ярдов, земля задрожала от ног воинов. Он не осмелился оглянуться, чтобы не потерять скорость. И бежал теперь так, что сам едва поспевал за своими ногами, хотя понимал, как все это глупо: чем дольше черноногие будут ловить, тем больше они будут пытать его, когда поймают. Всего лишь дело чести, а вовсе не признак злобности нрава.

К сожалению, подумал Джон, нельзя и надеяться долго выдержать подобную скорость.

Хотя в глубине души некая частица его была уверена в победе — тот отчаянный человек, который на свой страх и риск в середине зимы в одиночку преодолел пятьсот миль. Пробираясь сквозь чащу и бурелом, переваливая через заснеженные пики, он упорно тащил тюки с бусами, киноварью, иглами, ножами и табаком, предназначенными для торговли с индейскими племенами. В стычках с манданами, хидацами и абсарокасами охотники частенько выходили победителями. Прошлой зимой, правда, не повезло его другу Эдварду Роузу: он потерял большую часть носа, которую ему откусили в драке, а на лбу его теперь красовался безобразный шрам от горящей шишки индейца. Именно Роуз научил Кольтера бегать босиком, показал, как сбивать шаг, подобно раненому кролику, а потом, когда соперник готов уже обогнать, сокрушить его дух долгим мощным рывком.

Аскетизм Кольтера давно стал легендой. Писец, работавший на Льюиса и Кларка, называл его «вторым Дэниелем Буном». Кольтер в ответ только фыркал. Если он и напоминал кого-то, то своего ирландского дедушку Микайю, который поселился в Стюартс-Дрэфт, в штате Виргиния, и был убежден, что, если на хвост птице насыпать соли, ее всегда потом можно будет поймать. Птицы, говорил Микайя, похожи на меня, как, впрочем, медведи, волки и индейцы.

Кольтер почувствовал, что в груди начинает разгораться огонь. Первый признак утомления. Ступни покрылись серебристым мехом колючек, что тут и там валялись среди сухой травы. Топот позади несколько стих, превратившись в ровный далекий гул, на фоне которого выделялись шаги самых быстрых бегунов. Джон позволил себе быстро оглянуться и увидел невдалеке три склоненные в беге фигуры, а за ними, в пыльном, пронизанном солнцем облаке, угадывались силуэты остальных. Ему удалось, похоже, оторваться от основной массы племени. Хотя, возможно, это могло быть уловкой. Иногда черноногие специально высылали вперед спринтеров. Словно волки на охоте: когда самый быстрый из преследователей упадет, олень тоже лишится сил и не сможет уйти от стаи.

Кольтер знал: чтобы сохранить себе жизнь, он должен загнать самого быстрого, тренированного бегуна, должен заставить их поверить в то, что в нем есть нечто, чего нет у них. Обычно на соревнованиях он бежал следом за лидером, укрываясь за его спиной от встречного ветра. А когда приходило время, обгонял и, оказавшись впереди, несколько замедлял свой адский спринтерский рывок. Так продолжалось с полмили или чуть больше, пока у преследователя не начинало сводить мышцы. Он побеждал всегда. Мериуэзер Льюис сказал о нем однажды: «У Кольтера никогда не появляется второе дыхание. Может, его у него и нет».

Но здесь, у развилки Джефферсона, в гонке за собственной жизнью, у Джона Кольтера не было выбора. Второе дыхание появилось, вернее сказать, дыхание смерти. Так, держа разрыв в сотню ярдов, он пробежал около мили, пока не понял, что те трое позади не сделали попытки догнать. Они бежали локоть к локтю, Джон чувствовал их затылком: жилистая грация бесконечного индейского бега.



Кольтер опережал своих преследователей, но не настолько, чтобы вымотать их или сломить их дух. Они неумолимо приближались и ждали лишь подходящего момента, чтобы отчаянным рывком догнать дичь. Их глаза буравили его плечи и спину, стараясь отыскать признаки слабости, караулили любое неверное движение. Ум Кольтера бился в отчаянных поисках выхода. Охотник чувствовал, что слабеет: во рту появился металлический привкус, сердце гудело, как колокол, кипящий жар поднимался в груди. Он знал, что бежит слишком быстро. Но замедлить бег означало оставить всякую надежду. Во что бы то ни стало нужно было бежать быстрее воинов, сбить их с длинного индейского шага, дать понять, что сдаваться он не собирается.

Когда-то от бегунов-манданов он научился приему фиксировать взгляд на какой-нибудь далекой цели, пока все остальное не исчезнет из виду. Расплавленное золото листьев огромных тополей у слияния рек стало теперь ориентиром Кольтера. Вот на этих-то деревьях, склонившихся над рекой, он и сосредоточил все свои мысли, и пламя октябрьских листьев заполнило теперь его мозг без остатка. Сосредоточившись, он рванулся вперед с новой силой.

Воины отметили твердую поступь Кольтера. Еще миг назад высокий белый человек впереди, блестя от пота, начал было припадать к земле, и самый быстрый из индейцев уже мысленно планировал сократить разрыв: белый выглядел уставшим, плечи его начали нырять. И вдруг он полетел вперед, словно на крыльях безумия, уносясь от преследователей.

Дабы не потерять его, лидер тоже ускорил шаг. Его товарищи, по-собачьи державшиеся рядом, начали отставать.

Ни один человек не сможет бежать так долго, сказал себе лидер.

Кольтер, опередивший их на двести ярдов, услышал позади стук упавшего наземь оружия. Копья, луки, длинные ружья были брошены индейцами, чтобы облегчить бег.

Хорошо, обрадовался он, они начали беспокоиться.

Боль в груди превратилась в тошноту, но Кольтер чувствовал удовлетворение оттого, что заставил индейцев бросить оружие, которым те собирались убить его.

К исходу второй мили Кольтер почувствовал боль в правой щиколотке. Он вспомнил давнюю рану, вызванную свинцовой пулей — подарочек того племени, что сегодня собиралось поймать его.

Раздробленная в двух местах кость срослась плохо и теперь посылала предупреждение организму: нужно замедлить бег. Но не это занимало сейчас мысли Кольтера. Расплавленное золото листьев горело в мозгу, и тело его — слабое и жалкое — уже не принадлежало ему. Не принадлежали ему и ноги, утыканные серебристыми колючками кактусов. Не принадлежали ему ни сломанная щиколотка, ни нос, который начал кровоточить, ни горло, забитое пылью. Только золотое сияние листьев. Только...

Вдруг он споткнулся и упал. Нога все-таки подвела. Перекатившись через правое плечо, Кольтер неуверенно встал на ноги. Достигнутый с таким трудом разрыв был потерян. Он увидел приближающуюся фигуру лидера, сильного и быстрого. Проклиная свинцовый шарик, раздробивший лодыжку, Кольтер побежал снова. Но это уже был не тот бег. Появилась хромота, шаг стал коротким и рваным, каждое движение отдавалось болью в поврежденной ноге.

Люди с волчьими глазами позади заметили хромоту и прибавили ходу — один, длинноногий, впереди, двое, чуть приотстав, следом. Большой олень загнан, поняли они, и кровавая песня уже звучала в их ушах.

Кольтер все еще пытался бежать, только теперь мягче сгибал ногу в колене, щадя сломанную кость, более ровно ставил ступни, наклонившись вперед, как учили его манданы, плечами разрезая встречный ветер. Болевой порог был пройден, и время для него словно застыло.

Похоже, он не чуял горящей стрелы, пронзившей мозг. Не чувствовал вкуса крови, лившей из носа. Струящейся по лицу, заливающей грудь. Барабанный бой в ушах был хуже, чем агония, охватившая сердце, — наковальня за грудиной.

Кровь бежала, и бежал Кольтер, оставляя за собой след алых капель на ветру. Черноногие, увидев это, рванули вперед с новыми силами. Ско-ро, ско-ро, выбивали их ноги. Кольтер распробовал соленый вкус собственной крови, и это придало ему мужества — а может, и нет, ибо сейчас он уходил в ту страну, где разум не помнит хозяина. Золотые деревья исчезли, исчезло и солнце — его, словно замерзшие скелеты, обступили голые деревья зимы. И хотя он по-прежнему бежал в вязком осеннем солнце, Джону казалось, что он танцует танец смерти среди скелетов деревьев. И вот наконец он взмыл над преследователями каркающим вороном с серебряно-черными крыльями.

Джон чувствовал, что летит. Ног не было, они превратились в великую Миссури, и ей было невдомек, что над ней летит человек. Вдруг Джон оказался рядом с Кларком и Друйярдом, они вытаскивали из реки чудовищного сома. Способная проглотить ребенка тварь была шести футов длиной, ее усы висели как плети. Кольтер теперь плыл в глубоком чистом потоке собственного сознания, бодрствующий, но вроде как неживой. Он чувствовал и реку, и миссурийского сома, слышал звонкий смех манданских дьяволят. Маленькие красные чертенята жили в огромных муравейниках за деревней. Он видел их, вспоминал зимние рассказы о том, что они вытворяют с пленниками. Хихикая прямо в уши, они щипали его острыми коготками и колотили по затылку боевыми палицами.

Джон прыснул со смеху. Теперь ясно, почему пришли демоны. Это то самое сумасшедшее место, названное его именем. Кольтеров Ад. Багряное гиблое место. Зияющие внутренности земли, тошнотворная паровая машина, адская отдушина — лучше бы ему не открывать его. Только племя безумных индейцев могло жить там, индейцы-собаки, которые ползали на корточках среди дымных теней, выкапывали коренья и жарили их на горячих камнях. Кольтер пошел за муравьиные кучи, невзирая на просьбы манданов и вопреки желаниям кроу, и очутился в багряном гиблом месте, встретив там индейцев-собак, пригласивших его разделить с ними трапезу из горьких клубней и погрузиться в их кипящие купальни.

В этот миг он проснулся и обнаружил, что лежит на спине, бешено извиваясь. Его преследователи, все трое, окружили его, застыв в изумлении. Несколько секунд он выплывал из сна и все еще видел багровый пар и алых туманных призраков, пока холодная ясность рассудка не обрушилась на него. Скрюченными пальцами он принялся сдирать с себя клочья смертоносного сна. Оттолкнувшись локтями, Джон сел. Ладони нащупали травянистую почву развилки Джефферсона. Взглянув вверх, он увидел стайку черных птиц с красными крыльями, щебечущих в залитой солнцем кроне тополей.

«Боже правый, — подумал он, — я все же добежал». Когда расплывчатые края смертного сна исчезли окончательно, Кольтер вернулся в реальный мир и обнаружил воинов-волков, которые молча ждали, наблюдая. Их ножи сверкали на солнце, воздух полнился их тяжелым дыханием. Кольтер пошарил в жухлой траве в поисках хотя бы камня. Ничего. Джон загреб две пригоршни сухой серой травы. Воины, решив, что он хочет бросить что-то, немного отступили. Кольтер расхохотался в ответ, плюнул кровью в волка-лидера, подкинул в небо пригоршни заиндевевшей травы и станцевал танец, которому его научили демоны, хмельной пируэт, ломкий и почти нечеловеческий, словно кривлянье лунатика. Кровавые брызги взметнулись в воздух, и черноногие отпрыгнули еще дальше, рассекая воздух ножами.

Закончив последний неимоверный пируэт, Кольтер внезапно встал прямо. Слабая улыбка изогнула запекшиеся кровью губы. Он сдвинул ноги вместе, протянул вперед ладони и изобразил приветственный жест кроу.

Черноногие переглянулись и опять шагнули назад, колеблясь. Это не их добыча, говорили глаза индейцев. Он безумен и нуждается в знахаре. Он истощил себя бегом, убил собственную голову. Безумный бегун стал безумным призраком, ходячим мертвецом.

И они еще раз шагнули назад.

Кольтер наступал на них, повторяя приветственный жест. Земля задрожала от топота приближающегося племени. Небо пожелтело от пыли, взбиваемой множеством ног. Бешеное месиво ног и пыли было уже ярдах в трехстах.

Кольтер снова взвился в небо, как горный козел, ударив ногой об ногу. Трое черноногих отпрянули, торопясь освободить дорогу безумному. Выйдя из исступленного пируэта, Кольтер оттолкнулся согнутыми ногами и рванулся к песчаному берегу. Река была всего в нескольких футах. Джон разрезал телом золотое покрывало опавших листьев и исчез.

Стрелой он пронзил зеленоватый сумрак. Ледяная осенняя вода огнем обожгла кожу, но он не чувствовал холода, мощно загребая руками.

В тот момент, когда он пробил поверхность реки, трое черноногих подбежали к берегу. За те несколько минут, пока они шарили в воде в поисках Кольтера, один за другим подтянулись остальные, с трудом переводя дух. Вслед за тяжелым дыханием и хриплыми криками самых торопливых на берегу медленного потока собралось все племя.

А в это время в сотне ярдов вниз по течению Кольтер набрал полную грудь воздуха и снова нырнул. Он прекрасно чувствовал реку, зная, где дно плоское, где поток скачет по порогам, а где закручивается вокруг топляков и бобровых плотин. Подобно тени, скользил он над песчаным дном. Мальки, быстрые, как стрелы, прыскали прочь при его приближении, большие сонные сомы удивленно уступали ему дорогу.

Река была для него открытой книгой. Здесь поток раздваивался, обвиваясь вокруг коряги. Там закручивался лабиринтом мраморных струй. Здесь дно было коричневое, там серое или рыжеватое от песка. Через некоторое время берега раздвинулись и поток полился свободно, и водоросли развевались, словно женские волосы на ветру.

Скоро, подумал Кольтер, я достигну места, где ле-8'жат большие топляки. Места, где целые тополя без коры придавили друг друга ко дну, зажатые излучиной, вспомнил он.

А помнил он хорошо. Здесь река, играя, словно выдра, с собственным хвостом, образовывала глубокий зелено-голубой затон. Коряги, которых, как огня, боялись плотогоны, цепляли и топили бревна, а потом неожиданно отпускали их, и те разбивали плоты, словно спичечные коробки. Коряги. Кольтер хорошо познакомился с ними, когда сплавлялся по реке с Мериуэзером Льюисом. Настоящие речные дьяволы. Стоит наткнуться на одну, как она не хуже пружины капкана выскакивает из глубины и начинает вращаться, пока не уйдет вновь в глубину под действием собственного веса.

Однажды Кольтер видел, как коряга подбросила человека в воздух на пятнадцать футов. Бедняга упал между двумя вращающимися бревнами и потерял ногу до колена. Коряги так переплетались, что их равновесие зависело и друг от друга, и от спокойствия реки. И вот теперь он приближался к месту затопления огромных деревьев, а черноногие, заполонив берег, десятками вбегали в реку, одни плыли, другие бежали, и все они волновали воду. Те, кто не бросил копий, прочесывали реку, втыкая их в илистое дно в надежде наткнуться на мягкую плоть.

Во взведенном капкане топляка и охотники, и дичь одинаково становились добычей. Кольтер ушел в глубину. Пробираясь между скользкими бревнами, он нашел то, что искал. Большой нарост. Когда гигантские деревья еще были живыми и держались корнями за землю, в этих наростах гнездились муравьи-древоточцы, проделывая тайные ходы через сердцевину дерева от комля до кроны. Если повезет, он может найти подобие дыхательной трубки. Решив рискнуть, Джон с силой выдохнул из легких остатки воздуха в отверстие нароста и глубоко, доверчиво вдохнул...

Воздух, животворный воздух ворвался в легкие! Теперь на глубине десяти футов в темной зелени реки он мог дышать, обнимая руками голое дерево, мог вдыхать кислород и, пока черноногие ищут его, хоть несколько минут оставаться невидимым.



ДВА - ГЛАСС


В 1823 году изувеченный медведем охотник по имени Хью Гласс прополз свыше сотни миль по дикой местности от Большой Долины до реки Миссури.


Великая река, осень 1823 года


Для Хью Гласса это был единственный шанс поразить медведя, но ему так и не удалось узнать, попал он в зверя или промазал. Медведь навалился на него, отбив ружье прежде, чем Хью успел выставить приклад. Тяжелая лапа ударила в лицо, сплющив нос и разорвав лоб. Зверь передними лапами обхватил охотника, обдав его зловонным дыханием — тошнотворной смесью гниющей плоти и терпкого мускуса, приправленной сладостью ягод и меда, вызвавшей в памяти запах начавшего разлагаться покойника, терпеливо ожидающего на краю могилы замешкавшихся безутешных родственников.

Душа обмерла в груди, и окружающий мир стал растворяться в водовороте серо-белых хлопьев, пока кровь заливала глаза, струясь по изуродованному лицу в заиндевевшую бороду. Крупный мужчина, сам похожий на медведя, не закричал, он даже не успел почувствовать страха; мощное объятие выдавило из него почти весь воздух, лишив голоса, а нападение было столь внезапным, что не было времени испугаться. В том, что случилось с ним, не было ничего необычного. Хью был охотником, снабжал мясом факторию численностью в 80 человек и давно познакомился со смертью. Просто теперь пришел его черед. Жаль, что он не успел попрощаться с Джеми, но ведь всегда остаются какие-то незаконченные дела. Треск собственных ребер не казался уж столь ужасным в тающем серо-белом водовороте, а хруст бедра можно было принять за звук сломанной ветки в притихшем лесу. Удара о землю он уже не почувствовал.



Джеми верхом на лошади поднимался по склону, цокот копыт эхом отдавался в холмах. Весь день он провел в поисках Гласса, и вот уже тени стали расплываться, а небо окрасилось багрянцем в закатных лучах солнца. Ветерок принес запах Великой реки. Старик охотился в этих оврагах, его лагерь должен быть где-то поблизости.

— Хью! — позвал он.

— Хью! — скатилось с холмов.

Он поехал дальше на северо-запад, время от времени выкрикивая имя друга.

На вершине второго холма конь, коротко заржав, встал как вкопанный. На десятки миль к закату простиралась плоская равнина. Внизу неспешно текла река, разделившись на два рукава, изгибаясь, сверкая, и терялась в дымке. Джеми приподнялся в стременах, вглядываясь в даль и поглаживая рукой расцвеченные золотом солнца волосы.

Недвижное очарование заката нарушила лишь стая ворон, с карканьем поднявшаяся с ясеня вдалеке. Первая звездочка зажглась в небесах. Слабый ветерок вновь прилетел с реки. Джеми еще раз окликнул друга.

Конь снова заржал и затанцевал под седоком. Джеми легонько похлопал его по боку и пустил с холма. Копыта скользили по размокшей глине склона. Оказавшись на равнине, конь пошел быстрее.

— Лагерь... — прошептал Джеми и снова крикнул. В ответ из глубины долины донесся ружейный выстрел, седок улыбнулся.

— Услышал, — обрадовался он и, смеясь, натянул поводья. Конь резво побежал, и Джеми замычал простенький мотивчик в такт копытам.

Впереди из травы вдруг встала фигура, вытянув руки. Машет?.. Конь фыркнул и попятился, попытался отвернуть. Это не был человек. Слишком большой, слишком...

Конь завертелся волчком, но Джеми все же успел заметить на земле под раскачивающимся из стороны в сторону косматым гигантом истерзанное человеческое тело. Рука сама схватилась за ружье, но конь уже пустился прочь. Ругаясь, Джеми изо всех сил натянул поводья. Безрезультатно. За спиной послышалось шуршание травы — огромный зверь пустился в погоню.

Джеми вонзил шпоры в бока лошади и натянул повод. На этот раз она послушно повернула направо. Медведь пронесся мимо, а Джеми направил коня к реке, промчался по песку и поднял фонтан воды, врезавшись в воду.

Поток здесь был неширокий. Конь скреб по дну ногами, раня копыта об острые камни, но звериный рык сзади придавал ему сил. Вскоре он уже карабкался на другой берег.

Оглянувшись, Джеми увидел, что медведь остановился у кромки воды. Он развернул коня и расстегнул кобуру, извлекая ружье. Благодарение богу, сухое.

Он описал ружьем дугу в воздухе, на миг замер, прицеливаясь, нажал на курок.

Сквозь облачко дыма увидел, как медведь покачнулся вперед и рухнул в воду. Джеми смотрел на его агонию, припоминая охотничьи уроки Хью. Глаза его наполнились слезами при мысли о человеке, который вырастил его, как собственного сына.

Юноша торопливо переправился назад через реку. Минуту спустя подъехал к лежащему человеку и спешился.

— Хью, — прошептал он, — не умирай. — Он опустился на колени, повернул голову друга лицом к себе и содрогнулся при виде расплющенного носа и изуродованных бровей, сплошного месива крови и рваной плоти. — Хью...

Он не мог сказать, как долго смотрел на это печальное зрелище. Вдруг раздался слабый стон.

Джеми склонился над другом, чтобы убедиться, не померещилось ли ему. Ничего. Тишина. И вот наконец он услышал нечто похожее на вздох, потом стон, слабое движение.

— Хью? Это Джеми, — звал он. — Ты меня слышишь?

В горле Хью раздался слабый звук, и вновь повисла тишина. Джеми огляделся. Хью разбил лагерь возле ручья — Джеми только теперь услышал журчание. Рядом лежала куча хвороста.

— Я разведу огонь, Хью. Согрею тебя. Ты только не умирай. Я быстро.

Достав нож, он наколол лучины. Обложил поленья грудой щепок и веток, поджег и начал подбрасывать ветки побольше. Солнце к тому времени уже село за горизонт, и на небе, словно огни далекого города, мерцали звезды. Джеми присел возле израненного товарища. В свете костра его лицо выглядело еще более пугающим.

— О господи, — прошептал Джеми. — Нужно обмыть его.

Он пошел к ручью и намочил платок. Вернувшись, стал осторожно обтирать лицо Хью.

— Я помню тот день, когда ты спас мою задницу в битве с ри, — бормотал он. — Сколько мне было тогда — четырнадцать? Они убили всех, лишь я попытался удрать, да как раз на них и нарвался. Но тут подоспел ты. Застрелил нескольких и отбил меня. Выпорол потом, чтобы не совался куда не следует. Боже мой, Хью! Не умирай!

Гласс не подавал признаков жизни.

— Это я, Джеми! — закричал юноша, схватив холодную руку друга и прижав ее к своей груди.

Рука была безжизненной, и он осторожно положил ее на землю. Потом вернулся к ручью и выполоскал платок, попытался накапать воды в рот Хью, но она только стекала в бороду.

— ...Джеми, — повторил он, склонившись к груди товарища.

Сердце билось. Еле слышно, словно шум подземного ручья, но билось. Джеми снова обмыл лицо Хью. Добавил веток в костер.

Взошла луна. В отдалении завыл волк. Хью хрипло вздохнул и застонал. Джеми погладил его руку и начал тихо говорить о тех днях, которые они вместе провели на охоте, о местах, где бывали, о том, что видели и что сделали. Спустя некоторое время его глаза закрылись. Он умолк, провалившись в сон.

...Вот они плывут в шлюпке с людьми майора Генри, торгуют лошадьми в деревнях ри. А вот бушующее пламя Ливенвортской кампании... Весеннее половодье и зимние морозы. Вот они вместе с Хью свежуют дичь... Привал на охоте, запах лошадей, аромат земли... Бушующий ураган, топот стада бизонов... Где-то вдали лица родителей...

Ржание лошади. Джеми вздрогнул и почувствовал,

как затекли плечи и шея... Улегся поудобнее, вновь задремал и увидел бескрайние переменчивые прерии.

...А сны Хью были болезненными архипелагами мрака и огня, хоть он и скитался в них не в одиночку. Он чувствовал, что говорит с кем-то, хотя и не был уверен, что язык и губы слушаются его. Ему казалось, что он пророс корнями глубоко в землю и держится за нее, словно упрямый куст, сопротивляясь неистовому ветру и высасывая питание для своих израненных членов.

...Снова послышалось ржание коня, и задрожала земля. Джеми открыл глаза, и мир наполнился утренним светом. Его конь стоял рядом. Земля вибрировала от топота лошадиных копыт. Джеми потряс головой, протер глаза и сел. Память возвращалась по мере того, как он рукой приглаживал волосы. Джеми посмотрел на Хью: голова охотника свесилась набок, грудь еле заметно вздымалась.

Топот копыт стал отчетливее. Надеясь, что это не отряд рикари, он поднялся на ноги и посмотрел в направлении звука.

Благодарение богу, это были не ри, это майор Генри со своими людьми въезжал в долину с востока. Увидев Джеми, солдаты заорали и замахали руками, но, подъехав ближе, стихли, разглядывая распростертое тело Хью.

— Джеми, что случилось? — крикнул майор Генри, слезая с коня.

— Медведь, — коротко ответил Джеми. — Хью очень плохо.

— Черт! — выругался майор, опустившись на колени и положив руку на грудь Хью. — Да, выглядит неважно.

Остальные тоже спешились и обступили раненого.

— Отвезем его в лагерь, там ему будет лучше, — предложил один из разведчиков.

...Нужны лекарства, — сказал другой.

— Ведите вьючную лошадь, — приказал майор.

— Не думаю, что он выдержит, — покачал головой Джеми.

— Нужно сделать все возможное, — услышал он в ответ.

Когда кобылу подогнали и развьючили, Фрэнк и Уилл — рыжеволосые братья из Сент-Луиса — склонились над Хью, осторожно ухватили его за плечи и лодыжки и начали медленно поднимать с земли.

Хью застонал и вдруг издал ужасный звериный вой. Фрэнк и Уилл положили его обратно.

— Ничего не получится, мы не довезем его живым, — заявил Фрэнк.

— Я думаю, он так и так обречен, — кивнул Уилл. — Нет смысла лишний раз мучить его.

— Бедняга Хью долго не протянет, — согласился Фрэнк. — Оставим его здесь.

Майор Генри мрачно кивнул головой и обнял Джеми за плечи.

— Похоже, ребята правы, — мягко сказал он. Джеми кивнул.

— Мы побудем здесь немного, — сказал ему майор. — На тот случай, если это случится скоро.

Хью так и лежал недвижим, лишь время от времени хрипло, со стоном вздыхая. Потеплело. Люди согрели чай, уселись на землю в кружок, и пошли разговоры, правда, более тихие, чем обычно, о следах, по которым они шли до Большого Рога, о недавней кампании против ри, о действиях индейцев на этой территории. Несколько человек отправились к убитому медведю, чтобы разделать его на мясо.

Лицо Хью то темнело, то светлело, отражая борьбу, которую он вел со смертью. Руки сжимались, словно пытаясь что-то схватить; изредка слышался глубокий вздох, и тогда глянцевая маска пота покрывала его черты. Джеми то и дело обтирал его лицо смоченной в воде тряпкой.

— Боюсь, парень, ему недолго осталось, — сказал ему майор; Джеми кивнул, сел и стал смотреть на друга.

Птицы пели, денек выдался теплым, солнце поднималось в зенит. А Хью все так же хрипло дышал, и слюна сочилась из уголков его рта. Пальцы прочертили в земле глубокие борозды.

В полдень майор Генри подошел посмотреть на раненого. Он долго вглядывался в его лицо, потом повернулся к Джеми.

— Это может продлиться дольше, чем мы думали, — сказал он. — Он крепкий орешек, этот Гласс.

— Знаю, — отозвался Джеми.

— Ребята вымотались, ведь мы на тропе войны с ри.

— Я понимаю, — сказал Джеми.

— Им необходима передышка. И лучше сделать привал в западном лагере, прежде чем трогаться дальше. Ты знаешь, по какой дороге мы поедем?

— Да.

— Значит, сделаем так: ты оставайся с ним и отгоняй волков, пока... пока все не кончится. Мы же пойдем дальше, а ты потом нас догонишь.

Джеми кивнул. Майор Генри похлопал его по плечу.

— Мне очень жаль, Джеми. Я знаю, как много значил для тебя Хью, — сказал он. — Я сейчас кликну добровольца, и мы начнем собираться.

— Спасибо, сэр.



...Медведь опять надвигался на Хью, а он никак не мог убежать. Ноги словно корнями вросли в землю. Медведь шел на задних лапах, морда плыла, будто темная вода. Хью увидел лицо отца и лица людей, которых ему пришлось убить. Из медведя вылетели черные птицы и захлопали крыльями у лица. Запахло сытой сладостью и зловонием разложения... Медведь вновь обхватил и смял его. Хью закашлялся. С каждым болезненным спазмом все отчетливее становился вкус крови. Послышались голоса — много голосов, — тихо беседующие в темной дали. Прилетел и исчез стук копыт. Хью увидел мертвого освежеванного медведя, снятая шкура взвилась и обернулась вокруг него, и медвежья морда стала его лицом, кровоточащим, оскаленным. Шкура все туже обхватывала его, становясь его плотью, руки и ноги покрывались мехом, рот превращался в грязную пасть. А корни все еще цеплялись за землю, питая его ее силой. Словно темная легкая песня...



...Шапка пошла по кругу, монеты одна за другой со звоном падали в нее, и вдруг Жюль ле Бон, почувствовав укол сострадания, неожиданно для себя вызвался остаться с Джеми возле раненого. Это был невысокий гибкий человек со щербатой улыбкой. Он пожелал товарищам доброго пути и смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Тогда он подошел к Джеми, чем-то позвякивая на ходу, сел рядом, вздохнул и уставился на Хью.

— Какой сильный человек, — сказал он, помолчав.

Джеми кивнул.

— Откуда он?

Джеми пожал плечами.

— Значит, и сообщить некому о его смерти? Джеми покачал головой.

— Жаль, — огорчился ле Бон. — Прекрасный был охотник. Думаю, так вот он и хотел умереть — на охотничьей тропе... И быть похороненным в прерии.

Джеми отвернулся. Жюль умолк. Немного погодя ле Бон встал и подошел к костру, где висел котелок с еще теплой водой.

— Хочешь чаю? — позвал он.

— Нет, спасибо.

Он налил себе и вернулся. Выкурил трубку, выпил чаю. День клонился к вечеру. Хью что-то пробормотал и затих. Ле Бон покачал головой и уставился вдаль.

Тени все больше вытягивались к востоку. Ле Бон вдруг насторожился.

— Ты слышал? Стук копыт? — спросил он.

— Нет, — ответил Джеми.

Ле Бон лег, прижал ухо к земле и долго лежал не шевелясь.

— Ну что там? — спросил Джеми.

— Нет. Послышалось. Ле Бон встал.

— Это все проклятые ри, — сказал он. — Мысли о них не дают покоя,.— рассмеявшись, он схватил себя за волосы и подергал из стороны в сторону. — Не хотел бы я попасть в их руки.

Соорудив обед из припасов, оставленных майором, они принялись за еду. Ле Бон завел разговор о последней кампании против ри. Джеми лишь рассеянно кивал, не сводя глаз с Хью. Когда стало смеркаться, он укрыл его одеялом.

— Сколько в нем силы, — опять удивился ле Бон. — Обидно, когда собственная сила работает против тебя. Когда нет уже даже надежды.

Джеми заснул. Во сне все перепуталось — и Хью, и медведь, и индейцы, и майор Генри со своими людьми, скачущий где-то далеко-далеко. Совсем разбитый, он проснулся на рассвете и сменил на посту ле Бона, который коротал ночь за чаем с крекерами. Состояние Хью, похоже, не изменилось. Могучий организм продолжал бороться — время от времени Хью шевелился, стонал, лицо его осунулось, посерело, пальцы то и дело скребли землю. Как долго может умирать человек?

Спустя несколько часов ле Бон покачал головой.

— Ему стало хуже, — сказал он. — Думаю, к вечеру отмучается.

— Похоже, ты прав, — с тоской отозвался Джеми.

— Скорее бы, — сказал ле Бон. — Я не за нас волнуюсь, хотя, бог свидетель, я видел, что эти ри вытворяют с пленными, — ради него самого. Негоже человеку так мучиться. Просто ужас, что делает смерть с человеком. Тебе сколько лет, Джеми?

— Шестнадцать, — ответил Джеми. — Почти.

— Стало быть, вся жизнь впереди. Не ищи лишних приключений. Не дай бог такого затянувшегося конца, как у бедняги Хью.

— Да, — сказал юноша, потягивая остывший чай.

В свете полуденного солнца Хью был похож на восковую фигуру с наполовину растаявшим лицом. Временами Джеми казалось, что все кончено. Но всякий раз возникало легкое движение, тихий стон, булькающее дыхание. Ле Бон, попыхивая трубкой, пускал струйки дыма и наблюдал. У реки порхали птицы, то пронзительно щебеча, то заводя тихие песни. Небо заволокло тучами, загрохотал гром, но дождь так и не собрался. Поднялся ветер, похолодало.

— Интересно, далеко ли ушли майор с ребятами? — подумал вслух ле Бон.

— Трудно сказать.

— Им-то сейчас спокойно вдалеке от ри.

— Да, наверное.

— А мы даже не услышим стука копыт за этим громом, если они на нас наткнутся. Джеми содрогнулся от холода.

— Пожалуй, так.

Ле Бон встал, потянулся и отошел в кусты облегчиться. Хью не двигался.

Они соорудили навес из веток, прикрепили к нему кусок парусины. Забарабанил дождь. Джеми снились боевые барабаны и стук копыт верхового отряда...

Утро было серое и сырое, а Хью все медлил.

— Мне снилось, что их отряд проскакал ночью мимо, — заметил ле Бон. — А может, так оно и было.

— Значит, нам повезло.

— До поры до времени. Боже правый! Скверно же он выглядит.

— По-моему, как вчера.

— Он еще дышит. Кто бы мог подумать, что Хью так долго продержится.

— Хью — не простой человек, — ответил Джеми. — Он всегда знал, что делал. И всегда у него хватало сил.

Ле Бон покачал головой.

— Я тебе верю, — сказал он. — Просто невозможно продолжать жить, будучи так истерзанным. Я видел много умирающих, но никто не держался так, как Хью. Как, по-твоему, долго ему еще?

— Вряд ли.

— Здорово получится, если мы оба погибнем из-за того, кто сам с минуты на минуту отдаст богу душу.

Джеми отошел к ручью прополоскать платок, которым обтирал лицо Хью.

Когда они завернулись в одеяла в тот вечер, ле Бон прошептал: «Чему быть, того не миновать. Уж я-то знаю. Мне тебя жаль, ведь ты остаешься на свете один-одинешенек. Прочитай перед сном какую-нибудь молитву, если помнишь. И я прочитаю».

И вновь над ними засияло утреннее солнце. Джеми первым делом подумал о Хью. Вгляделся, приподнявшись. Никаких изменений. Все та же бледность, только вместо редких хриплых вдохов, перемежаемых бесшумным оцепенением, появилось неглубокое трепещущее дыхание. Грудь вздымалась едва заметно и часто.

— Я видел раньше таких раненых, — опять услышал Джеми слова ле Бона. — Скоро все кончится, парень. И слава богу.

Юноша беззвучно зарыдал. Он понимал, что нельзя желать такого.

— Я только хочу, чтобы он перестал мучиться, — сказал он наконец.

— Скоро перестанет, Джеми. Скоро перестанет, — в голосе ле Бона слышалась печаль. — Немногие могут похвастать такой жаждой жизни. Скоро кончатся его испытания. Скоро.

Джеми кивнул, вытирая мокрые щеки о плечи. После завтрака ле Бон не меньше часа разглядывал лежавшего перед ним человека. Наконец он произнес:

— Я все думаю об этих ри. Я боюсь, Джеми. И ты тоже, я вижу. Не хочу проявить неуважение, но ведь Хью все равно скоро умрет, а хоронить человека — дело долгое, особенно когда нечем копать, кроме ножей. И все это время мы будем рисковать своими шкурами, хотя могли бы уже пуститься вслед за ребятами.

— Согласен.

— Так вот, исходя из соображений практичности — и, как я уже сказал, без всякого неуважения, — думаю, нам надо выкопать могилу заранее. Все равно мы сидим здесь без дела, и когда мы ее выроем — до того, как он умрет, или после, — ему будет безразлично. Душа-то его будет знать, что друзья все сделали правильно. Он не обидится, если мы подготовимся заранее. Зато себя мы немного обезопасим.

— Да, — согласился Джеми. — Я думаю, он понял бы.

Вытащив нож, ле Бон встал и подошел к раненому. Кончиком ножа прочертил на земле длинные линии, на всю длину лежащего, прикинув на глаз ширину могилы. Затем воткнул лезвие в почву и вырезал первый квадрат дерна.

— Из земли придем и в землю уйдем, — сказал он, — как в Библии говорится. Сделаем все как надо,

Джеми. Нужного размера и достаточно глубокую, чтобы укрыть его от дождя и стервятников. Сделаем хорошо. Я знаю, как он тебе дорог.

Чуть позже Джеми встал и подошел к другому концу отмеренного участка. Поколебавшись минуту, тоже начал копать.



Они копали весь день, выгребая мягкую землю руками, а твердую — ковыряя ножами. Они вытаскивали камни и корни. Гора земли выросла рядом с ямой. Когда глубина стала вполне достаточной, они вытерли ножи о траву, вымылись в ручье и вернулись к Хью.

Тот по-прежнему мелко и часто дышал. Они поели, и последний луч солнца окрасил лицо Хью. Они смотрели на него, пока не зажглись звезды, потом пожелали друг другу спокойной ночи и завернулись в одеяла.

В их снах Хью уже был частью земли.



ТРИ - КОЛЬТЕР


Старейшинам черноногих было известно коварство речных заторов, а потому самых шустрых молодых воинов, которые первыми добежали до кладбища деревьев, немедленно отозвали назад. Юноши нехотя выбрались на берег и с нетерпением стали ожидать поощрения к дальнейшим действиям. Но старики лишь бесстрастно смотрели на воду. Человек, которого они преследовали, Белобровый, был там. В этом не было сомнений. Как не было сомнений и в том, что то был не простой человек — он бежал, как олень, и исчез, как олень. Он прячется тут, говорила им река. Где-то здесь, дразнила она, может быть, там, где вы меньше всего ждете... прямо под носом. Они опустили луки, не сводя глаз с зелени холодного, быстрого потока.

Куда он исчез? Может, он умеет дышать, как рыба? Или река с ним заодно? Тишина повисла над рекой. Воины шарили глазами по берегу в поисках разгадки. Молодежь нарушила молчание, перешептываясь, выпадая таким образом из круга ожидания. Запах добычи был слишком близко, чтобы можно было ждать дольше. Когда они залпом выпустили в омут стрелы, никто из старейшин не поднял руки, чтобы остановить их. Пуская пузыри, всплыли оперенные хвосты стрел; мальчишки бросились собирать их. Сразу же возникло опасное искушение оседлать коряги и, вглядываясь в зеленые воды, пускать стрелу за стрелой в мельтешащие тени.

Старики по-прежнему не делали ничего, чтобы остановить их. Собственная упоительная ловкость, с которой юнцы лисьим шагом пробирались вдоль голых полузатопленных стволов, перепрыгивая с одного на другой, заставляла их визжать от восторга. Вдруг из-под воды раздался рев, словно проснулся спящий левиафан. За ним последовал мерзкий, чмокающий звук. Одно торчащее из воды бревно, толщиной с лодку, ушло в глубину, а другое, наоборот, всплыло на поверхность.

Джон Кольтер, все еще обнимая торчащее из ила бревно на дне омута, начал беспокоиться. Бревна вокруг него начали скрипеть и стонать, все пришло в движение, словно дно реки хотело поменяться местом с поверхностью, пытаясь встать с ног на голову. Он ничего не видел, а лишь ощущал дрожь своего спасительного дерева и молил бога, чтобы оно не всплыло в этом круговороте.

На поверхности одно из всплывших бревен прижало юношу-индейца к верхушке Колтерового дерева, отхватив ему ногу у колена, словно комариную лапку. Паренек издал отчаянный вопль, и его кровь окрасила воду над головой Джона. Конечно, ничего этого он не видел, но какая-то часть его чувствовала все, знала, что происходит. Омут превратился в сущий ад, бревна зашевелились, из илистого дна вырывались пузыри величиной с пушечные ядра, коряги скрипели, словно раненые киты.

Охваченный страхом, Кольтер попытался отвлечь себя от грозящей опасности. Он не мог думать ни о чем другом, кроме как что в любую секунду бревно, ставшее его спасителем, вытолкнет его из воды, и постарался обмануть свой разум воспоминаниями. Однажды, два года назад, когда он охотился вместе с Мериуэзером Льюисом, пришлось ему как-то съезжать верхом с крутого берега. Лошадь, копыта которой были обернуты оленьей кожей, чтобы облегчить езду по каменистой тропе, поскользнулась на мшистом камне и опрокинулась назад. Кольтер не успел освободить ноги из стремени. Мериуэзер Льюис беспомощно смотрел с другого берега, как его лучший охотник и наездник валится в стремнину, где вместе с лошадью, связанный с ней стременем, исчез в пене водоворота.

В тот день Кольтер стал предметом веселых шуток. Ибо он всплыл на поверхность ярдах в пятнадцати вниз по течению, верхом, сжимая в правой руке приклад ружья. «Счастливчик ты, Джон Кольтер», — сказал тогда Поттс, качая головой и удивляясь, как это человеку удалось сохранить ирландскую удачливость, но избавиться от шотландской невезучести.

— Это не просто везение, — рассудительно заметил Льюис, продувая свою трубку, — у этого человека милость божья зашита в кожаной куртке.

«Защита ли она еще?» — думал Кольтер, втягивая в себя воздух из нароста. Он не был особенно набожным, хотя и молился, как каждый нормальный человек, когда положено. Правда, до сих пор он не беспокоил господа своими глупыми просьбами, чувствуя, что как-нибудь и сам выкрутится. И вот теперь, всасывая по каплям драгоценный воздух, окоченев от холода, оглохнув от стука крови в голове, он решил, что дольше так продолжаться не может. Право слово, лучше последовать примеру Поттса и дать пронзить себя стрелами, чем стать жертвой пытки.

Черноногие на берегу, сделав шесты из ольховых стволов, пытались с их помощью освободить смертельно раненного юношу, который безучастно смотрел на своих спасителей. Используя шесты как рычаги, мужчины и юноши двигали ими вверх и вниз, но бревно, прижавшее раненого паренька к дереву Джона Кольтера, отказывалось подаваться.

Наконец получилось. Мужчины на берегу налегли на шесты, согретый солнцем полдень содрогнулся от слаженного крика, и бревно подалось. В тот же миг дерево Джона Кольтера совершило полный оборот вокруг своей оси и, словно наполненное воздухом, тяжело вылетело из воды.

Выловив из воды раненого, черноногие прыснули в разные стороны от берега под защитную сень деревьев. А Джон Кольтер летел в небо подобно ракете. Старое дерево описало в воздухе пируэт, словно раненый кит, и плюхнулось в воду.

Пока индейцы были заняты спасением собственных жизней, Кольтер незамеченным рухнул в крону тополя, нависавшего над берегом. Ошеломленный, он огляделся и понял, что сидит в покинутом вороньем гнезде. Внизу все еще продолжалась грохочущая битва бревен, которые ворочались в пене, обдавая белыми фонтанами заросли ивняка.

Минуту спустя племя вернулось на берег, чтобы теперь, когда волнение на реке прекратилось и коряги и бревна спокойно покачивались в ее водах, отыскать изуродованное тело Джона Кольтера. Когда через несколько минут этого не случилось, они решили обыскать берег. Старики, покачав головами, послали быстроногих молодых воинов на восток, запад, север и юг. Остальные принялись разбивать лагерь вдоль берега. Им ничего не оставалось, только ожидать всплытия тела или возвращения с добычей поисковой команды. Каждый фут земли был обследован. Белобровый был где-то здесь, он не мог исчезнуть.

Но река обманула их. Легенда оказалась права: у реки раздвоенный язык, как у змеи, и говорит он на тысячу ладов.

Когда воины вернулись ни с чем, не обнаружив и следа беглеца, было решено ночевать здесь, а утром послать лучших следопытов осмотреть болото. Старики согласились с тем, что это единственное место, где может прятаться Кольтер. День, который начался обещанием славной добычи, заканчивался глубокими раздумьями о человеке, которого они прозвали Белобровым. Был ли он обычным двуногим, как они? Или же это некое могущественное существо, только с виду похожее на человека? Старейшины долго размышляли над этим, и каждый держал при себе свои мысли, не доверяя их остальным.



Бог богов, наблюдавший за Джоном Кольтером, выудил его из реки и забросил на дерево, спрятав его в вороньем гнезде из тополиных и ивовых прутьев. Теперь, скрытый от глаз неопавшими листьями тополя, он был невидим для преследователей, но сам из своего укрытия мог видеть все, что происходит внизу.

Осознав, что надежно спрятан, Кольтер решил осмотреть ноги, утыканные колючками. За годы охоты с Льюисом он научился вытаскивать эту болезнетворную щетину иголка за иголкой. Солнце, окрасившее западный склон холма, показало, сколько еще осталось до того часа, как осенние тени наполнят долину. Он с удвоенной энергией занялся спасением исколотых ног.

Мозоли прожитых лет хорошо защитили ступни. «Где ты достал такие ноги, Джон?» — спросил его однажды Поттс, когда они сидели у костра.

— Они плясали, — ответил Джон Кольтер, — на муравьиных кучах манданов, на снегах кроу, на выжженных холмах черноногих...

Они посмеялись над Кольтеровой любовью к поэзии, к замысловатым фразам.

— Видел я тех муравьев, — усмехнулся Поттс, — и снега кроу, когда ты босиком удирал, как ошпаренный, от ватаги их воинов, но не родился еще белый человек, который сможет убежать от черноногих. Они лучшие бегуны в Скалистых горах.

— Это было у подножия Галлатина, я бежал, спасая свою шкуру. В одном ботинке, кровь хлестала из ноги, раненной мушкетной пулей черноногих, — и это подлинный факт, — возразил Кольтер.

Он рассказал Поттсу легенду о том, как черноногие получили свое имя, пробежав по горящим холмам. Сказку давних времен о людях, прошедших по выжженной земле, которая пожирала их мокасины и жгла подошвы ног, и оставивших черный след на траве.

Теперь его собственные ноги напоминали задницу испуганного дикобраза. Но выглядели они не хуже, чем год назад, когда он тащился, ковыляя на одной ноге, пятьсот миль без огня, имея при себе лишь небольшой мешок с бусами, киноварью, иголками и пачкой табаку — все, что осталось от торговли с кроу. Он вспомнил лагерь, где кроу зимовали в 1806 году. Они кормили лошадей тополиной корой, а когда ее не хватало и температура падала до минус сорока, индейцы выкапывали низенькую вечнозеленую травку, пахнувшую, как полынь, и ею кормили голодающих животных. Кольтер ел ее сам и нашел, что она суховата, но вполне съедобна.

Живя с кроу, Кольтер научился, как рассказал Поттсу, бегать босиком по снегу — занятие, к которому он даже пристрастился. Ему понравилось испытывать свою выносливость и умение терпеть боль. Сейчас, сидя в брошенном вороньем гнезде, Кольтер решил взвесить свои шансы. До сих пор у него не было причин жаловаться на своего ангела-хранителя — одно чудо следовало за другим. Может, Льюис был не так уж не прав. И все же охотник в душе знал, что счастье в любой момент может изменить.

Черноногие окружали его со всех сторон, разведя костры и укладываясь спать на одеялах. Запах стелющегося дыма и вареного мяса достиг ноздрей Джона и напомнил о том, что он не ел с рассвета. В животе заурчало. Он оторвал немного тополиной коры. Ему нужна была не сама кора, а сладкая прослойка между корой и стволам. Соскребая ее ногтями, он понемногу кидал ее в рот, стараясь жевать долго и медленно, чтобы заглушить спазмы в желудке.

Черноногие ели полоски оленины, которые коптили, нацепив на палки. Ночь надвигалась холодная, с первыми зимними заморозками, высоко в горах уже выпал снег. Большинство воинов отправились обратно в деревню. Развлечение закончилось, охота превратилась в засаду. Остались лишь те, кто был терпелив, другие же побрели к теплу жен, домашним очагам и бизоньему мясу. Мальчик, изуродованный разбушевавшимися корягами, скончался от потери крови. Скоро в деревне начнутся рыдания, погребальный плач и членовредительство: родственницы погибшего будут резать себе руки, чтобы доказать свое безутешное горе.

Самый быстрый бегун черноногих — старший брат умершего мальчика — был среди тех, кто видел Кольтера, словно змея извивающегося на траве. Тогда он усомнился, стоит ли забирать человека, сошедшего, как он думал, с ума. В его племени жил безотчетный страх перед безумием, и к сумасшедшим, которые считались повязанными с богами, старались не подходить близко. Но теперь, сидя со своим дядей перед маленьким костром, воин знал, что Кольтер не был безумен, а если и был, то это безумие сороки, способной одурачить человека до смерти. Белобровый не был сумасшедшим...

— За таким человеком, — сказал дядя, которого звали Длинная Рука, — наблюдают боги. У белых людей свои боги. Они не такие, как наши, но у них тоже есть сила. И они приглядывают за Белобровым.

Племянник Длинной Руки, которого звали Каменное Лицо, не удовлетворился ответом. Его никто не мог обогнать и победить в драке, у него было много лошадей, украденных у кроу, и целых две жены. Он был молод и силен и возненавидел белого человека с того самого дня, когда увидел его.

— Великий Таинственный не любит белых, — проворчал Каменное Лицо, пережевывая полоску копченой оленины. — И это главное.

Длинная Рука вздохнул. Взошла вечерняя звезда, он посмотрел на небо, нацепил кусок мяса на палку и внимательно поглядел на племянника. Заметил мстительный огонь в его глазах и покачал головой.

— Сказывают, Таинственный создал три породы людей, племянник. Первые бледные да белые. Таинственному они не понравились. Он сделал других, черных, но и эти ему не понравились. Тогда он создал людей красных, и они понравились ему, потому что он наконец сделал хорошо. — Длинная Рука умолк и закутался в одеяло. — Другие люди рассказывают иные истории, — продолжил он, — в которых говорится совсем другое.

Каменное Лицо ждал продолжения. Он ценил слова дяди. По правде говоря, он восхищался этим человеком, как никем другим, и был рад, что находится в его тени.

— Говорят, — рассказывал Длинная Рука, отрывая зубами кусок оленины, — был один водоем. Давным-давно белый человек пришел к этому водоему и вымылся в нем. Он мылся долго, и вода последнего стала нечистой. Потом он ушел. И пришел туда один из нашего племени. Он вымылся в воде, которая осталась после белого человека, и, говорят, когда вышел, кожа его не была такой чистой, как у белого человека. А вода в водоеме стала совсем грязной.

Длинная Рука засмеялся и снова посмотрел на вечернюю звезду. Затем, пережевывая мясо, улыбнулся:

— Не сердись, племянник. Это всего лишь история, придуманная для вечернего костра. Я не знаю, правда ли это. Я услышал ее от одного племени, далеко на юге.

Каменное Лицо мрачно смотрел на пламя.

— А я слышал, что у них нет богов. И нет чести. Ты ведь знаешь, что эти люди сделали с бобрами. Они убили их, чтобы другие люди могли носить их как шапки — и ради этой глупости они истребили всех бобров на нашей земле.

— Это не значит, что у них нет богов. У них свой путь, у нас — свой. Вот оно как.

— Нет, дядя. Их путь — неправильный путь. Они делают то, что хотят, когда хотят, и все только для самих себя. Для себя одних. Ты помнишь, когда их вождю, человеку, которого они звали Многие Бури, выстрелил в спину их же человек. Это произошло из-за того, что белые стреляют, не подумав, убивают оленей больше, чем надо. И что они дали нам взамен? Они называют огненную воду, которая выжигает у человека сердце и разум, Молоком Великого Отца. Если этот Отец так велик, зачем он пьет молоко, которое сжигает душу? Они дали нам вещь, которую называют Лицо Джефферсона. Кусок бесполезного металла Я видел один такой на шее у скелета.

— Племянник, раскрой глаза. У нашего вождя висит такая медаль, он снял ее с кроу, убитого в бою.

Они говорят, что это лицо Великого Отца, живущего на востоке.

— Дурной знак. Тот скелет, который я видел, тоже принадлежал кроу. Думаю, этот металл и убил его, или Молоко Великого Отца, что, впрочем, одно и то же.

Вот уже тьма сгустилась над двумя мужчинами, и они теперь были больше склонны слушать, нежели говорить. Из зарослей донесся крик совы. Пять нисходящих нот, окончившиеся кашлем, сделали тишину лагеря еще более полной.

— Давай отдыхать, — мягко сказал Длинная Рука. — Утром нам опять придется охотиться за Белобровым, — он хихикнул. — Не думаю, что мы найдем его. Я чувствую, он рядом с нами, даже сейчас. Может, он, как Брат Сова, умеет видеть в темноте?..

— Сегодня, — прошипел Каменное Лицо, — я мог бы убить его, когда он извивался в траве, словно змея. Вместо этого я оставил его в живых. Завтра я выслежу его. И когда я найду его, обещаю: я съем его печень у него на глазах.



Кольтер дрожал в своем убежище на верхушке дерева. С наступлением ночи зубы начали выстукивать дробь, руки и ноги тряслись крупной дрожью. Подтянув колени к груди, он прижался спиной к шершавой коре дерева. В сгустившейся тьме под ним скользили силуэты мужчин, спускавшихся к воде, чтобы наполнить кувшины и кожаные мешки для воды. Борясь с ночным холодом, Джон Кольтер продумывал план побега. Подождать до глубокой ночи, когда индейцы заснут в своих одеялах, спуститься с дерева, подползти к реке и проплыть вниз по течению до бобровой запруды. Если удача и на этот раз не отвернется от него, отыскать бобровую нору, провести там остаток ночи, попытаться выйти к горам.

К реке, которую кроу звали Майяпеонза. С ее водораздела открывался вид на слияние Вонючей Воды и реки Большого Рога. На юге располагалась высохшая впадина древнего внутреннего моря, на востоке ограниченная рекой Большого Рога, на западе — Скалистыми горами. В ясный день можно было увидеть Совиный Ручей и горы, протянувшиеся вдоль Большого Рога более чем на сотню миль к югу. Как же она называется? Кольтер порылся в памяти.

Аммаххапаишша. Прошептав это имя и услышав, как оно заструилось с дерева вниз, Кольтер уснул.

И увидел сон. Он снова охотился для компании Льюиса и Кларка. Стадо чернохвостых оленей распростерлось пред ним, словно бурое озеро. Неспешно топча дымчатые заросли полыни, они с Поттсом никак не могли решить, какого же застрелить первым. Животных было много, они мирно паслись, не опасаясь людей. Кольтер по опыту знал, что для неуемного аппетита людей Льюиса и Кларка нужен олень, лось или хотя бы пятисотфунтовый медведь. Они жрали так, словно в последний раз. Это всегда поражало его, сам он привык питаться умеренно, как поссум в зимнем логове.

Как люди могут усвоить столько звериной плоти, удивлялся Кольтер. Он был охотником и любил зов чащи и азарт охоты. Но стрелять животных и есть их мясо любил не очень. Ему просто нравился процесс охоты.

— Знаешь, Джон, — сказал Поттс, — этих тварей и стрелять-то необязательно. Можно просто глушить их прикладом по голове.

— По правде сказать, чем стрелять в живых зверей, я бы предпочел сам пастись вместе с ними, — безмятежно ответил Кольтер.

— Ну, это вообще ни в какие ворота не лезет. — Поттс сплюнул. — Ты только посмотри, оленята резвятся на солнышке вместе с волчатами.

— Прямо как в Библии, — согласился Кольтер.

— Ладно, сэр, пора за работу. — Поттс поднял ружье, прицелился. — Ты же знаешь, ребята в лагере особенно любят мясо молоденьких оленят.

Кольтер во сне поднял руку, чтобы предотвратить выстрел, но было уже поздно. Голубоватый дымок разлился и повис в безветренном воздухе у них над плечами. И вдруг он увидел, что это умирает Джон Поттс, а вовсе не бедный маленький олененок. «Кольтер», — прокаркал сдавленный голос, уносимый течением. Поттс лежал в реке, где его застрелили черноногие, рот его наполнялся кровью и проточной водой. Джон увидел, как раскрытый рот Поттса увеличивается и рожает бизона, чернохвостого оленя, пятнистого олененка, бобра, водяную крысу и наконец землеройку, которая уселась на нижней губе умирающего.

— Поговори со мной, Поттс, — попросил Кольтер.

Но Джон Поттс оставался в реке с открытым ртом и мертвыми глазами, на нижней губе его прыгала землеройка.

Затем осенняя река растворилась, и Джон Кольтер увидел себя ползущим по зимнему полю, на ногах у него были снегоступы. Против правил он остался с кроу и их друзьями плоскоголовыми, но оба племени вместе насчитывали не больше пятисот человек. Черноногие стекали с окружающих холмов, и их было тысячи полторы. Кольтер был единственным белым в этой битве.

Кроу и плоскоголовых оттеснили к соснам. Разбившись на кучки, спина к спине, они вертелись, словно в ритуальном танце, стреляя из луков и ружей в черноногих, скакавших вокруг верхом. Кольтер, уже раненный, заряжал и заряжал ружье, не обращая внимания на раздробленную щиколотку.

Вдруг всадник на черно-белом пятнистом пони издал громовой клич. «Белобровый!» — звал он.

Кольтер поднял глаза и увидел, как всадник на своей проворной лошадке объезжает убитых и раненых. Вокруг него стелилась гарь боя, но он не обращал на нее внимания. У человека было черное лицо, острое, как обсидиановый нож.

— Как тебя называют? — спросил его Кольтер.

— Каменное Лицо, — ответил человек, — и когда мы встретимся вновь, я убью тебя и съем твою печень у тебя на глазах.

И тут поле взревело. Прямо по снегу потекла река черной крови, сметая павших в бою. Кольтер закопошился, словно раненый краб, ухватился за дерево, уносимое потоком крови. Пытаясь выбраться из черной лавины, он беспомощно шарил в темноте, пока его пальцы не сомкнулись на человеческой руке. В могучем реве потока рука вытащила Кольтера на возвышенность.

Он осмотрелся и увидел, что был спасен черным скелетом. На его шее болталась красно-голубая ленточка с висюлькой из желтого золота.

Медаль Джефферсона, врученная Льюисом за заслуги во имя Великого Белого Отца.

— Отдай ее, — угрожающе сказал Джон Кольтер и дернул за ленту. Как только он сделал это, весь лес вокруг него зашатался, словно лента и скелет были центром Вселенной. Он дергал и дергал, крича: «Отдай ее, дикарь...» И по мере того как ленточка рвалась, деревья падали, горы оседали и реки черной крови вырывались из ран земли.

— Отдай ее...

Тут он проснулся, цепляясь за ветку тополя, которая обрушилась на землю вместе с гнездом. Последовали хлесткие удары веток и тяжелый шлепок, когда он рухнул на землю. Джон стоял на четвереньках и пытался вспомнить, где находится. Было еще темно, но небо уже начало бледнеть. Впереди у реки он увидел расшитые мокасины и кожаные штаны мужчины — нет, не мужчины, понял Кольтер, мальчика.

Стоя на берегу реки и держа в руках флягу из оленьего желудка, мальчик стал свидетелем падения бога с небес. Да, он был убежден в этом — божество упало со звездного неба, как роса на траву, и теперь смотрело на него. Мальчик только никак не мог понять: две у него ноги или четыре?



ЧЕТЫРЕ - ГЛАСС


Когда Джеми проснулся, первым делом ему бросилась в глаза куча земли, и предыдущий день встал в памяти со всей отчетливостью. Он со стыдом во взгляде посмотрел на Хью.

Жизнь еще не угасла в нем. Все те же мелкие вздохи, цепляющиеся друг за друга, словно звенья тонкой цепочки, связывающие воедино все эти печальные дни. Джеми не смог бы сказать точно, что вызывают в нем эти вздохи — боль или радость. Такая мука пронзила душу, что он не удержался и всхлипнул.

— Хью... — позвал он, и ему показалось на миг, что мерный ритм дыхания сбился. Но лишь на миг, и, хотя Джеми продолжал говорить, никакой реакции не последовало.

Он лег опять, и разум стал уплывать в сон. Снова он ехал верхом и увидел косматую медведеподобную фигуру с поднятыми лапами. Теперь это был Хью. Что он делает? Манит? Предостерегает? И то и другое...

Мир куда-то покатился и рухнул, словно мимо пронеслось множество коней...

Тепло нового дня разбудило Джеми, но он все лежал с закрытыми глазами, медленно приходя в себя, осознавая, что ему предстоит увидеть вскоре, и желая отсрочить неизбежное, оставаясь под сенью сна. Наконец он решился посмотреть. Сначала на гору вырытой земли, потом на Хью.

Прошло несколько секунд, пока он уловил слабое дыхание. Поймав себя на мысли, что сам задержал дыхание, выдохнул.

Наведался к ручью, умылся, попил, набрал воды для чая. Вернувшись, Джеми увидел, что ле Бон лежит, прижав ухо к земле. Услышав Джеми, он прижал палец к губам.

Джеми тихонько повесил котелок над огнем. Прошло несколько минут.

Наконец ле Бон поднялся.

— Я кое-что слышал, — сказал он, отряхиваясь, и уточнил: — Стук копыт. Майор и его люди, как ты знаешь, далеко. Я не утверждаю, что это не могут быть бизоны, но это могут быть и ри.

Джеми кивнул.

— Похоже, плохи наши дела, — вздохнул ле Бон. Джеми невольно посмотрел на Хью, чье поверхностное дыхание вновь сделалось прерывистым.

— Бедный Хью! — сказал ле Бон. — Он на самом краю. Одному богу известно, что за внутренняя сила дала ему возможность продержаться так долго. Ну, теперь-то уж скоро. Посмотри на него! Дышит с трудом. Господи! Если бы он только знал, что грозит нам! Я думаю, он сам предпочел бы умереть прямо сейчас. Послушай землю, Джеми! Послушай!

Джеми послушно лег, прижав ухо к земле. Он услышал биение собственного сердца, эхо своего дыхания, птичий гомон, порывы ветра в траве. Но среди всего этого можно было уловить и какой-то другой стук, похожий на пульс, — слабый, еле различимый. А может, и не было ничего. Он продолжал слушать. Возможно, тихая дробь...

— Не знаю, — сказал он. — Все может быть. Может, там и движется что-то.

— Ага, — обрадовался ле Бон. — Теперь понял, что они приближаются? Может, оно и не так, но при одной мысли, что вот-вот покажутся ри, мурашки бегут по спине, правда?

Джеми кивнул, взял свою кружку, отошел попробовать воду.

— Случись что, никто из нас не уцелеет, — сказал ле Бон и оглянулся на Хью. Потом снова лег и прислушался. — Я слышу их, Джеми! Господи, спаси, я слышу их! — причитал он.

Джеми посмотрел на Хью. Перестал дышать наконец? После долгой паузы грудь вновь слегка приподнялась.

— Думаю, нам нужно сложить вещи и оседлать коней, — сказал ле Бон. — Приготовиться, чтобы как можно быстрее двинуться в путь.

Джеми облизнул губы и обшарил горизонт взглядом.

— Хорошо, давай.

Ле Бон двигался быстро, почти лихорадочно. Паника заразительна, вот Джеми заметил, что и сам бежит, роняя седло, и не может с первого раза попасть ремнем подпруги в пряжку. Ле Бон не сводил глаз с горизонта, косясь из стороны в сторону.

Когда сборы были закончены, ле Бон подошел к Джеми.

— Скоро, Джеми, — сказал он. — Совсем скоро.

Глаза Джеми заволокло слезами. Ле Бон наклонился, поднял ружье Хью, лежавшее рядом с ним, повесил его на плечо.

— Надо бы и эти вещи уложить, ему-то они не понадобятся.

Он поднял большой охотничий нож в кожаном чехле вместе с ремнем и тоже повесил себе на плечо, встряхнул и сложил одеяло.

— ...И кремень, — пробормотал он, шаря рукой. Нашел и сунул в сумку.

Джеми всхлипнул и отвернулся. Он слышал, как ле Бон понес снаряжение к лошадям.

— Прости, Хью, — прошептал он. Он и сам не знал, сколько времени смотрел сквозь слезы на лежащего охотника, пока ле Бон не положил руку ему на плечо.

— Я знаю, это тяжело, — сказал разведчик, — но он бы понял. Прожив всю жизнь на тропе, он познал, что значит быть практичным.

Джеми кивнул, отвернувшись.

— Послушай, мне самому не нравится предлагать это, — продолжал ле Бон, — но сейчас в опасности наши жизни, и если мы потеряем скальпы ради того, чтобы отдать последний долг, то Хью мы этим не поможем. Чуть раньше, чуть позже. Не все ли равно. Он бы это понял, ты же знаешь. Сам бы так поступил, если б пришлось. Понимаешь, о чем я?

— Да, — отозвался Джеми.

— Так что, думаю, нам лучше тронуться в путь — и чем раньше, тем лучше. Эти ри могут выскочить внезапно.

— Мне нужно побыть немного вдвоем с Хью.

— Конечно. Я понимаю. Я подожду возле лошадей.

Джеми подошел к Хью и с тихими словами опустился на колени. Ле Бон ждал около лошадей, вглядываясь в даль. Немного погодя Джеми встал, подошел к своему коню, вскочил в седло.

— Поехали, — сказал ле Бон, — на запад, — и он тряхнул поводьями.

Джеми оглянулся назад, но увидел лишь гору земли.



Паря в пространстве, он видел внизу белую фигуру на голубом, она меняла форму — птица, гора, рыба, — медленно загоралась, рассыпалась, исчезала. Появилась новая фигура, на этот раз раскаленный добела заостренный щит, вот он раскололся пополам, соединился снова. Появилась горящая лодка, уплыла. А он смотрел, как голубое — вода? — становилось синим. По краям краски были ярче. Вдруг захотелось двигаться. Но когда он попытался, упала тьма. Все исчезло.



Он лежал, склонив голову к плечу, и вдруг почувствовал свет. Увидел огонь на голубом. Пришло и ушло слово «утро». Он моргнул и стал наблюдать.

Небо продолжало полыхать. Легче было смотреть в одну точку, чем поворачивать голову. Сначала оно было красное с розовым, затем розовое сменилось оранжевым. Потом все краски растаяли, и шар солнца выполз из-за края земли, на него было больно смотреть. Он поднял глаза вверх, и голова его откатилась назад. Теперь глазам стало прохладнее, остался только голубой цвет. Он глубоко вздохнул и выдохнул, почувствовав боль в груди.

И тут вдруг вспомнил медведя, который выдавил из него дыхание и дал свое, зловонно-сладкое... Он вспомнил скорость, с которой зверь приблизился и схватил его. И еще морду зверя, как она растекалась, превращаясь в другие образы, по мере того как его рассудок уплывал, а душа уносилась в вихре...

Несмотря на боль, дыхание становилось глубже. А Джеми? Джеми ведь был здесь, разве нет? Хью казалось, что он помнит его голос, словно во сне, растянутые во времени слова. Джеми...

Голубая твердь над ним, земля под ним... Он словно подвешен. Небо и земля. Это место принадлежало ему, он чувствовал это в силу не облеченной в слова физической узнаваемости, гнездившейся где-то на краю сознания. До тех пор пока он не будет шевелиться, рвать оковы, время останется неподвижным, это место защитит его, и нечто страшное, притаившееся в засаде не обрушится на него.

И все же шевелиться было надо, ибо душа его вернулась из странствий и побуждала его восстать из сна земли и войти в день.

Хью развел руки в стороны, согнув локти и прижимая ладони к земле. Вздохнул и задержал дыхание. Затем нагнул голову вперед и начал отталкиваться, пытаясь подняться. Медленно-медленно его плечи оторвались от земли. Кровь оглушительно застучала в висках, прилила к лицу. Он отталкивался все сильнее.

Его охватила дрожь. Она началась в руках, быстро распространилась на плечи, шею, голову. Левая рука подогнулась, он упал. В голове, еще до того, как он коснулся земли, что-то бухнуло, поплыли перед глазами красно-черные волны. Сознание снова ускользнуло.

Хью услышал тяжелое дыхание, почувствовал влагу на бровях. Казалось, прошло всего несколько секунд, прежде чем он снова открыл глаза. Но теперь он не чувствовал себя подвешенным. Время двигалось рывками, как колесо фургона, застрявшего в колее. Нечто, притаившееся в засаде, придвинулось ближе.

Хью уставился в голубизну, дыша глубоко, хотя это и причиняло боль. Все лицо пульсировало, словно на нем лежала горячая маска. Под веками был песок; он чувствовал его каждый раз, как моргал. Темные кисточки на веках обрамляли зрение. Он поднял правую руку, посмотрел на нее, опустил.

Стиснув зубы, подался вперед, оттолкнулся локтями и отодвинул их назад для упора. Теперь, помимо груди, заболели бока и спина, точно раскаленный обруч обхватил верхнюю часть тела. Превозмогая боль, он сделал глубокий вдох.

Огляделся. Его лошадь убежала с перепугу, когда появился медведь, в этом Хью был уверен. Но где Джеми? Он был где-то рядом, это точно, Хью слышал его голос в призрачных беседах, пока кругом царил мрак.

И земля... Она была истоптана, словно здесь прошло множество коней, и видны были и следы сапог. Майор Тенри и его люди? Куда же тогда все подевались? Почему оставили его одного?

И что это за огромная куча земли? Хью уронил руки на землю и сел, стараясь побороть дурноту, которая, он был уверен, вот-вот охватит его. И точно. Все вокруг поплыло. Хью сделал еще один глубокий вдох и задержал дыхание, ожидая, пока взгляд прояснится и пройдет головокружение.

Нужно попытаться встать. Хью подогнул ноги и оттолкнулся. Левая нога слушалась, но правое бедро взорвалось страшной болью. Руки ослабли, и он рухнул навзничь, беспомощно уткнувшись лицом в землю. Боль отдавалась биением красного пульса. Хью стиснул зубы, лицо его исказилось гримасой.

Боль утихла не скоро. Он стал осторожно ощупывать ногу, она отзывалась острейшей болью на самые нежные прикосновения. Похоже, сломана. Нет, не может быть.

Но куда же все провалились, бросив его в таком состоянии? Он снова медленно приподнялся и лег на правый бок. Перекинул левую ногу через правую и упер ее в землю, прекрасно понимая, какая ждет его боль, когда он попытается повернуться дальше. Оборот вокруг правой ноги вернул агонию, зато теперь он, задыхаясь, лежал на животе, подняв голову и приподнявшись на локтях.

Хью смотрел на рассвет и на длинные тени, протянувшиеся от деревьев и скал. Вскоре майор Генри поедет на запад со своими ребятами. Они обязательно должны вернуться, заехать за ним. Должны ли? Что-то тут не так, но думать об этом, лежа вот так, было очень больно.

Тогда Хью пополз, волоча за собой, как бревно, бесполезную ногу. Он развернулся в сторону земляной кучи. Возможно, она подскажет ему, что здесь произошло, пока он валялся без сознания.

Вот он приблизился к земляному холму и увидел яму. Подполз ближе. Чтобы могла значить эта огромная яма здесь, в пустыне? Он оценил ее глубину, осмотрел аккуратно спрямленные углы...

Могила. Точно. Это должна быть могила. Хотя и пустая. Ждет. Моги...

Чья? Его затрясло. Пот выступил на лбу. Как долго? Как долго он здесь пролежал? Насколько подошел он к тому, чтобы попасть в эту яму? Были ли его друзья готовы положить его туда? И все же... Почему они так долго ждали и бросили его в тот самый момент, когда огонь вновь затеплился? Он покачал головой.

Движение дало Хью почувствовать, что горло словно набито сухими листьями. Он тут же испытал жажду, которая заслонила собой все прочие чувства. Вновь распластавшись на земле, он повернулся и пополз к ручью, волоча ногу.

Несколько раз он останавливался, когда силы уходили из рук, плеч, здоровой ноги. Хью лежал, опустив голову на вытянутые руки, тяжело дыша и прикидывая, сколько сил ему еще отпущено в этом испытании. Каждый раз, как он поднимался, чтобы продолжить путь к воде, к жажде добавлялось тяжелое дыхание и непреодолимая усталость.

Когда Хью наконец добрался, оказалось, что он не в состоянии поднять голову. Он рассчитывал согнуть ладонь в виде чашки, наполнить ее водой и пить, но вместо этого пришлось опустить лицо в воду. Он набрал полный рот и проглотил. Еще раз набрал в рот воды. Поперхнулся. Закашлявшись, отпрянул назад. Бока болели, лицо горело. Все раны ожили, будто их обдали кипятком. В горле запершило, но это быстро прошло. Теперь он уже мог набирать воду в ладонь и пить более осторожно. И никак не мог остановиться. Медленно глотал пригоршню за пригоршней, пока не почувствовал, что наполнил желудок прохладой. Наконец Хью заставил себя отползти в сторону, уронил голову на руки и заснул.

Проснувшись, он снова напился и обмыл лицо. После этого осторожно приподнялся и стал осматривать следы, оставшиеся от лагеря. Вряд ли здесь останавливались ри, они бы добили раненого. Значит, майор со своими следователями уже ушел на запад. Может быть, они ждали, что он поправится, пока не отчаялись или не испугались чего-то? Однако готовая могила и сам он, до сих пор живой, казалось, противоречили этому...

Или же... Как долго? Как долго он был без сознания? День? Два? Несколько? Может быть, в этом объяснение? Ждали-ждали, а потом были вынуждены уехать? И все же...

Хью пополз налево, к отпечаткам лошадиных копыт. Рассмотрел их глазами следопыта, потом подполз ближе и потрогал слежавшийся грунт пальцами.

Следы старые. Сухие. Несколько дней, понял он, прошло с тех пор, как отряд проехал на запад. Может, они оставили кого-нибудь приглядывать за ним? Вон небольшой навес из веток возле того места, где он лежал... Хью пополз туда, работая руками, отталкиваясь здоровой ногой. Да, здесь мог бы укрыться от непогоды наблюдатель.

Добравшись до навеса, он осмотрел все, что находилось под ним. Трава примята, земля продавлена с двух сторон. Здесь спали люди, возможно, не одну ночь. Плоский кусок коры, круглые отпечатки на нем, похожие на дно кружки... Хью представил, как Джеми сидит здесь, пьет чай, смотрит на него...

Один навес... Достаточно большой для Джеми и еще одного человека... Только один навес... Значит, остались, чтобы позаботиться о нем, а отряд отправился дальше. Ну конечно.

Но почему их нет здесь сейчас? Хью развернулся и пополз прочь от навеса, от того места, где он лежал, от могилы с ее холмом. Еще раз осмотрел утоптанное место, где были привязаны лошади. Нет... следы старые. Вон там, возле молоденьких деревьев, где сочная трава, он сам привязал бы свою лошадь. Он пополз туда, то и дело останавливаясь передохнуть.

Следы... Он оказался прав. На этот раз более свежие. А вот и конский навоз, ему всего несколько часов.

Он вновь уронил голову на руки, стараясь нарисовать себе картину происходившего.

Отряд уехал несколько дней назад. Джеми и его товарищ — совсем недавно. Ждать, а потом вот так уехать... Почему?

Он приподнялся и осмотрел горизонт. Ничего. Снова пополз. Когда добрался до навеса, его всего трясло. Опять мучила жажда. Нужно было что-то делать, но для этого нужны были силы.

Хью заполз под навес и вытянулся. Когда проснулся, нога, лицо и бока болезненно пульсировали. И снова он не сразу понял, где находится. Невдалеке пела птица.

Хью долго лежал, вспоминая утреннее путешествие — визит к ручью, осмотр лагеря, найденные следы. Он внимательно прислушивался к миру. Никаких звуков, свидетельствующих о том, что кто-то вернулся или возвращается.

Хью приподнялся, подождал, пока пройдет дурнота, выполз из-под навеса. Передохнул, пополз, опять остановился, осматривая горизонт. Ничего.

Развернувшись, направился к ручью. На этот раз пил сдержанно, медленно глотая, пока не напился. После чего плеснул воды на лицо и промокнул рукавом. Холод вызвал шок, застучало в висках, хотя на этот раз тише. Хью повернулся и вновь посмотрел на ерь.

Могло ли случиться так, что Джеми просто бросил его? Может, он просто устал от ожидания, когда его друг выкарабкается или умрет? Думал о майоре и его людях, которые все дальше и дальше удалялись на западпри том, что путешествие, которое предстояло ему, с каждым часом становилось все более тяжелым и опасным — и, наконец, просто бросил старого Хью и пустился вдогонку? Ему не хотелось так думать, но признаки указывали на это.

Хью понял, что, похоже, никто не собирается за ним возвращаться. Так ли это было на самом деле? Он решил, что не может позволить себе рассчитывать на иное, предполагать нужно было самое худшее.

Хью уронил голову на руки, и мощное рыдание сотрясло все тело. Как это ни горько, но друзья предали его.

— Джеми... — позвал он тихим всхлипывающим голосом.

При этом имени воспоминания нахлынули на него. Как он спас осиротевшего мальчика в день битвы, как учил его охотиться, как ветер играл его соломенными волосами, когда они мчались по прериям, как он смеялся...

Нет. Если Джеми и бросил его, на то должны были быть веские причины. Было что-то, чего он не смог разглядеть в следах. Они стали слишком близки, чтобы быть способными на подобную подлость.

Сейчас, однако, было более важно решить, что делать, ибо Хью понял, что рассчитывать приходится только на себя. Он мог настрелять дичи, развести огонь, укрыться под одеялом. Он должен прикинуть, как наилучшим образом использовать оставшиеся силы, чтобы продержаться как можно дольше.

Он попил еще. Стиснув зубы, затащил себя под навес. Пришло время пересчитать запасы.

Он тщетно искал свое ружье и под навесом, и там, где лежал, и вокруг земляного холма, и даже в яме. Его нигде не было. Потом обнаружил, что и ножа тоже нет. Обшарил карманы. Исчез и кремень. Не было нигде одеяла.

Огонь, пища, укрытие... Ничего нет. Джеми забрал все. Устал ждать и уехал... забрав все. Саму жизнь. Все. Мальчишка оказался вором. Как глупо было заботиться о том, кого совсем не знаешь.

И вновь перед ним возник образ Джеми, на этот раз на лице его играла подленькая улыбка, такой он никогда раньше не замечал. Слеп... Как же он был слеп, не разглядел натуру мальчишки, его эгоизм, неблагодарность. Но теперь... Теперь он знает все, только что толку? Чувство обреченности повисло в воздухе, охватывая его так же неотвратимо и крепко, как то медвежье объятие, что сокрушило его. Ему доводилось видеть раненых животных, загнанных животных, животных, ожидавших смерти. Теперь он знал, о чем они думали в те последние минуты. О том, что, когда приходит твое время, ты остаешься один.

Хью выругался. Он все-таки не животное. Он — Хью Гласс, охотник. Умереть просто. Смерть всегда с тобой — иногда далеко, а иной раз, как сейчас, так близко, что ты чуешь ее запах.

Хью снова выругался. Предан волчонком, который вырыл ему могилу, лишил последней возможности выжить и бросил. Он стукнул кулаком по земле. Горький рев вырвался из груди, Хью еще раз ударил кулаком. Он найдет выход.

Успокоившись, охотник затих. Кровавые образы плясали перед закрытыми веками. Хью задремал, но пляска продолжилась во сне. Когда он проснулся, ярость осталась с ним, поселившись в груди тлеющим углем.

Хью поморгал, прочищая сознание, и поглядел на небо. Солнце приближалось к зениту.

Он пополз влево, к яме. Медленно, со стоном повернулся на бок, расстегнул брюки и помочился в могилу.


ПЯТЬ - КОЛЬТЕР


В предрассветных сумерках Кольтер молча смотрел на мальчика. Разглядел нож в чехле из перьев, висевший на поясе, рванулся вперед, схватил мальчика за ноги, дернул, повалил на землю. Застигнутый врасплох, парнишка тяжело ударился о землю и застонал.

Но прежде чем Кольтер успел извлечь выгоду из своей внезапной атаки, мальчик перекатился через левое плечо, вскочил на ноги, молниеносно выхватил нож и нанес резкий удар в область подбородка. Стальное лезвие скользнуло по кости челюсти. Теплый ручеек крови побежал по шее.

Мальчик был изумлен. Бог явно не был хорошим бойцом. Кровь, стекающая с подбородка... а может, как говорят некоторые, Белобровый был человеком...

Снедаемый любопытством, мальчик наступал. Помахивая ножом с шутовским дружелюбием, он сделал несколько обманных выпадов перед животом Кольтера. Тот увернулся от ножа и сделал вид, что споткнулся, приняв облик сонного медведя, большого, неуклюжего и тяжелого на подъем. Мальчик клюнул на розыгрыш и с наивной беспечностью подошел ближе. Кольтер левой рукой схватил его за запястье и, резко качнув мальчишку, правой нанес мощный удар в переносицу. Мальчик выгнулся, голова свесилась на грудь, он захрипел, сложился пополам и упал на бок, зажав в левой руке пучок листьев. Выпавший нож блеснул в траве.

Кольтер подобрал его, зажал в зубах, бесшумно прошел между корягами, глубоко вдохнул и тихо скользнул в воду.

Языки пламени поползли по коже, проникая глубоко в тело. Невыносимый холод сковал мышцы, но ему было необходимо как можно дальше отплыть от лагеря черноногих. Мальчик скоро придет в себя и поднимет шум. К тому же Кольтер заметил между соснами первые лучи рассвета. Он выплыл на быстрину и вздохнул с облегчением.

Река сама понесла его. Дрейфуя на спине, он увидел двух лосей на предрассветном водопое. Подняв морды, они с любопытством посмотрели на него. Течение было сильным, но Кольтер знал, что через милю оно разобьется на мелкие протоки между болотистыми островками, где селились бобры. Его план в том и состоял, чтобы проплыть эту милю и найти подходящее убежище в одной из обширных бобровых берлог.

Два года назад они с Поттсом ставили здесь капканы, и вот он уже начинал замечать обглоданные ольховые стволы — явные признаки бобровой деятельности. Джон усмехнулся, припомнив, как однажды они наблюдали за целой семьей бобров, неделями обгладывавшей одно и то же бревно. Это продолжалось почти все лето. Наконец Поттс подобрался и посмотрел, над чем же они трудились. Твердая, как гранит, окаменевшая древесина.

Кольтер подумал, что к этой минуте спящий лагерь уже, наверное, пробудился от криков мальчика и разведчики бросились в погоню. Но он уже был близок к тому месту, где начинались бобровые дамбы и броды, целые акры набухшей от воды, ощетинившейся гниющим лесом местности, размытое тело болота. Человек не сможет ни войти туда, ни выйти, не оставив следов в грязи.

Если только он не умеет плавать, как бобер, и мыслить, как человек. Человек, которого обложили, преследуя...

Он будет идти по упавшим деревьям, где это возможно... путать следы, как лиса... ползти на животе по мелководью. Он знал кое-какие приемы. Но он знал и то, что черноногие их знают тоже.

И будут искать его следы.



Каменное Лицо внимательно осмотрел место, где мальчик дрался с Кольтером. Он чувствовал запах белого человека — или думал, что чувствует. Прижимая нос к траве, он вынюхивал запах крови Белобрового.

Улыбнулся. И удовлетворенно кивнул. Указав на юг, он велел разведчикам идти туда, где вода теряется в ивах. Потом посмотрел на солнце и вознес утреннюю молитву. «О Солнце, — пел он, — сделай нас храбрыми, сделай нас сильными. Подари нам этот день, чтобы мы прожили его в твою честь». Пыльцой камышей, что росли на болоте, он посыпал свой головной убор и то место, где капли крови Кольтера окрасили траву. Затем кликнул своих людей, и они тронулись в путь, согреваемые первыми лучами восходящего солнца.



Джон Кольтер находился меньше чем в миле от преследователей. Вода была дьявольски холодной, мышцы начали деревенеть. Пора было выбираться на сушу, поросшую болотной травой, там он рассчитывал оставить глубокие вмятины, похожие на отпечатки лап медведя-гризли. Это наверняка привлечет внимание индейцев — четкие следы, которые легко заметить и проследить.

Нужно будет постараться увести следы в сторону, заставить их раствориться в прозрачном воздухе. Джон вспомнил лицо мальчишки, его приоткрытый рот, изумленный взгляд при виде свалившегося с неба человека. Что бы он там ни подумал потом, нужно было развить зародившееся суеверие.

Камыши были выше роста человека и острые, как мечи. Почва под ними была топкая. Кое-где зыбучие пески подстерегали жертву. В густых камышах легко было спрятаться, и Кольтер остановился передохнуть, настороженно вслушиваясь. Утреннее солнце, пылая, коснулось его прикрытых век. Джон произнес свою молитву: «Господи, подари мне этот день».

Наконец он двинулся дальше, шумно ломая камыш. Топь старалась засосать ноги, но он шел достаточно быстро, чтобы дать ей такую возможность.

Спустя некоторое время камыш закончился и он очутился на поляне, поросшей низкой травой и осокой. Здесь и начиналось бобровое болото — обширная кочковатая пустошь, испещренная причудливой паутиной водянистых прогалин.

Вдруг впереди он увидел что-то большое, размыто отражавшееся в мутной воде. Подойдя поближе, Джон разглядел лося, увязшего в болоте. И давно уже мертвого. Мощные плечи и круп были начисто обглоданы хищниками и трупоедами. Кольтер услышал, как неподалеку в кустах ссорится стайка сорок, ожидая, когда человек уйдет.

Внезапно его осенила идея. Возможно, это и не спасет его шкуру, но поможет — если сделать все быстро — выиграть время. Ножом он попытался отрубить копыта мертвого лося. Зажимая нос от вони, перерубал сухожилия и кости. Гниение зашло настолько далеко, что копыта отделились гораздо легче, чем он ожидал. Отрезав копыта, Кольтер бросил их на траву, после чего взобрался на голову лося, надавив всей тяжестью тела на рога мертвого животного. Череп треснул, выпустив облако зловония.

Джона едва не вырвало, он еле сдержался. Огромная рогатая голова и тело лося стали погружаться в трясину. Кольтер давил своим весом на мертвое животное, быстро исчезавшее в древнем иле, до тех пор, пока даже кончики рогов не скрылись в болоте; после чего быстро перепрыгнул на зыбучий песок и дальше — на травянистую кочку.

Заткнув нож за пояс, на котором держались остатки его штанов, Джон подобрал копыта и соскользнул в мелкую воду. Они смогут найти место, где он вошел, но вряд ли сумеют, он надеялся, определить, откуда вышел. Невдалеке виднелся островок высушенных солнцем серо-голубых сосен. Джон двинулся туда.

Вода не достигала и фута глубины, и он скользил по ней на животе, не оставляя следов. Выбравшись на островок, Кольтер спрятался в сосновом молодняке и здесь вырезал четыре ремешка из остатков штанов. Затем крепко привязал задние копыта лося к подошвам ступней так, чтобы ноги его не касались грязи, когда он будет пробираться по болоту. Передние копыта он зажал в руках.

Он видел, как плоскоголовые танцуют олений танец, держа копыта подобным образом, и решил, что это может сработать, особенно в воде, при условии, правда, что следопыты не заметят утонувшего лося. Нет, в этом он был уверен, животное полностью погрузилось в зыбучие пески.



Каменное Лицо знал, куда направился Белобровый, и знал наверняка, что этот человек будет делать, потому что сделал бы то же самое, спасая собственную жизнь. Кажущаяся безопасность болота манила.

— Он спрячется в бобровой норе, — сказал Каменное Лицо своим воинам.

Человек с сорочьими перьями в пучке волос возразил:

— Там много нор. Нам понадобятся дни, чтобы обшарить их.

Каменное Лицо улыбнулся. Он и сам думал об этом. Действительно, в Долине Вод было не меньше сотни больших бобровых домов. Конечно, они не смогут обыскать их все. Белобровый был умен, но...

— ...Он не полезет в большие норы, потому что там мы сможем легко найти его.

Он проницательно усмехнулся. Воины поняли, что Каменное Лицо отлично знает пути Белобрового.

— Он обязательно, — объявил он, — спрячется в маленькой, труднодоступной норе. Их-то мы и подожжем — сегодня вечером, когда он будет думать, что мы просто разбиваем лагерь. Горящие норы дадут достаточно света. Мы увидим его и схватим. Живого. И запомните, он — мой.

Воины вновь принялись искать следы Кольтера в болоте. Несложная работа, усмехнулся Каменное Лицо. Даже для раненого человека, пробирающегося в камышах, след был слишком заметным. Еще одна уловка Белобрового.

— Стойте! — приказал он, как только черноногие добрались до места, где затонул лось. — Это не тот путь, которым он шел, он хочет ввести нас в заблуждение. Он пришел сюда, затем вернулся обратно, прополз в камышах, как змея. Не будем терять время здесь, пойдем прямо к бобровым норам. Уверен, мы найдем его следы в черной прибрежной грязи.



Кольтер мысленно прикинул неровный шаг раненого лося. Добавить к этому, решил он, какую-нибудь особенность, нарушающую равновесие. Например, задняя нога волочится и лишь касается земли.

В голове окончательно сложился хромающий танец смертельно раненного животного. Вжившись в него, наложив его на свое измученное тело, Джон словно слился с раненым лосем, который, хромая, отмерял последние метры жизни. Кольтер, пошатываясь, старался держаться мелкой воды, где следы будут немного размытыми, и сильно вдавливал руки и ноги в грязь, не забывая и про сломанную заднюю, которая, касаясь земли, оставляла едва заметный волочащийся след. Добравшись наконец до глубокой части озера, он подплыл к входу в бобровый домик и засунул копыта в туннель, ведущий к норе. Джон надеялся, черноногие решат, что животное поплыло к другому берегу. И не найдут никаких признаков того, что здесь прошел человек на двух ногах.

До сих пор ему везло. Но вот он услышал звенящие в соснах голоса. Они были близко, очень близко. Кольтер наметил цель: самую большую нору на озере, и поплыл под водой к тому месту, где, по его расчетам, начинался туннель, ведущий внутрь. У большой норы должен быть длинный и хитрый лаз, а сама она представляет собой настоящую крепость.

Кольтер нашел на берегу отверстие, укрытое папоротником. Бобровый дом находился футах в двадцати пяти от берега и, судя по размерам, представлял собой сорокафутовую пещеру с высоким потолком. Кольтер просунул голову и плечи в туннель шириной в двадцать пять дюймов и начал протискиваться. Наполовину заполненный водой, туннель причудливо петлял под илом. Извиваясь, как змея, Кольтер с трудом продвигался вперед. Воздуха хватало, достаточно было просто выгнуть шею и вздохнуть наподобие черепахи. Изгибаясь то в одну сторону, то в другую, он медленно, но верно приближался к цели. Наконец свежий воздух дал понять, что вход в нору совсем рядом.

И тут плечи Кольтера застряли в узком лазе. Он отполз назад, развернулся ногами вперед, сделал глубокий вдох и предпринял еще одну попытку. Теперь он пытался ввинтиться в нору, пятясь задом.

И опять узкий лаз не пустил его в заветную прохладу норы. Кольтер посетовал на свою широкую кость. Но выбора не было. Он уже едва мог дышать, туннель теперь был почти полностью заполнен водой, и она все прибывала, угрожая затопить его.

Неужели это конец? Туннель, ведущий в ад... Кольтер рванулся еще раз, напрягая истощенные мышцы, и сумел протолкнуть ноги, которые свободно повисли в норе. Этот рывок выдавил остатки воздуха из его груди. Все прибывающая вода полностью заполнила туннель, размыв узкий лаз. Сделав последнее отчаянное усилие, Кольтер ввалился в спасительную пустоту. Сладкий животворящий воздух ворвался в легкие. Боже, какое блаженство.

Джон долго лежал неподвижно, ощущая, как поднимается и опускается грудь, прислушиваясь к биению сердца. Других звуков не было. Спустя некоторое время бешеные толчки крови утихли. Но Кольтер продолжал в изнеможении упиваться воздухом, насыщенным кислородом. Где-то снаружи, при ярком солнце, раздался угрюмый крик выпи. Вдалеке откликнулся болотный ястреб. Кольтер даже не пытался шевелиться. Силы покинули его, и он просто лежал на полу норы, пытаясь собраться с мыслями. Но в голове было пусто.

Ему нужна была пища — и немедленно. Он чувствовал себя слабым и больным. Сердце теперь билось ровнее, но то и дело сбивалось с ритма, пропускало удар-два, а потом бежало куда-то, словно расшалившийся ребенок. Все тело покалывало.

— Не останавливайся, только не сейчас, пожалуйста, — молитвенно шептал он.

Снаружи неслись какие-то звуки. Правда, человеческих голосов до сих пор слышно не было, и Джон провалился в сон без сновидений, похожий на смерть. Пока он спал, ничто, кроме привычных болотных звуков, не нарушило его сон: словно куры, кудахтали древесные жабы, фыркали и трещали леопардовые лягушки. Изредка доносился звук рвущейся о гвоздь ткани — это лягушки-щуки подавали голоса. И время от времени этот гомон перекрывал бас лягушки-вола.

Кольтер проснулся, когда наступил вечер — хотя он и не мог знать этого наверняка в кромешной тьме пещеры. Его единственной мыслью была благодарность судьбе, что он еще жив. Однако каким-то чутьем он знал, что преследователи где-то рядом. Точно сказать, как долго он спал, Кольтер не мог, но суставы затекли, и теперь болезненная дрожь охватила все тело. В горле пересохло, и глотать было больно.

Перевернувшись на живот, Джон просунул голову в туннель и напился воды. Она была неплоха на вкус, холодная и чуть-чуть отдавала мхом. Он пил долго, стараясь с каждым глотком выгонять из себя лихорадку. Потом отполз в глубину пещеры и сел. Было холодно и сыро.

Кольтер припомнил кое-что о бобрах и об их повадках. Любопытные твари, во многом похожие на людей. Дома они строили так, что была отдельная нора, где они укрывались от непогоды, и отдельное помещение для хранения запасов, некое подобие кухни или кладовой, обычно рядом с основной норой. Спали они на особых полатях и никогда на сыром полу норы. Пошарив в темноте, Кольтер нащупал их, где-то на высоте дюймов пятнадцати над полом. Полати были покрыты свежими полосками ольховой коры. Да будут благословенны эти маленькие запасливые хозяева, подумал он, заползая на полати и зарываясь в подстилку. Спустя несколько минут Джон почувствовал, что согрелся. Мозги снова заработали.

Как же индейцы называют бобра?

Амик.

Он попробовал слово на язык. Амик, поблагодарил он, спасибо за то, что согрел меня. Затем, спохватившись, воздал хвалу богу за то, что сохранил ему жизнь.

Надолго ли? Неотвязный томительный страх охватил его. В мозгу возникали и расплывались туманные образы. Большой мертвый лось выпрыгнул из топи, встряхнулся. Огромный бобер, раза в два больше самой норы, выплыл из воды с лилией в зубах. Кольтер сжался до размеров муравья и упал в свистящий водоворот. Кружась в нем, он опять потерял сознание.

А когда очнулся, в голове была только одна мысль. Еда. Нужно было хоть что-нибудь съесть. Он вспомнил бобровые кладовые, которые им с Поттсом случалось разрывать. Животные были вегетарианцами. Но наряду с несъедобной осокой в их нехитрый рацион входили и съедобные ягоды. Кольтер начал шарить в темноте, передвигаясь на четвереньках, в поисках отверстия, которое, как он предполагал, могло вести в кладовую.

Нора была огромной. Продвигаясь на четвереньках по периметру, он размышлял о жизни бобров, об их каналах, запрудах, дамбах, поражаясь их умению строить норы из земли и бревен со стенами толщиной в четыре фута, с валами, укрепленными осиной, ольхой и ивой. Пищи они запасали множество, воды у них всегда было в достатке; в общем, жили они так, что и человек позавидовал бы. А человек, помимо койотов, диких котов и росомах, был их злейшим врагом. Только теперь, укрывшись за стенами бобровой норы, Кольтер вспомнил, у скольких трудолюбивых и добрых зверьков отнял он жизнь. Однажды утром он в одиночку отловил девяносто шесть бобров. А теперь его жизнь стоила меньше, чем жизнь любого из них. Весьма неприятное чувство.

Шаря по стенам руками, она наконец нащупал отверстие. Возможно, другой выход. Он пополз туда, его широкие плечи царапались о сужающиеся стены из земли и древесины. Ему удалось протиснуться в соседнее помещение. Вход в него был достаточно широким, возможно, для того, чтобы легче затаскивать туда запасы еды — ветки с листьями.

Похоже на столовую, подумал Джон. Так оно и было: обеденная нора. И, судя по всему, не пустая. Клацанье зубов ясно давало понять, что где-то рядом прятался бобер. Кольтер почти чувствовал тепло его тела. Вообще-то бобры животные миролюбивые и редко дерутся между собой и со своими врагами. Слишком они умны для этого. Но злить их не стоит. Кольтер пару раз был свидетелем того, как, рассвирепев, они бросаются на врага. Их мощные зубы рвут плоть, как бумагу.

Издав предупреждающее шипение, бобер попятился прочь от Кольтера. Джон закрыл руками лицо. Не имея возможности видеть в темноте, он был абсолютно беспомощен. Бобер защелкал зубами.

Только теперь Кольтер понял, что загораживает животному единственный выход из помещения. Он медленно прижался к боковой стене норы. Послышался скрежет когтей перепончатых лап, и бобер выскользнул в большую нору. Кольтер, который еще быстрее отполз назад, уткнулся головой в кучу сваленных веток. Пошарил вокруг руками. Улыбнулся. Золотая жила. Бобровая столовая была к его услугам. Чего в ней только не было: масса еды — осока, ягоды, кувшинки, крапива, грибы, коровий пастернак, камыш, репейник, корни ириса.

Удовлетворенно вздохнув, он принялся выбирать из кучи ягоды. Ягоды были свежие, и он жадно отправлял их в рот, сок стекал по подбородку, раздражая ножевую рану. Съев все ягоды, Джон перешел на пастернак и грибы. В отличие от сладких сочных ягод, они были сухие и горьковатые. Специфический, почти мясной вкус напомнил ему о том, как он любил собирать большие золотистые лисички. Мухоморов и поганок в лесу было тоже без счета, но бобры, так же, как и Кольтер, умели отличать съедобные. Запасенные бобрами грибы были вполне ничего, хотя и суховаты. Он продолжал набивать себе рот. Глотать было трудно, горло болело. Но спазмы в желудке начали проходить. Кольтер нашел настоящий деликатес — молодой побег королевского папоротника. Съел его. Среди травы и корней нашлось немного водяного кресса, совсем свежего. Пережевывая его, он почувствовал страшную жажду. На этот раз он напился до ломоты в зубах, ледяная вода успокоила разум и дух, облегчила боль в горле.

Поев, Кольтер ощутил усталость. Насытившись впервые за два дня, он решил не возвращаться в основную нору, попробовав устроиться здесь. Хотя в кладовой не было полатей, он отыскал небольшую возвышенность, отгороженную ольховыми палками, — возможно, место, где спали бобрята, пока их матери занимались хозяйством. Кольтер укрылся мягкой корой и мгновенно уснул.



— Когда-то, — говорил Длинная Рука, сидя возле костра и жмурясь на пляшущее пламя, — всю эту местность населял бобровый народ. И ему пришлось строить эти плотины для защиты от посягательств Койота. Он делал свои дамбы из гор. Они делали свои из грязи и дерева. Но оказалось так, что они были лучшими строителями и победили. Бобер — священное существо, его нельзя дурачить. Поджигать норы — плохое дело, и когда-нибудь мы за это поплатимся. Это все, что я хотел сказать.

Огонь, скачущий по хвойной древесине в костре, громко затрещал, словно в подтверждение его слов. Воины кивнули, сказав «хай» в знак согласия. Бешеное пламя заплясало в глазах Каменного Лица. Для него не было другого пути. Они потратили целый день на поиски Белобрового, но нашли только размытые следы раненого лося. Белобровый опять сумел выбраться из леса, оставив их с носом.

— Тот, кого мы ищем, — сказал Каменное Лицо, — всего-навсего человек. Я видел его кровь, и она такая же красная, как наша.

— Пусть мальчик, Брат Енота, расскажет, что видел, — предложил один из мужчин.

Глаза воинов обратились на подростка. Мальчик облизнул губы и бессмысленно уставился на огонь. У него не было дара рассказчика, но, если они хотят, он скажет им то, что видел. Багровый кровоподтек на переносице указывал место, куда ударил Белобровый.

Он заговорил не как мальчик, но как муж:

— Как вы знаете, я видел того, кого называют Белобровым. Он сошел с небес и опустился на все четыре ноги. Он посмотрел мне в лицо. Я не мог смотреть на него долго и потому не запомнил, как он выглядит.

Брат Енота следил, как молчаливый дымок поднимается в огромный дымоход ночи и смешивается с дымом от костров звездных людей.

— Его кровь, — продолжил он, — может, и похожа на нашу. Но говорят, что даже большие медведи на небесах роняют свою кровь на землю в это время года и делают листья красными.

— Белобровый — человек, и ничего более... — нахмурился Каменное Лицо.

Кое-кто закивал в знак согласия. Один или двое даже рассмеялись, но потом оглянулись через плечо в темноту.

— Время пришло, — объявил Каменное Лицо. Воины встали на ноги, .и каждый взял по факелу.

— Ищите сначала маленькие норы, — сказал им Каменное Лицо. — И если увидите Белобрового, кричите совой, чтобы я знал.

У костра остались только мальчик, Брат Енота, и старик, Длинная Рука. Остальные, унесли в темноту свои огни.



Снаружи норы, в которой спал Джон Кольтер, теперь слышались другие, ночные шумы. Где-то далеко раздавался чистый и холодный лай лисицы. Лягушачий концерт умолк. Как большое ворсистое одеяло, ночь легла на болото. Кольтер проснулся, прислушался. Доносился плеск воды, другие звуки, которые он не мог определить. Он слушал, выгнув шею.

Потер руки ладонями и почувствовал твердую засохшую грязь. Ощупал лицо, грудь. Грязь обволакивала его, как темнота.

Это хорошо, меня нелегко будет разглядеть. Кольтер знал, что в потолке кладовой есть слабая точка, место, где бобры оставляют отверстие для вентиляции, идентичное дымоходам индейских вигвамов.

Нащупав нож, Кольтер встал на колени и воткнул лезвие в изогнутую куполообразную крышу кладовой. Он начал медленно прощупывать потолок, втыкая нож все глубже и глубже.

Вдруг раздался треск. Шаги. По крыше кладовой шел человек. Кольтер слышал над головой скрипучие шаги. Палки, укреплявшие крышу, начали ломаться и падать. Внезапно перед лицом Кольтера возникла чья-то нога. Он схватил ее и одним рывком сдернул человека вниз. Тот тяжело упал на пол.

Кольтер бросился на него с ножом. Но воин двигался быстро, и нож вонзился в ольховую загородку.

Человек ухватил Кольтера за шею, и оба принялись кататься по полу, рыча и обмениваясь ударами, стараясь провести смертельный захват. Кольтер потерял нож, он был где-то под ним.

Возникшее из ниоткуда колено ударило Кольтера по голове. В глазах полыхнули яркие искры. Он тяжело упал. Руки воина все туже сжимали шею. Отплевываясь, Кольтер шарил в темноте пальцами по голове противника, нащупал что-то мягкое, сильно потянул вниз.

Пучок волос, который он сжал в руке, дал ему шанс поторговаться за свою жизнь...

Теперь, как только человек начинал сильнее сжимать его горло, Кольтер тянул волосы назад, тянул и тянул до тех пор, пока не чувствовал, что захват слабеет. А однажды он изловчился и смог откинуть назад голову воина.

Темнота разразилась рычанием, голова задергалась, но вернулась обратно. Он снова потянул хвост волос, и вновь голова вернулась назад. Всякий раз Кольтер слышал щелканье позвонков, но человек, сомкнувший смертельный захват на его шее, не разжимал рук.

Они катались по норе, то и дело натыкаясь на отточенные бобровыми зубами острые колья. Вдруг Кольтер почувствовал, что раскаленный обруч соскользнул с шеи. Живая удавка лопнула. Не теряя времени, он собрал все силы и тянул волосы до тех пор, пока неприятный треск не возвестил ему о том, что дело сделано.

Кольтер свалился за спиной у мертвеца. Из плеча индейца торчал потерянный нож, а на шее сбоку зияла круглая рана — несчастный напоролся на остро отточенный бобровый колышек.

Времени оставалось только на то, чтобы улизнуть. Кольтер выкарабкался на крышу кладовой через отверстие, проломленное неосторожным воином. Ночь озарялась пламенем горящих бобровых нор. Люди, как безумные, метались от одной норы к другой, стараясь поджечь все до последней.

Кольтер разглядел, что единственным путем отступления оставалась длинная дамба, которая вела к самой середине озера. Она начиналась всего в нескольких футах от него. Взобравшись на нее, он смог бы укрыться в болоте.

Наудачу прыгнув во тьму, он опустился прямо на дамбу, не поскользнулся и припустил вдоль нее к берегу. Вокруг засвистели стрелы. Он нырнул в заросли лиственниц как раз в тот момент, когда горящая стрела вонзилась в ствол позади него.

И снова Джон Кольтер бежал в погоне за собственной жизнью. Он продирался сквозь заросли, как насекомое рвется из паутины — коричневый, обмазанный засохшей грязью человек ковылял по болоту, наполненному воплями тех, кто жаждал его крови.

Он вырвался из густого ивняка и влетел прямо в круг света от костра. Вокруг никого не было. Еловое бревно, догорая, пузырилось смолой. Кольтер подошел к костру, окунул пальцы в горячую смолу и обмазал ею волосы.

Затем нагнул голову макушкой к огню. Прилипшие к черепу волосы зашевелились от маленьких голубых искр, пляшущих на голове.

Старик и мальчик, вернувшиеся к костру, увидели нечто поразительное. Коричневое тело и круглая голова, светившаяся голубоватым звездным светом.



ШЕСТЬ – ГЛАСС


Хью Гласс попил из ручья. В сероватых зарослях голубики нашел себе пищу, обобрав все ягоды, несмотря на горьковатый привкус. И снова пил, проталкивая в себя глоток за глотком, пока живот не раздулся и не начал булькать при каждом движении. Развернулся головой к югу, ибо на север раскинулся выжженный до черноты бассейн Малой Миссури. К югу же убегал небольшой ручей, вокруг которого рос мелкий кустарник. К тому же, двигаясь в этом направлении, он будет удаляться от ри. Хью прополз на длину собственного тела и немного передохнул.

До форта Кайова на Миссури было более ста миль. Пытаться проползти это расстояние — безумие. Тем не менее остановиться было равносильно смерти. Он прополз еще на длину тела и снова передохнул. И еще раз. Каждый раз, как силы возвращались, он тащил себя на несколько дюймов вперед. На юг. Ручей будет петлять, даже пересыхать местами, почва станет каменистой. Но иного выбора нет. Ждать бессмысленно, да и некого. Протащить свое тело немного, остановиться, отдышаться. Еще протащить. Нужно найти идеальный ритм для движения. Он найдет. Остановка. Вперед.

Волоча поврежденную ногу, он полз вперед, то подтягиваясь на локтях, то поднимаясь на всю длину вытянутых рук, пытаясь отталкиваться здоровой ногой. Когда он поднимался, болели ребра, когда опускался ниже, ломило спину. Сломанная нога волочилась, словно бревно. От этого тоже болела спина. Некоторое время спустя проснулась боль в сломанной ноге. Уже не мертвая, но все еще бесполезная, нога при движении давала о себе знать и тупой ноющей болью, и внезапными огненными схватками. Но тлел в нем и другой огонь. Рожденный болью, он жег, затмевая протесты измученного тела, заставляя вонзаться локтями в землю, толкал вперед и назад, заставлял останавливаться, собирать силы и начинать все снова и снова. Он выжигал внутренности, полыхал перед глазами, рождая картины, которых Хью не хотел видеть...

...Вот он ворвался в сердце боя, размахивая ружьем, словно дубиной, выхватил мальчика из рук нападавших. А вот шлепает его, поучая. А вот медведь, как человек, идет на задних лапах, чтобы задавить его в объятиях. На том самом поле, где он учил мальчишку держать ружье — правильно отставить локоть, выдохнуть и задержать дыхание. Солнце ерошит волосы мальчика, и яркий девиз реет на флаге. Вот зверь хватает его в смертельный зажим и дышит мускусом, мелом, ягодами и гниением, а Джеми едет на коне впереди и смеется с пучком извивающихся змей в руках, и земля раскрывается, и стук копыт уходит во тьму и сырость...

Хью очнулся, рыча. Тут же поднялся и пополз дальше. Тени удлинились, земля стала тверже, узловатые корни высовывались из земли, затрудняя движение. Он спускался вниз, в ложе ручья. Трава цеплялась за одежду. Тростниковые заросли преградили путь.

Он подполз поближе и остановился, чтобы перевести дух и выбрать наилучший путь сквозь заросли. Он хотел добраться к воде до темноты, напиться, а утром начать все снова. Это казалось нелегким делом, хотя он чувствовал запах воды и мог слышать журчание, если лежал очень тихо.

Наметив маршрут, он двинулся дальше, и тут же множество хрупких пальцев вцепились в его одежду, впились в тело. Выбравшись из одного сплетения тростника, он попал в другое. А волочащаяся нога... Пронизывающая боль всякий раз давала знать, когда нога цеплялась за что-то.

Хрипло дыша и потея, Хью продирался сквозь заросли, часто отдыхал, атакуемый насекомыми, кашлял от пыли и цветочной пыльцы. К тому времени, как он выбрался из тростника, стемнело. Остановившись, чтобы протереть глаза и восстановить дыхание, он почувствовал, что еще и похолодало.

Хью охватило чувство, близкое к отчаянию, когда он понял, что, не спустись он в низину, мог бы увидеть покинутый лагерь. Если бы там кто-то был, с ним можно было бы разговаривать, перекрикиваясь. Потратить целый день, чтобы проползти так мало...

Еще немного. Совсем немного. Сил почти не осталось,, но вода была рядом. Казалось, это заняло целую вечность — ползти дюйм за дюймом по этой неровной местности. И остановиться теперь, когда цель так близка. Нога стала болеть сильнее, и Хью полностью сосредоточился на дороге. Размеренно двигаясь, он взобрался на невысокий холмик и посмотрел вниз.

Вода. Уже видна. Последнее усилие, и вот он добрался до ручья, уронил голову в поток, почувствовал его прохладу, начал пить. Отпрянул, закашлявшись, снова попил, отдышался и пил, пил, пил.

Пока он преодолевал этот последний этап, стемнело окончательно. Хью немного отполз от воды и уронил голову на руки. Проснулось чувство голода. Но еще больше хотелось спать.

Ему слышалось, что птицы поют над его могилой. Во сне он лежал в той самой яме, там, в лагере, и земляной холм виднелся рядом. Друзья положили его туда. Он чувствовал прохладный ветерок и слышал пение птиц. Он пошевелился, вспоминая, и ярость ударила изнутри, придавая сил и заставляя подняться. Хью застонал, стиснул зубы. Он поднимется. Поднимется и тронется в путь. Проклятый Джеми сейчас где-то смеется над ним. Пусть смеется. Пока. Он найдет его. Он будет ползти. Как червь. А потом снова научится ходить и найдет того, кто бросил его здесь. Хью открыл глаза. Пение птиц, ветерок, солнце: утро.

Он собрался с силами, повернулся на левый бок и напился. Потом осмотрел местность при свете дня. Вокруг было много ягод, а еще попадались растения, чьи корни, как он знал, можно есть.

Снова в путь, за завтраком. Он собрал все коренья, которые смог отыскать, набил ими карманы. Вряд ли ему удастся найти еще что-нибудь съедобное между Мораном и Великой. Вернувшись к ручью, он напился до отвала, передохнул несколько минут.

Затем отполз от воды и двинулся дальше. Он знал, что овраг будет становиться все глубже, шире, превратится в большое ущелье и наконец выведет его на широкую равнину. Где-то там, впереди, придется расстаться с ручьем, а возможно, и с жизнью. Он пополз дальше, отдохнул, снова пополз. Неплохое начало дня в его-то состоянии.

Овраг извивался, камни царапали тело. Сильно досаждал ветер, забивая глаза и рот пылью. Пара ворон обратила на него внимание, но, решив, что он движется слишком быстро, пронеслась мимо. Хью взбирался на возвышения, переползал через острые каменные глыбы. Становилось все теплее, и первый пот выступил на лице. Он сплюнул и продолжил путь, отмечая, как мелеет поток при каждом повышении местности. Наконец воды в ручье осталось так мало, что он решил напиться впрок.

Глотая воду, Хью снова думал о том, кто покинул его, обрек на это змеиное ползанье, мучительные попытки выжить. Желудок его был пуст, но сердце переполнилось горькой пищей мести, способной поддержать силы, заставлявшей двигаться, чтобы вернуться и свести счеты.

Хью выбрался из илистой низины и продолжил путь. Ярость отвлекала разум от боли. Передвигаясь дюйм за дюймом вверх по холму, он проговаривал те слова, которые произнесет, когда настанет великий день расплаты. Снова и снова он повторял их, каждый раз немного меняя и видя при этом испуганное лицо того, кому были они адресованы, придумывал на ходу его жалкие возражения и готовил гневные ответы. Казалось, только это и поддерживало его силы.

Человека, который еле полз вдоль расширяющегося оврага, наполняла странная разновидность счастья — мечта о мщении. Но вдруг в одном из видений он слишком засмотрелся на лицо мальчика и решительно прогнал от себя эти мысли. На юг... Ползти, грызть корешки, дремать, просыпаться в липком поту и ползти, ползти...

Овраг продолжал расширяться, голые края его поднимались все выше, вокруг ни воды, ни пищи. Хью взобрался вверх по склону, перевалил его, спустился с другой стороны, нога болела не переставая. Ладони перестали кровоточить, покрывшись мозолями. Израненное лицо нарывало, струпья лопались и кровоточили. Ребра болели.

Солнце приближалось к зениту. Он заметил, что усталость растворяет слабую боль. А солнце уже клонилось к горизонту, подгоняя его вперед и усиливая жажду. Сначала она давала знать о себе лишь периодически, но, по мере того как солнце спускалось все ниже, жажда захватывала все мысли, пока наконец не стала главенствующей. Наткнувшись на место с рыхлой землей, Хью принялся искать источник, и не нашел. Пытался копать руками, но ни единой капельки не выступило на стенах импровизированного колодца. Наконец, полуобезумев, прижался губами к земле и попытался сосать ее. Сплюнув, разразился проклятиями: это было так похоже на его жизнь в течение последних дней — грязь и песок на зубах. Снова нахлынула ненависть. Наверх. Там вполне может быть вода. Жажда придала скорость его движениям. Вверх, по грязи и камням, и вот еще одна илистая поляна, похожая на ту, где он отдыхал. Но еще выше могло оказаться местечко получше, оно манило к себе.

Все больше влажных участков попадалось на пути, и это приводило его в неистовство. Солнце соскальзывало к закату, склоны ущелья стали быстро погружаться в тень. Облака уже порозовели, когда впереди что-то заблестело.

Да, это был пруд. Задыхаясь, Хью рванулся к нему. Спокойная поверхность отражала ярко-синее небо.

Подобравшись ближе, он сунул голову в воду. Блаженство длилось всего мгновение. Он тут же отпрянул, отплевываясь. Какая горечь! Вода пробила себе путь через солончаки, и рот обожгло резкой горечью.

Он отполз в сторону и стащил рубашку через голову. Это оказалось несложно, несмотря на ноющие бока. С брюками будет посложнее из-за сломанной ноги. Хью расстегнул ремень и пуговицы, осторожно повернулся на спину, стискивая зубы от стреляющей боли. Сняв брюки с бедер, он сел и спустил их до колен. И впервые со дня схватки с медведем увидел правое бедро. Оно неимоверно раздулось и побагровело. Смотреть на него было почти невыносимо. Хью нерешительно потрогал ногу. Ничего. Почти полностью онемела. Он нажал сильнее и закусил губу от ожившей вдруг боли. Пережидая, пока боль уляжется, он разглядывал ногу, прикидывая, как долго "будет она заживать и доживет ли он до этого. Трудно было сказать, где внутри этой распухшей плоти кости лежали неправильно. Одно было ясно: тащить ее за собой, как тащит он, вряд ли будет способствовать заживлению. Хью покачал головой, спустил брюки дальше и медленно вытащил левую ногу.

Сделал небольшую паузу, затем, насколько смог, стащил вниз правую штанину. Где-то от середины икры и начались проблемы, поскольку верхняя часть ноги была неподвижна. Легче всего, решил он, наконец лечь на спину, поймать штанину левой ступней и так попытаться стащить ее. Но тут понял, что потом куда труднее будет надеть их обратно. И все же, поразмыслив, решил закончить дело. А потом долго отдыхал...

Хью вновь перевернулся на живот и медленно двинулся дальше. Ползти обнаженному по земле было непривычно. Не то чтобы неприятно, но непривычно, песок и камни скреблись о его тело, голое, как брюшко змеи.

Нетерпеливо подталкивая себя, он наконец добрался до воды и начал погружение в пруд. Слегка вздрагивал, чувствуя, как вода поднимается вдоль ног, туловища, охватывает руки. Это было похоже на соскальзывание в сон. Все дальше и дальше, пока не погрузился полностью, не считая высоко поднятой головы. Ощутить ослабление земного притяжения, похожее на полет, после дней, когда земля так страшно тянула к себе... Он легко перевернулся на спину, глядя в небо. Можно ли впитывать воду кожей или это всего лишь бабушкины сказки? Неважно, решил он. Даже попробовать — и то приятно.

Небо над ним продолжало темнеть, тьма сгущалась в ущелье, и вот пришла ночь, рассыпав звезды. Подул ветерок, но все тело, кроме головы, было скрыто от него. Пучки перистых облаков засветились от прячущихся за ними созвездий. Ветер начал шептать что-то в камнях, и через некоторое время Хью почувствовал тепло, а может, просто кожа онемела. Звезды поплыли, словно ночь стекала куда-то, начали двоиться, расплываться, и глаза его закрылись.

Ему мнилось, что беды кончились, Джеми сидит рядом с ним у походного костра и слушает его историю о том, как он полз, о камнях и песке, хлебных корнях и ягодах, о схватке с медведем, о ночи, проведенной в отравленном пруду... Дымок вился вокруг лица Джеми...

Хью проснулся на рассвете, лежа на берегу пруда, куда непонятно как выполз ночью. Половина солнечного диска показалась над склоном ущелья слева от него. Он медленно вынырнул из сна, не желая больше ползти ни одного дюйма по этому проклятому пути, который он сам для себя придумал. Лучше ждать конца здесь, лежа в пруду, подремывая.

Солнце поднялось выше, и Хью снова залез в пруд. Искупавшись, принялся за долгую процедуру натягивания одежды, высохшей после ночной стирки. Покончив с этим, он пригладил руками бороду, волосы, перевернулся на живот и пополз прочь от пруда, направляясь наверх. Вокруг не слышалось ни единого звука, не считая тех, что производил он сам, и эха от них.

Теперь он полз без вчерашней маниакальной спешки, хотя жажда по-прежнему мучила. Дорога теперь вела все время вверх, и Хью неожиданно решил отказаться от намерения двигаться из последних сил, чего бы этого ни стоило. Сегодня он решил поберечь себя.

Больше никаких бросков до полного изнеможения, до потери пульса. Сегодня он будет двигаться размеренно, периодически отдыхая, независимо от того, нуждается в передышке или нет.

Так он полз и отдыхал, полз и отдыхал, экономя силы. В полдень пообедал пригоршней корешков и вздремнул. Проснувшись, пополз дальше. Солнце плыло над ним. Когда жажда сделалась невыносимой, он нашел гладкий камешек и стал сосать его на ходу.

Постепенно склоны ущелья стали более пологими. Появились виноградные лозы и кустарник. Наверху виднелись маленькие деревца и пятна травы.

Вдалеке среди лоз можно было разглядеть темные пятна, деревья росли гуще. Сначала он принял эти пятна за игру света и тени в листве. Но, остановившись передохнуть, присмотрелся повнимательнее, и радости не было конца.

Виноград! Горло конвульсивно сжалось, рот увлажнился. Пурпурный, сладкий... Повернувшись, Хью устремился к прохладным лозам. В мозгу возникла мысль о видениях умирающих — миражах, снах, желаниях. Он полз. Ягоды не расплывались, напротив, становились все более отчетливыми, как бы он ни моргал. Он тащил себя так же нетерпеливо, как к пруду, только теперь еще быстрее, на пределе возможностей, один лишь раз обессиленно растянувшись. Виноград. Да. Настоящее изобилие. Он не уйдет отсюда, поклялся он сам себе, пока не проглотит все до последней ягодки, пока их сок, освежая, не вольется в вены его тела.

И вот они перед ним. Хью протянул руку, заметив, как она трясется. Но ягоды не исчезли, когда осторожно взял одну кисть и оторвал ее от лозы. Он ел, давил их во рту, упивался сладостью, глотал. Желудок в первый миг запротестовал резкой болезненной схваткой, словно испугался спросонок. Но боль быстро прошла, и Хью глотал снова и снова, сорвав новую гроздь.

Он быстро разделался со второй и потом с третьей, с четвертой. Он не останавливался в этом упоительном сборе урожая, пока наконец не обобрал все, до чего мог дотянуться. Тогда он переполз к другому кусту и продолжил. Покончив и с ним, передвинулся еще, и тут вдруг что-то привлекло его внимание.

С ветвей растущих невдалеке деревьев свисали маленькие красные фрукты, а некоторые уже упали на землю. Сливы, понял он. Боже, сливы. Он продолжал уничтожать виноград. А потом... Наевшись слив, можно продолжить путь с полным желудком. Конечно, если собрать те, что упали, или стрясти их с дерева.

Обрывая виноград, Хью почувствовал сытость. И ужасную вялость. Он растянулся на земле, отдыхая от перенапряжения. Опустил голову на руки, закрыл глаза.

Проснулся он, содрогаясь, сжав свои лапы-руки перед собой. Конец растаявшего сна стоял перед глазами: он схватил Джеми и сжимал его горло. Юное лицо исказилось, порочное выражение исчезло, глаза широко раскрыты, неестественная краснота заливает щеки, лоб. Хью по-медвежьи сгорбился, намереваясь перекусить шею. И была в нем дикая радость, когда рычал он, стиснув зубы: «Вор! Предатель!» Губы Джеми шевелились, но слов разобрать было нельзя. Он вдруг понял, разжимая пальцы, что все еще чувствует эту радость, что будет очень здорово вот так стиснуть руки на горле и дать выход всем тем желаниям, которые владели им с самого момента пробуждения возле могилы, где юноша бросил его.

Не желая ни прогонять, ни смаковать эти мысли, он приподнялся и огляделся кругом, чувствуя себя гораздо сильнее, и это было лучшим чувством со времени того печального пробуждения. Тени уже удлинились. Он смотрел на виноградные лозы с умилением и любовью за ту неоценимую помощь, которую они оказали. Переключив внимание на сливовые деревья, Хью пополз к ним.

На полпути он остановился, разглядывая землю. Старый, сухой, обсыпавшийся по краям отпечаток огромной лапы. Хью подполз ближе и рассмотрел его повнимательнее. Медведь. След достаточно старый, его мог оставить тот самый медведь, кормившийся тем же виноградом перед схваткой. Странное послание из тех дней, когда он был еще здоров и силен. Надо же было найти его здесь!

Хью покачал головой. Какие странные мысли... Он прополз мимо следа, приблизившись к деревьям. Сорвать фрукты, висящие на ветвях, было невозможно, но множество валялось на земле. Их он и собирал, тщательно пережевывая и выплевывая косточки. Чуть дальше, слева, лежала обломившаяся ветка, на нее он возлагал большие надежды.

Съев все упавшие плоды, Хью подполз к стволу и несколько раз толкнул. Дерево закачалось, листья затрепетали. Три сливы упали на землю. Он подобрал их и съел. Потом размахнулся веткой и сбил еще несколько. Съел и их. Когда уже ничего нельзя было сделать, отполз к другому дереву, повторил все сначала: собрал упавшие, потряс ствол, сбил. В какой-то момент он вдруг осознал, что сыт. И все же решил не уходить отсюда, пока не съест все, что сможет добыть. У последнего дерева он просто собрал в кучку упавшие сливы, добавил к ним те, что удалось стрясти или сбить. Решил отдохнуть от своих подвигов и задремал.

Проснувшись, уже без всяких воспоминаний о сновидениях, долго лежал, вдыхая запах травы, фруктов, земли. Почувствовав себя достаточно крепким, чтобы двигаться дальше, потянулся, почесал зудящие места, помассировал правое бедро над переломом, где кожа начинала обретать чувствительность. Потом съел заготовленные сливы и бросил палку в крону дерева. Сбил еще парочку. Бросил палку еще раз, и она повисла, зацепившись за ветки, высоко над головой. Хью несколько раз толкнул ствол, но безуспешно. Похоже, щедрость этого места была исчерпана.

Он съел две последние сливы, стараясь насладиться их вкусом. Из-за сытости удовольствие было несравнимо с тем, что вызвали первые съеденные ягоды.

Сама мысль о том, чтобы покинуть это благословенное место, вызывала содрогание, и Хью решил еще немного отдохнуть и опять задремал, а солнце за время сна завершило свои дневные труды, и тени превратились в ночной мрак. Проснувшись и увидев, что наступила ночь, он повернулся и пополз вверх по холмистому склону, туда, где ущелье переходило в равнину.

Он полз в темноте, в полной мере оценив достоинства путешествия по ночной прохладе. Лучше, решил Хью, карабкаясь по склону, передвигаться ночью и отдыхать днем. Не потея под жарким солнцем, можно свести до минимума потерю влаги. А ориентироваться по звездам было ничуть не сложнее, чем по небесному маршруту раскаленного шара. Что касается равнины, то она только накаляется в течение дня...

Так он и полз по склону, регулярно отдыхая и наблюдая по вновь и вновь открывающимся звёздам за приближением края обрыва, как вдруг заметил, что начал торопиться. Когда же наконец Хью добрался до края, он уронил голову, тяжело дыша, и отметил эту свою небольшую, но такую важную победу. Он подождал, пока восстановится дыхание, уменьшится дрожь в руках и стихнет боль в ноге, и двинулся дальше, теперь уже по равнине под высоким небом — два фута, четыре, шесть, десять.

Поднял голову, прикидывая направление. Большая Медведица висела справа, посередине между зенитом и горизонтом. Он пополз вперед, миновав полосу острых камней, повернул налево, оставив север за спиной. Хью знал, что равнина тянется на десятки миль. В слабом свете звезд она казалась бесконечной. А та темная масса, загораживавшая звезды, далеко-далеко впереди — гряда холмов, к ней и лежал его путь.

Голая земля сменилась травой, которая становилась все гуще и гуще, издавая под волочащейся сломанной ногой звуки, похожие на вздохи. Где-то далеко в ночи послышался вой койота.

По мере того как Хью удалялся от устья ущелья, он чувствовал, что словно освобождается, вырывается из земли, в глубине которой так долго плутал; избавляется от ее притяжения, с которым боролся, взбираясь по бесконечным склонам. Корни и тростник больше не пытались, опутав, поймать его. Травы скользили под ним, облегчая путь, мягкие бугорки не шли ни в какое сравнение со скалами, через которые приходилось перелезать там, внизу. Эта открытая ночь была чище, в ней не чувствовалось пронизывающей сырости, не способной утолить жажды. По равнине движение пошло быстрее, время от времени он просто хватался руками за крепкую траву и подтягивался. Теперь Хью чувствовал, что в состоянии приблизить тот день, чем бы он ни стал — днем собственного конца или днем отмщения. Неважно, он спешил теперь к ней, к этой темной массе, лежащей посреди равнины, и ветер пел в ушах, и звезды танцевали свой неподвижный танец, а чистый воздух вливался в легкие. Движения стали более плавными, интервалы между привалами увеличились. В руки возвращалось что-то похожее на прежнюю силу; даже боль в грудной клетке заметно ослабла, так что теперь, когда у него внезапно вырывался короткий радостный смешок, это уже не причиняло неприятностей.

Через некоторое время движения приобрели гипнотическую размеренность. Всевозможные неожиданные препятствия вызывали испуг, словно пробуждая ото сна; однажды на привале он задремал, и ему приснилось, что он ползет. Все слилось воедино. Осталось одно: движение любой ценой.

Взошла луна и разлила по равнине свое сияние. Травы и кустарники засеребрились. Отчетливо проступили контуры холмистой гряды. Хью слегка скорректировал курс. Теперь его сопровождали тени; собственная тень ползла немного впереди, словно темный дух, который тащил его за собой. Хью загадал, что не умрет, пока не преодолеет пространство, занимаемое тенью.

Так он и полз вслед за тенью, то впадая в сон, то выныривая. Порой ему грезилось, что он ползет через солнечные поляны и над ним склоняются цветы. Он даже чувствовал их запах, доносимый легким весенним ветерком. Словно он дома, опять стал ребенком и ползает среди цветов, играя в оленью охоту или Войну.

Тень уменьшалась, а луна катилась по небу, меняя очертания гряды. Он полз, временами отдыхая. Травы щекотали лицо. Крик койота, казалось, доносился из другого мира. Однажды перепуганный кролик метнулся из травы совсем рядом, вернув его разум в тело из каких-то неведомых далей. И вот луна показалась прямо над головой, тени спрятались; луна перекатилась вправо, словно фонарь позади невидимого фургона. Теперь весь мозг Хью заполнила луна, даже когда он спал. Она придвинулась ближе к возвышенности, снова преобразив ее неподвижное бытие; теперь гряда превратилась в пень огромного дерева, а сам он — в ствол и крону, которые жаждали воссоединения. Он полз и страстно хотел стать единым целым, срастись с поврежденной конечностью, которая бессильно моталась сзади. Порой же ему казалось, что нога преследует его, будто какое-то злобное нечто схватило его и тянет назад. Тогда Хью что-то бормотал, уговаривая отпустить и не соваться в его дела, проклиная. Луна продолжала путь на запад. Он почувствовал, что тень тянет его влево. Но и возвышенность манила. Он смотрел на нее, взывал к ней, чувствовал ее, как могла чувствовать его жалкая, волочащаяся нога, мечтающая срастись с телом. Хью извинился перед ногой. И снова воззвал к возвышенности. Прямо перед ним из травы вспорхнула пара птиц, и Хью рухнул на землю, задыхаясь. «Вернись...» — взмолился он и вернулся к себе. Понял, что хочет пить. Немного пососал траву и снова пополз, медленно, останавливаясь после каждого броска вперед, чтобы полизать травинки. Ему стало казаться, что он свернул с утоптанной, гладкой тропинки. Постепенно влажный вкус травы смягчил сухость в горле. Луна коснулась горизонта, который стал отрезать от нее по кусочку всякий раз, как Хью поднимал голову, пока она не исчезла совсем.

И вот на востоке вспыхнул частокол лучей. Звезды начали исчезать целыми полянами. Снова вернулась ненависть. Хью почувствовал, как она согревает его внутренности, и продолжил движение, несмотря на данное себе слово отдыхать днем. Джеми теперь будет этой грядой, и он доберется до него. Он тащил себя вперед, закусив губу, пока не почувствовал вкус собственной крови.



СЕМЬ - КОЛЬТЕР


Кольтер схватил лежавшее у костра мягкое шерстяное одеяло и, вращая его над головой, вломился в заросли папоротника, оставив индейцев стоять с разинутыми ртами. Продравшись сквозь живую преграду, он рухнул на землю и сунул голову в болотную грязь. Ил и смола спасли кожу на черепе. Ухмыляясь, он представил себя со стороны — огненные кудри на лысой разбойничьей башке. Мальчик и старик не скоро позабудут подобное зрелище. Джон вновь погрузил голову в болотную жижу, которая расползалась под руками, словно овечья шерсть. Нежная кожа на лбу показала ему, что он не совсем прав — в безумии побега он просто не почувствовал ожога. Теперь, осторожно касаясь лба, Джон нащупал вздувшийся рубец.

«Добавим и это в счет, — прорычал он. И двинулся через густые заросли, повторяя: — А все-таки я еще жив».

Оставалось только одно: выбраться из Развилки. Сделать это можно было только одним способом: взобраться по скалам.

Джон знал эту местность как свои пять пальцев. Все отроги на юго-восток были ему знакомы. За болотами начинались безлесные равнины, травянистые холмы, они как-то дневали там с Поттсом, смакуя бобровый хвост, сочный, жирный бобровый хвост. При этом воспоминании рот наполнился слюной. Дальше на юго-восток поднимались холмы с пещерами, которые кроу прозвали Голубыми Бусинами, а они с Поттсом переименовали в Каменоломни. В этих пещерах они вырезали себе по трубке из темно-синего камня, которого там было полно.

Наконец Джон взобрался на вершину освещенного звездами холма. Легкие жгло от пробежки вверх по склону. Позади раздавались крики преследователей, среди неподвижных колонн сосен мелькали их факелы.

На шее висело скатанное одеяло. Джон развернул его, надорвал в двух местах, просунул в отверстия руки и обернул одеяло вокруг себя. Тело от быстрого бега покрылось потом, ветер неприятно покусывал. Сейчас, впервые с тех пор, как вождь черноногих погнал его вдогонку за собственной жизнью, Кольтеру до боли захотелось, чтобы эта бешеная скачка наконец закончилась: хотелось просто лечь и не двигаться. Икры болели, словно с них содрали кожу, невыносимо ныли сухожилия. Ожоги, ушибы и ссадины нарывали, а те колючки, которые он не смог выдернуть, превратились в гноящиеся напоминания о его слабости. На теле не было живого места. Поврежденная нога, перегруженная сверх меры, горела, и Джон бессознательно прихрамывал, стараясь щадить ее.

Он вновь задумался: каковы же шансы выжить? Если повернуть лицом к индейцам, исход предугадать несложно. Вначале праздник в его честь, песни и славословия; а потом привяжут к дереву, разрежут живот, размотают кишки и обернут их вокруг его тела — яркой кровавой паутиной; затем отрежут ягодицы, поджарят и подадут ему же горячими. Джону не раз доводилось слышать леденящие кровь истории, одни из них были выдумками, другие — чистой правдой. Однажды он сам был свидетелем, как человеку отрубали конечности одну за другой, пока он не превратился в истекающее кровью бревно, привязанное к дереву. И человек этот кричал, не умолкая ни на минуту, пока ему не отрезали голову. И голова, еще не сознавая собственной смерти, продолжала безмолвно кричать, уходя в кровавое небытие.

Нет, если смерть — единственный выход, она настигнет его не в плену. Джон прокладывал себе путь через мелколесье, раздвигая локтями гибкие стволы. Местность начала полого подниматься, как бы предупреждая: кто осмелится пойти дальше, будет вынужден карабкаться вверх.

Вскоре лиственные деревья стали редеть, их вытесняли сосны, корни которых вонзались в железное подножие нагорья. Зелень оставалась позади, впереди лежали серо-голубые скалы, залитые дрожащим светом звезд.

Кольтер направился к скале — узкой каменной башне, которую кроу называли Сердцем Горы. Где-то к югу от нее, за чащей и равниной, там, где земля вздымалась бурыми волнами, стоял форт... Сейчас, на бегу, он не мог припомнить его названия...

...Форт Мануэля Лизы, последний форпост «цивилизации», откуда он вышел два года назад. Был он тогда жизнерадостным и жадным, собираясь разбогатеть, торгуя мехами. Набить мошну, сдирая шкурки с бобров и сбывая их торговцам в Сент-Луисе, которые, в свою очередь, продавали их в Англию, чтобы славные английские денди могли фланировать по Ходдинг-лейн, одетые по последней моде: бобровая шляпа и бобровый воротник.

Подумав об этом, Джон сплюнул. Жадность, всепоглощающая жадность толкнула его на это. И теперь близился час расплаты.

Дальше он мог идти, только цепляясь за чахлые сосенки. Тропа, если это можно было назвать тропой, превратилась в разбитый скалистый склон, усыпанный плитами, которые падали вниз, как фарфоровые осколки, стоило только коснуться их. Выгибая спину, Джон цеплялся за корни сосен, подтягивался, упираясь ногами. Так, ползком, он преодолел оползень и оказался наконец перед гладкой каменной стеной, взмывавшей в небо.

Не думать о падении, пробормотал он. Только вверх. Внизу, среди сосен, Джон увидел мелькающие факелы. Индейцы... неужели их ничто не остановит?



Каменное Лицо приказал своим людям остановиться.

— Передохнем здесь, — сказал он. — Дальше не пойдем.

— Упустим время, — возразил Брат Енота, тяжело дыша, — Белобровый поднимется к Бобровой Луне.

Она подхватит его своими руками и будет смеяться над нами...

Несколько человек, уставших от погони и мечтающих об уюте своих вигвамов, засмеялись.

Остальные, поеживаясь от холода, молчали.

— Да, там живет Бобровая Луна, — согласился Каменное Лицо, — и, возможно, это она помогает Сихиде. Но вот кого он не ожидал встретить так скоро, это Снежного Старика. Он идет. Разве вы не слышите мягкую поступь его мокасин среди деревьев?

В это время Длинная Рука доковылял до места, где индейцы стали лагерем под пологом сосен у подножия длинного скалистого откоса.

Он с шумом втягивал воздух, длинные белые волосы рассыпались по плечам. В свете факелов он действительно напоминал Снежного Старика.

— Отдохни, дядя, — нараспев проговорил Каменное Лицо. — Присядь. Завтра мы решим, полезешь ты с нами или останешься здесь...

— Я дальше не пойду, — со свистом выдохнул старик. — И так далеко забрался. Ты верно говоришь. Мне пора отдохнуть, а Снежному Старику пора дать отдых вам — там, где ваш дом. Я чувствую, как он натягивает свой большой тихий лук в воздухе. Скоро мы все услышим свист его стрел.

Все закивали, соглашаясь. Сырой, пробирающий до костей холод сковал приунывших мужчин, кусая пальцы на руках и ногах, измученных бесплодной охотой. Они воткнули факелы в землю по кругу, навалили сверху сухой древесины. И придвинулись ближе к пламени костра, заменившего им жен. Плешивая голова Сердца Горы нависала над ними, и они чувствовали, как холод дугой надвигается с севера.



Мир для Джона Кольтера сузился до одной-единственной скалы, он завоевывал ее дюйм за дюймом, дрожащими пальцами хватаясь за выступ, подтягиваясь, отыскивая новый выступ. Он никогда не увлекался скалолазанием, лишь однажды ему пришлось побывать в этих горах со стороны Солнечной Котловины, и Джон помнил, как взбирался, цепляясь за выступы, и каждый вдох мог стать последним.

Мерцание звезд и молочный свет затуманенной луны, предвещавшей ранний снег, давали достаточно света. Снизу слышались голоса и доносился сводивший с ума аромат жареного мяса. А Джон продолжал карабкаться, радуясь одеялу, которое спасало его от пронзительного ночного холода.

У него был шанс, крошечный шанс, если только снег выпадет до рассвета. Тогда он, если даже не доберется до вершины горы, возможно, сумеет отыскать впадину, где сможет на время укрыться, переждать приближающуюся пургу. А снег осложнит условия игры как для преследуемого, так и для преследователей. Следует поторопиться и забраться как можно выше, чтобы на рассвете увидеть, как утренний ледок собьет черноногих с толку, а дневной снегопад лишит их решимости продолжать охоту.

Задача вполне по силам. Скала. Коварство обманчивого камня. Как-то, слишком торопливо ухватившись за выступ, Джон отломил кусок скалы. В другой раз, когда он из последних сил подтягивался вверх, маленькая белая сова испуганно сорвалась с насеста над самой его головой. Взбираясь дальше, он слышал мягко снижающееся взволнованное хлопанье крыльев. А потом вдруг что-то обрушилось вниз длинными плавными прыжками, напомнив о том, что скала живет своей жизнью, видит сны и шевелится в каменной дремоте.

После нескольких часов утомительного подъема Джон приткнул колени в какую-то трещину, обвил руками крохотный каменный выступ и замер, имитируя отдых. Его жалкое, разбитое тело повисло, словно окорок на стальном крюке. Немного погодя дыхание стало более ровным, но сердце все так же с бульканьем стучало в ушах.

И все это время Кольтер твердил себе: «Я еще жив». И с наслаждением дышал, вися на скале. Спустя некоторое время, двинувшись дальше, он заметил на камне тонкую пленку воды. Дождь? Нет, больше похоже на маленький ручеек, струившийся с купола Сердца Горы. Губы Кольтера пересохли, растрескались. Когда он глотал, кадык торчком вставал в горле, перекрывая дыхание. Джон истекал потом, промерзая до костей. И он был болен, он чувствовал это. Но назад пути не было, только вверх.

Вверх. Это убийственное восхождение длилось всю морозную страшную ночь. И пока трясущееся в лихорадке тело продолжало свой немыслимый подъем, небо стало ронять предсказанные черноногими белые хлопья. Сначала в воздухе нехотя закружились несколько крупных снежинок. Потом все больше и больше. И вот они уже заполнили собой ночь, перекрыв обзор, заставив Джона вжаться в скалу и прильнуть щекой к камню.

Это было именно то, чего Кольтер желал, о чем молил небеса. Черноногие не смогут преследовать его в пургу, а пурга была неизбежна. Приближался рассвет, а он все еще цеплялся ногтями за еле различимые щели в жуткой плоскости, вертикально вонзавшейся в белизну снежного мира, где в вышине гора сливалась с ночью. Вниз, вниз манила пропасть, притягивая бесчисленные кружащиеся хлопья. Белое безмолвие поглотило его.

Скала вернула безумие, соблазняя, побуждая его к быстрым, нерасчетливым движениям. И вдруг подъем окончился. Цепляться стало не за что. Казалось, только его безумное сердце намертво приварило тело к скале. Ногти были обломаны, и руки отказывались сжимать камень. Холод проник в кости, в самую душу.

Похоже, он достиг конца, места, откуда не возвращаются. Не было ни малейшей трещинки, за которую могли бы уцепиться его упрямые руки. Снег ослепил его, а скала искалечила. Машинально он повис, зацепившись за что-то — сам не зная, за что...

Возможно, он повис на себе... Возможно, он в конце концов врос в камень... или кожа примерзла к скале? Очень похоже. Теперь он даже не пытался двигаться. Вокруг было только однообразное кружение белых мотыльков...

Джон пришел в себя. Боже, он чуть не уснул. Чуть не соскользнул вниз. Как какая-нибудь слизь, слюна, стекающая по каменному лицу. Справа черная щель-губа. Он перетек к ней. Правая рука быстро скользнула внутрь, вцепилась намертво. Потом все тело, словно жидкость, стало просачиваться в щель, которая становилась шире по мере того, как он ввинчивался в нее.

Кости словно растаяли — и рука, плечо, голова буквально влились в расширяющееся отверстие. Он спасен. Щель в скале оказалась тем самым укрытием, которого он так ждал. Сердце Горы приняло его в свою колыбель. Он был слишком безумен, чтобы задавать вопросы судьбе. Свернувшись в коконе из украденного одеяла, Джон заснул.

Наступил рассвет, снег повалил гуще. Прекратился он только к середине утра. Стуча зубами, Кольтер очнулся от вязкого сна и снова встал перед выбором. Он провалился в щель, оказавшись на маленьком уступе, за которой открывался темный, похожий на воронку проход. Зачерпнув рукой немного снега, он с жадностью сосал его, смачивая распухшие губы и язык.

Талая вода была сладкой, но глотать Джон мог с трудом. Горло словно было полно битым стеклом. Когда он пытался глотать, заставляя мышцы делать свою работу, на глаза наворачивались слезы.

Стараясь не очень свешиваться, он выглянул наружу. Внизу все выглядело так же, как здесь, наверху, — хлопья смерзшегося снега закручивались маленькими смерчами вокруг каменных уступов.

Джон улыбнулся с немым, болезненным удовлетворением. Они не полезут за ним в такую бурю. Спасибо тебе, скала, поблагодарил он, пытаясь выгнать из себя лихорадку. Ничего не получалось. Что ж, подъем откладывается. Джон вздохнул, разглядывая свои распухшие, исцарапанные суставы.

Даже в окоченевше-горячечном полубреду он понимал, что единственный путь — в воронку. Вылезти и карабкаться дальше вверх равносильно смерти. Отвесная скала покрылась льдом. Позади него же было хоть какое-то укрытие.

Джон осмотрел отверстие и увидел, что оно косо уходит вверх, во «внутренние покои» Сердца Горы. Так сказать, сердцевина Сердца...

Может, поэтому скалу так назвали? Кольтер на четвереньках вполз в сумрак туннеля, который круто загибался вверх. Колени скользили по жухлым листьям и сухим веткам. Похоже, где-то наверху был выход на вершину нагорья, и мусор занес ветер. Через некоторое время, однако, угол наклона увеличился, а потом туннель и вовсе ушел вертикально вверх, превратившись в трубу.

Упершись спиной о стену с одной стороны каменного дупла, ногами — с другой, Джон принялся подниматься вверх. Тусклый свет серого неба отражался от уступа, где он спал, и словно подталкивал его, висевшего на плечах и пятках. Но чем выше он поднимался, тем темнее становилось в трубе. Остались лишь два слабых столбика света — один снизу, другой сверху. Труба уходила вертикально, словно дуло длинного ружья, нацеленного в солнце; а он был загнанной в него пулей. Только скорость отнюдь не та. Жалкое неуклюжее маневрирование: одно плечо вверх, потом второе, правая нога, левая.

Медленно поднимаясь вверх, Джон почувствовал, как возвращается старый знакомый страх. Кольтер не любил высоты. Странно, но казалось, что внизу труба была шире. Одно дело подниматься по крутой скале, поверхность которой всегда перед глазами, и совсем другое — висеть, как распорка, глядя вниз, в глотку худшего из кошмаров, в столб молочного света, сквозь который смутно прорисовывались заснеженные деревья в сотнях футов внизу. Мышцы живота дрожали от напряжения, пот стекал в пах, стягивая кожу вокруг яичек. Ужасно хотелось посмотреть вверх, но Джон не мог отвести глаз от ног.

Передвигая ноги одну за другой, медленно-медленно, сначала одну онемевшую вверх, затем другую, черт бы их побрал, можно было изредка глянуть вниз. А потом снова вжать спину в камень, поднять отмерзающую ступню, укрепить ее на противоположной стене, проделать то же с другой. Тишина, порхание белых хлопьев в трубе, зуд пота в паху. Давящая боль в яичках.

Вода началась с тонкой струйки, льющей на голову, потом она превратилась в неуверенный дождь и наконец у самой вершины трубы — в беспорядочный каскад. Ревущий поток тающего снега. Спиной вперед Джон вылез по пояс из трубы — и белый слепящий свет ударил в глаза. Вода стекала с вершины нагорья и плескалась повсюду вокруг него. Светило солнце, пурга прекратилась. Джон Кольтер добрался до вершины Сердца Горы.

Напился из маленького бассейна, в котором собралась талая вода. От ледяного питья заломило затылок и зубы. Мышцы живота свело от перенапряжения. Лицо исказилось нервным тиком, болезненно дрожали икры. Солнце безжалостно било в глаза, и весь тот кусочек мира, который был виден с его смотровой площадки, превратился в белый сполох черного льда.

«Посмотри на своего несчастного раба, Сердце, — выговорил Кольтер сквозь стиснутые губы. — Тело избито, разум помрачен, то, что осталось, не годится даже в пищу стервятникам. И все же я здесь, на вершине мира!»

Он говорил с горой возбужденно, как мужчина говорит с любовницей, в чьих объятиях провел долгие часы.

Попив еще воды, Джон окунул лицо в бассейн, открыл глаза, моргнул. Потом попытался встать, но не смог, снова рухнул на живот и лежал так в полном изнеможении.

«Я смогу, — бормотал он. — Спасибо, Сердце. Ты открыло мне путь — я останусь твоим слугой, но как червь уползу от твоей милости».

И он пополз по скользкой скале, похожий не столько на человека, сколько на кляксу, растекающуюся по поверхности камня. Горящие конечности ныли. Но мозг совсем размяк от усталости и не слышал мольбы тела. Наконец Джон добрался до последнего уступа и вскарабкался на него, подтягиваясь чуть ли не подбородком.

На вершине Сердца Горы выл ветер. Времени мешкать не было. Он закутался в одеяло, изорванное в клочья. Сухой снег крупинками плясал вокруг головы, словно дразня. В его глазах, пораженных снежной слепотой, плясали волны золотой воды. Джон сощурился и сквозь дымку увидел что-то черное, горбатое.

Слишком измученный, чтобы двигаться вперед, он скатал снежок, который уже не обжигал ладонь, и попытался бросить его в приближавшуюся темную фигуру.

Клыки в черных челюстях. Дыхание воняет рыбой. Существо обнюхало его с ног до головы, куснуло на пробу, чтобы проверить его состояние. Джон не шевелился, ничего не чувствуя. Нервные окончания отключились.

Кольтер был почти в обмороке. Последнее, что он увидел сквозь щели залепленных снегом век, была морда росомахи, узкий сморщенный нос, оскал, глаза голодного зверя, жадные и жалкие одновременно.

В забытьи Джону виделось, что зверь взвалил его на спину — мех щекотал лицо — и побежал, как то чудовище из легенд, которое индейцы называли Виндиго, прямо по ветру, не оставляя следов, если не считать цепочки капелек крови. Он видел себя со стороны, но то был уже не совсем он. Всего лишь мешок с костями, мертвечина, мясо для зимних запасов.

Куда ты несешь это? — спросил Джон росомаху. Туда, где ты хранил меха, ответила росомаха сквозь ветер. Ах… Он знал это место: тайник двухлетней давности. Да, росомаха отнесет это туда, сложит вместе с другой пищей и будет медленно рвать зубами, растягивая на всю зиму.

Пусть будет так, ведь это мертво. Вдруг это превратилось в мальчика которым было когда-то, мальчика из Стюарте-Дрэфт. Он умел писать свое имя, на плече у него сидела сойка... и с ним были два двоюродных брата, братья Рэй. Они шли к Мериуэзеру Льюису в Мэйсвилл, Кентукки... «Так тебя прислал мистер Дэниел Бун!» — изумленно воскликнул Льюис, которому он пришелся по нраву с первого взгляда, и тут же нанял его на службу сроком на тридцать пять месяцев и двадцать шесть дней за 179 долларов 33 1/3 цента, выдал двадцать ловушек, инструменты, двухгодичный запас боеприпасов, ножи, порох и топорики... где-то теперь все это добро?.. Джон увидел в тайнике четыре фунта пороха, шесть фунтов свинца, топор, сверло, напильник, кузнечные мехи, молотки, щипцы, муку, сушеные продукты, два бочонка свинины, шила, несколько медвежьих и бобровых шкур, рога барана-толсторога... Тайник был достаточно вместительным, чтобы хранить также вещи вроде котелков и кастрюль. Вверху он был узкий и расширялся книзу, пол его был усыпан гравием, поверх которого уложена кора, на коре — слой сена и, наконец, слой меха... Человек мог спрятаться в этом тайнике и жить до конца дней своих. Потом это видение заслонили берега, на которые человек должен был вскарабкаться, чтобы спасти свою жизнь, но илистые береговые откосы оказались слишком скользкими, и он скатился обратно в пенистые воды Миссури цвета кофе. Орудуя хвостом как рулем, он полз на животе по жидкой грязи, пока не добрался до глыб из песчаника, обработанных дождем и ветром так, что они превратились в причудливые парапеты, статуи, колонны, пьедесталы и пирамиды с нишами и альковами, по ним можно было подняться, как по ступеням... в руках у него был ремешок из лосиной кожи, а под мышкой миннатарийский меч, который он достал из иены на каменистом перекате... Наконец он добрался до вершины через гальку, грязь и песок, через ольховые ветки и тополиные корни и через тысячу и один скелет бизонов, увязших в илистой грязи берега, куда их пригнали миннатари, и вот теперь этот бедняга — как-бишь-его-там — вынужден продираться сквозь лабиринт костей на самую вершину мира...

Росомаха оказалась хорошей хозяйкой, она носила длинное меховое платье и подавала черемуховый чай. Она не умела читать, но держала в доме много книг. В тайнике нашлись сальная лампа, окрасившая нору в золотистый свет, и кипы попорченных мышками книг, принадлежавших когда-то Мериуэзеру Льюису. Росомаха не умела читать сама, но любила интеллигентную атмосферу, которую создавали разбросанные тут и там раскрытые книги, и если, ступая по ним, она порой вырывала когтями пару страниц, это не могло быть истолковано как варварство.

Ночью огонек сальной лампы дрожал от ветра, проникавшего через дымовое отверстие. В медном котелке тлела смесь древесного угля с воском, время от времени она возгоралась, и тогда некое существо вроде кролика принималось готовить на огне еду. По земляной крыше барабанил град, создавая эффект цокота копыт. Однажды он видел, как градина попала человеку в глаз и убила его на месте. Росомаха, не обращая внимания на шум, угощала его бульоном из горностая и черемуховым чаем. Еще там был бизоний рог с пожелтевшей от времени запиской внутри. Нацарапанное на пергаменте послание Льюиса Кларку о размере москитов в этой местности. Они писали друг другу подобные записки и оставляли их где только можно, вложенными в рога животных, всякий раз, как им приходилось разлучаться. Здешние москиты, писал Льюис Кларку, больше кроликов и могут сожрать человека целиком, если не предпочтут выпить его кровь.

Мало-помалу Джон начал делиться с росомахой воспоминаниями об этих двух джентльменах. Изогнув губы, она посмеивается над его рассказами, иногда прыская самбуковым вином на манишку. Особенно ей нравилась история о том, как однажды Льюис, прячась в ивняке, случайно получил пулю в задницу. Позвав Крузата, своего товарища, который тоже прятался в кустах, Льюис с его помощью, хромая, бросился искать другое укрытие. При этом он держался рукой за раненую ягодицу и в конце концов, споткнувшись, совершенно неприлично шлепнулся, расквасив нос.

Росомаха, слушая, выла от радости, показывая полный набор черных зубов. Затем, нахохотавшись, стала носиться по убежищу, вырывая страницы книг своими неестественно длинными когтями, стараясь наложить компресс из дикого лука на распухшие гланды своего гостя. Она обмывала его губкой из мха, смоченной в чае, и движения ее были бы нежными, словно у любящей женщины, если бы время от времени острый коготь не царапал кожу до крови.



Когда Джон пришел в себя, буря улеглась. Он сел и очень удивился, обнаружив за спиной удобное ложе из ивовых прутьев, покрытое бобровыми шкурами. Да, он отлично помнил это укрытие, которое они соорудили вместе с Поттсом. На Кольтере была рубашка из оленьей кожи и кожаные штаны. Его собственная кожа знакомо пахла; кто-то натер его смесью толченой пропаренной зимолюбки и медвежьего сала. Во рту был привкус рыбы.

Вспомнив про черемуховый чай, черный потогонный отвар для лечения лихорадки, он нашел рядом с ложем чашку из коры. Кто-то... но кто же?.. счел нужным... но как?

В тайнике было сравнительно тепло. Все имущество, за исключением металлических предметов, было почти полностью съедено грызунами. От пары, работы индейцев кроу, подтяжек из змеиной кожи остались тонкие шнурки, свисающие с кованой треноги. Через дымовое отверстие просачивался скудный свет. Всюду из земляных стен торчали безобразные корни; казалось, своими щупальцами они опутывали весь тайник.

Джон шарил глазами по старому тайнику в поисках предметов, которые могли бы оказаться ему полезными. К сожалению, их осталось немного. В самом темном углу виднелся маленький круглый челнок, который они с Поттсом соорудили из гибких ивовых прутьев и лосиных шкур. То, что не успели съесть грызуны, было похоже на крылья: два куска кожи, которые человек мог бы приладить к рукам, если бы захотел вдруг стать летучей мышью. «Джон Кольтер», — задумчиво произнес он. Из всей собственности у него осталось только имя.

Но он был жив. Кто бы мог в это поверить? Только не Поттс. Возможно, Льюис. Да еще Мануэль Лиза. Его праздные размышления были прерваны более насущным вопросом: кто, бога ради, принес его сюда? Кто притащил его сюда сквозь пургу, спрятал здесь, заботился о нем? Он с отвращением вспомнил образ животного — твари, похожей на волка, — которое во сне было его нянькой. Забавно.

Джон огляделся. Крыша тайника была прямо над головой. Если это не животное, то очень маленький человек. Может, мальчик. Да, именно так. Словно вспышка света, пришло озарение: мальчик, такой же, каким он был когда-то; мальчик в шапке из головы росомахи, закутанный в шкуру росомахи.

Мальчик... вот оно что. Память возвращалась к нему быстро тающими обрывками, похожими на маленькие соленые бисквиты.

Под маской росомахи скрывался мальчик... еще одно озарение — тот самый мальчик, на которого он наткнулся тогда на берегу, мальчик, которого он так безжалостно ударил, теперь каким-то образом вернул его к жизни! Как случилось, что его жалкое, беспомощное тело было найдено на вершине Сердца Горы, — этого он уже не узнает никогда, но мальчик спас его жизнь, и это было так же верно, как и то, что он жив.



ВОСЕМЬ - ГЛАСС


Хью проснулся еще при ярком солнечном свете. Он и сам не помнил, как растянулся и заснул. Ночное путешествие осталось в памяти путаницей снов наяву, неловких движений и неясных эмоций. Теперь солнце висело низко на западе, окрашивая края облаков красным и розовым. Хью протер глаза, осторожно потрогал струпья на лице, повернулся и поискал глазами нагорье. Половина его теперь была красноватой, словно с западных склонов стекал кровавый водопад.

Он сделал пробное движение вперед, но горло перехватила судорога. Сухо. Больше, чем сухо. Словно короста. Он попытался набрать слюны, чтобы смочить горло, словно облепленное песком. Ничего не вышло. Он вырвал пучок травы, сунул в рот и жевал, жевал. Бесполезно. Трава была такой же сухой, как горло. Он выплюнул ее, нацелился на холмы и пополз.

Нога волочилась сзади, словно бревно. Солнце сползло с небосклона. Хью поймал себя на том, что слишком часто отдыхает, и увеличил время движения между привалами.

В голове застучали молоточки. Потом крики койота стали болезненно отдаваться в висках, за бровями. Навалилась страшная апатия, конечности налились свинцом, движения замедлились. В следующий раз, остановившись передохнуть, Хью заснул. Ему казалось, что он проспал совсем немного, но, когда открыл глаза, вокруг было абсолютно темно, а болезненное буханье в голове превратилось в тупую боль. Рот и горло были как обожженные.

Он пополз дальше, не вдаваясь в размышления. Процесс движения уже не зависел от его воли. Позже Хью подумал, что это, наверное, вошло в привычку, и разум уже не был нужен, а потому его можно смело отпустить в свободное плавание по морю мыслей, в то время как плоть, в которой он жил, будет сжиматься и расслабляться, двигаясь сама по себе, чем она занимается вот уже многие века по всей Земле.

...Хью идет вдоль прохладного потока в тени фруктовых деревьев. Став на колени, опускает в воду руки, подносит их к лицу. Чувствует прохладу воды на щеках. В траве лежат красные яблоки. Рука тянется к яблоку, вот он поднял его, откусил...

Трава... Хью полз по траве к нагорью, зрение его помутилось, жажда осталась неутоленной. Не только горло, но и живот, все тело молило о воде. Он лизал травинки, но они еще не набрали росы. Возможно, он обрезал язык, но не почувствовал боли, тот совсем онемел.

Запах яблоневого сада долго преследовал его вместе с воспоминанием о воде, плещущейся у лица. Хью возвращался к этим мыслям снова и снова, пробуя их на вкус.

Немного погодя он залез в карман, где оставалось несколько хлебных корней. Жевать их было мукой, глотать — еще тяжелее, они болезненно застревали в горле. Но ведь какая-то влага в них должна была сохраниться и просочиться в организм.

...А нагорье — иногда оно было далеко впереди, иногда придвигалось совсем близко — приняло теперь голубой оттенок, словно по склонам стекала вода, рассыпаясь каскадами, стараясь оросить всю долину. Скоро ли ее прохладные волны докатятся до него? Прекрасно сознавая, что это обман, Хью лелеял нахлынувшие ощущения хотя бы за то, что они отвлекали, принося призрачное облегчение.

Ненависть, так же, как и движение, перестала быть сознательным актом. Она плыла вместе с ним, независимый продукт его воли. Она была содержанием всего, что делал, видел, о чем думал, мечтал, она стала окружающей его действительностью. Возможно, она и была тем движением, той силой, что толкала его конечности снова и снова по направлению к изменчивому и вместе с тем удивительно постоянному каменному монолиту. Звезды скрылись за облаками, но каким-то образом она знала, куда направлять его движение в кромешной тьме. Ненависть прокладывала путь впереди него — черную тропу в черном мире.

Ненависть преодолевала жажду, гасила мысли о том, что он может скоро умереть, подталкивала его. И, похоже, собиралась это делать до тех пор, пока не иссякнет жизненная сила.

Так он полз и полз, а ненависть грела и кормила его, обгладывала и сжигала его во время движения. Он видел сны об охоте, он полз по звериным тропам, разглядывая неясные следы на каменистой почве и сжимая в руке ружье. Тот, за кем он охотился, оставил следы. Нужно было только читать их и не терять из виду. Рано или поздно, сколько бы времени это ни заняло, он догонит дичь. Пока есть силы, он будет идти по следу. Жизнь его жертвы в его руках, и Хью возьмет ее. Ведь он охотник. Его дыхание становится гнилостным и сладким. Он неумолимо движется вперед. Теперь он медведь.

...Яблоки в саду осыпались. Поток журчал совсем рядом. Хью пробрался к нему. Опустив голову, чтобы напиться, он увидел свое отражение — покрытые коркой брови, копна волос, темные блестящие глаза. Медведь или человек? Не все ли равно? Хью наклонился к воде, чтобы выпить свое отражение...

...А сам в это время полз и полз к темной гряде, и ветер пел над ним. Жажда вернулась, и непрекращающиеся судороги заставили его скорчиться и схватиться за живот. Когда спазмы улеглись, он немного помассировал больную ногу, выдернул занозы из ладоней, пососал собственные щеки, надеясь выдавить хоть немного слюны.

Вдруг он заметил, что ветер прекратился. Тишина, разлившаяся в воздухе, казалась почти неестественной. Ветер сопровождал его так давно, что он перестал его замечать. Теперь Хью задумался: сколько времени ему понадобится, чтобы умереть, если просто лечь и ждать, пока это случится? День? Два? Несколько часов? Пока он размышлял об этом, разум вновь скользнул в небытие. Он задремал, то и дело вздрагивая.

Минуту спустя Хью открыл глаза, едва ли сознавая, что спал кашляя и с трудом втягивая воздух. Ему казалось, будто он на дне моря, — такая тяжесть вдруг навалилась на грудь, на ноющие бока. Может, это и есть ответ на вопрос, подумал он. Значит, вот оно? Последний вздох?

Но дыхание не прерывалось. Боли он уже не чувствовал, а дышать было трудно оттого, что сам воздух, казалось, изменился. Удивление уступило место вернувшейся жажде. Тлеющий огонь охватил горло и проник в желудок, вызывая тошноту. Противная слабость разлилась по телу. Может, и в самом деле проще лежать и ждать?

Нет, натура приказывала ему ползти, и он будет продолжать свой путь до тех пор, пока не иссякнут последние силы и не наступит конец.

Хью напрягся, оттолкнулся здоровой ногой и снова потащил себя вперед. Теперь это стоило гораздо больших усилий, но он, стиснув зубы, полз. Еще несколько движений — и вот прежний ритм восстановился.

Не успел он проползти и десятка шагов, как послышался низкий рокот. Сначала Хью решил, что это кровь стучит в ушах. Но шум продолжался, усилился до вполне различимого рева и шел откуда-то извне. В глаза вдруг ударила вспышка света, в небе что-то громыхнуло, словно щелканье бича. Раздался свистящий звук, вновь задул ветер. Хью остановился.

Минуту спустя на него обрушилась могучая стена воды, гонимая сокрушительным ветром, и буквально вдавила его в землю. Еще одна вспышка света, удар грома прямо над головой. Хью мгновенно вымок до нитки. Теперь он боролся с ветром и неподвижной ногой, пытаясь перевернуться на спину и одновременно жадно слизывая языком капли, стекающие по лицу.

Когда ему наконец удалось это, Хью растянулся и широко открыл рот. Дождь барабанил немилосердно, словно тысячи маленьких дубинок. Но вода попадала в рот, и Хью на дубинки не обращал внимания. С первым же глотком он подавился, но продолжал пить, задрал намокшую рубашку и стал выжимать воду в рот, делая большие глотки. Холодный душ обдал голый живот. Хью вновь опустил рубашку и, когда она почти мгновенно намокла, выжал снова.

Желудок сжался, расслабился, скрутился в судороге, опять расслабился. Жжение и сухость во рту исчезли. Хью продолжал глотать. Снова и снова поднимал рубашку, выжимал, пил. Вода сочилась сквозь волосы, бороду, смягчала кожу, казалось, впитываясь внутрь.

Еще одна молния. Еще удар грома. Ливень усилился. Дрожа всем телом, Хью жадно пил. Это была жизнь, она била его, благословляя, а он продолжал впитывать ее в себя, давно напившись. А потом пожелал, чтобы дождь прекратился.

Но вода продолжала колотить его, как бешеный налетал ветер. Земля превратилась в грязь. Вода намочила каждый дюйм его тела. Хью закрыл глаза и стал ждать, но и сквозь закрытые веки видел вспышки молний. Вода заливалась в нос, приходилось поворачивать голову и выдувать ее. Устав бороться, он закрыл лицо руками.

Лежащему Хью мерещилось, будто земля так размякла, что он провалился в нее, в подземный мир, где пребывал когда-то так долго... как долго? Похоже, целая вечность прошла с тех пор, как он очнулся в пустынном лагере. Вода унесла его в другой мир, где он смотрел на все с точки зрения животного — зайца или дикой собаки. Так было проще различать следы, но и легче стать чьей-то добычей. Вода продолжала падать с небес, а Хью представлял себе, что на него обрушился горный водопад, унося его к океану.

Вот он вонзился в его воды, позволяя волнам охватить себя со всех сторон, оттолкнулся, упал в мокрую зелень, вытянулся на спине, поплыл, дрейфуя, потом попытался встать, почувствовал, что ноги не достают до дна... секундное замешательство... и волны, большие волны... это все равно что взбегать на холм... он помнил океан. Весь вымок. Смех — это он смеется — и волны. Он помнил.

На какое-то время Хью затерялся в волнах и воспоминаниях. Проснулся, закашлявшись. Рука откинулась, и вода снова стала затекать в нос.

Кашляя, он сел. Дождь еще шел, и вода струилась по спине, по бокам. Еще одна вспышка и раскат грома долетели издалека, со стороны нагорья, ветер немного стих. Ливень теперь барабанил мягче, как бы шутя.

Хью немного попил, выжимая рубашку. Жажды больше не было, он просто хотел вобрать всю влагу, какую сможет удержать, и пил, пока живот не раздулся. Потом опять лег навзничь и позволил дождю омыть себя.

Эпицентр грозы продолжал удаляться. Шум его стал глуше. Хью лежал, тяжело дыша, словно от крайней усталости, живот его был как бочонок.

И вдруг все кончилось. Сначала он даже опешил на секунду. Потом понял, что дождь перестал, и вскрикнул. Дождь прекратился! Все тело покалывало, будто дождь-призрак еще капал на него.

Чуть погодя его начало трясти: мокрая одежда прилипла к телу, ее обдувал легкий ветерок. Хью представил себя, чихающего и кашляющего, с мокрым носом. Пора было начать двигаться, только так можно согреться.

Он перевернулся на живот, неуклюже, словно весь состоял из воды. Пополз, пальцы утопали в земле. Тем не менее он толкал себя вперед под аккомпанемент хлюпающей грязи.

И снова мерный цикл отдыха и движения. Гроза отступала все дальше. Над головой облака рассыпались клочьями, а между ними мерцали звездные реки. Еще немного — и тепло усталости выдавило озноб из тела. Позже — он не мог точно вспомнить, сколько прошло времени, — облака уплыли, и Хью увидел, что небо на востоке уже побледнело.

Нагорье исчезло, но тело его, казалось, само знало, где оно должно находиться — там, за колышущейся белой стеной. Над долиной вязкими клубами поднимался пар. Хью полз в этой дымке, следя, чтобы нарастающая лавина света оставалась слева.

Мир вновь обретал краски, вокруг заблестели лужи. Сегодня, решил он, сегодня я не стану отдыхать днем, буду двигаться, пока хватит сил. Влажная земля смягчит солнечный зной, и можно будет пить на ходу, пока лужи не высохнут.

Небо над ним совсем очистилось. Туман понемногу рассеялся. Ни одного облачка не виднелось в синеве. Земля все еще хлюпала под ним. Нагорье снова открылось взору, как раз там, где он и предполагал. Утро было прохладным, и он чувствовал, что правильно поступил, решив двигаться вперед, а отдых отложить до темноты.

Хью постарался вспомнить, сколько дней прошло с тех пор, как он покинул лагерь, но воспоминания путались. Все, что осталось в голове, было движение ползком по невероятно сложной местности — вверх по склону ущелья, сквозь заросли, кустарники, а еще те благословенные места вроде соленого бассейна и виноградно-сливового сада. Все остальное сливалось в памяти в унылый ландшафт из грязи, скал и травы. Время превратилось в сплошное утомление и медленно проплывающие мимо пейзажи. Только воспоминание о винограде и сливах доставляло удовольствие не столько из-за их утоляющей жажду сладости, сколько из-за сочной мякоти. Он вспоминал каждый кусочек, плотно наполняющий желудок. Он жаждал теперь не воды, а пищи, которую можно жевать и глотать, насыщаясь. Порывшись в карманах, Хью нашел несколько тонких корешков, быстро сунул в рот, разжевал, проглотил. Ощущение пищи на зубах было восхитительным, но через секунду от них ничего не осталось.

Его тут же охватил страшный голод. Корешки только напомнили телу о том, сколько времени прошло с тех пор, как он по-настоящему ел. По ходу движения он начал рассматривать траву, отыскивая признаки чего-либо съедобного, и останавливался у каждой лужицы, чтобы попить впрок. Жажды он не чувствовал, обманывая желудок ложной наполненностью.

Когда утро было в самом разгаре, Хью заметил, что передышки стали дольше, а двигаться было все труднее. Несколько раз он закрывал глаза и засыпал, просыпаясь, когда голова стукалась о землю. Он стал избегать класть голову на руки во время привалов, а потом запретил себе закрывать глаза, чтобы не заснуть.

Некоторое время он еще медленно полз с небольшой передышкой после каждого рывка вперед, чтобы сэкономить силы и обмануть усталость. А потом заметил, что на каждой остановке глаза закрываются сами собой. Однажды острая боль в израненном лбу разбудила его, когда голова упала в грязь. Хью попытался ползти быстрее, мысленно подгоняя себя, но на первом же привале его охватила настоящая летаргия. Он попил из ближайшей лужицы. Протер глаза. И решил во время каждой передышки совершать определенный ритуал: помассировать ногу, внимательно посмотреть по сторонам, вглядеться в холмистую гряду на горизонте, размять плечи, поморгать, глянуть на солнце, снова поморгать, глубоко вздохнуть, найти гладкий камушек, пососать его, помурлыкать песенку, выплюнуть камушек, провести рукой по волосам, потрогать рану на лице, почувствовав боль, поискать что-нибудь съедобное.

Голод... Похоже, это может сработать. Если не утолить его, то хотя бы использовать. Думать о еде каждый раз, как усталость начнет туманить голову...

Продвигаясь вперед, Хью думал о бифштексах с яйцами, хлебе, кофе, чае, вине, плитке шоколада. Плотная, тяжелая масса, способная заполнить пустой желудок. А как славно поспать после хорошей еды.

И он начинал снова — с бекона, рыбы, лука, кукурузы, яблок, вишневого пирога...

Когда он остановился, чтобы попить, желудок скрутил спазм. Хью зажмурился, сморгнул миражи. Пополз дальше. На время перестал думать о еде. Слишком много жидкости внутри.

Спустя несколько минут сонливость вернулась, он заметил, что то и дело зевает. Принялся бороться со сном прежним способом. Вдруг справа словно что-то взорвалось — это промчался мимо перепуганный кролик.

Зверек остановился недалеко от человека, подергивая носом. Хью облизнулся, закинул левую руку назад, нащупал сапог и стал его осторожно стягивать, чтобы не спугнуть животное резким движением. Думая о том, как убьет кролика, он представлял себе Джеми, которого не достать. Пока. Хью переложил сапог в правую руку, отвел ее назад. Джеми...

Выругавшись, бросил сапог. Промазал. Кролик скрылся из виду. Джеми.

Подполз, подобрал сапог, поискал глазами кролика, не нашел. Продолжая ругаться, засунул в сапог ногу. Какую-то выгоду все-таки извлечь удалось: спать больше не хотелось.

Хью медленно пополз дальше. Если показался один кролик, значит, поблизости должны быть и другие. Будут еще попытки, нужно только проявить большее самообладание.

Но больше в тот день кроликов он не видел. Он пил из каждой ямки, из каждого отпечатка бизоньего копыта, но ничего съедобного не нашел, как ни искал. Тем не менее он полз весь день и большую часть ночи. А может, он спал? Хью и сам не знал толком. Движение во сне и движение наяву были неотличимы. Он помнил только, что полз до самого рассвета.

А теперь был уже вечер. Хью посмотрел на гряду. По расчетам, он должен добраться до ее левых отрогов. Интересно, сколько же он прополз? Трудно сказать, он ведь даже не знал, сколько дней прошло. Но что это?.. Далеко-далеко, за вершинами нагорья, вдоль южного горизонта можно было разглядеть зазубренный край хребта. Гребень водораздела. Там лежит долина, где растут фруктовые деревья и несут свои воды реки. Там — жизнь, нужно только добраться до нее. Во всяком случае, подползти так близко к цели, чтобы держать ее в поле зрения, — это уже маленький триумф. Гряда холмов уже близко, можно даже различить ее рельеф. Хью почувствовал небольшой прилив сил. Отчетливый вид реальной цели, независимо от того, как далеко она была удалена, радикально изменил его самочувствие. Взамен всех тягот и страданий он получил мгновение счастья, и теперь предстояло выторговать у судьбы еще немного удачи.

Подъем сил помог ему продержаться большую часть ночи. Хотя все так же слипались временами глаза и на протяжении всего пути преследовали видения пищи, кое-где встречались лужицы воды, и тело двигалось с ясным осознанием цели. Возможно, завтра найдется еда...

Всю ночь ярко светили звезды, двигаясь по своей вечной карусели. Где-то далеко кричали койоты. Ветерок был прохладным, но не более того. Хью принял решение ползти как можно дольше, чтобы восстановить цикл ночного движения и дневного сна. Двигаться. Двигаться. Сам процесс движения значил больше, чем пройденное расстояние.

Незаметно прошла большая часть ночи. Передышки становились все длиннее. Перед рассветом Хью заснул, и ему приснилась долина за хребтом.

Он проснулся от полуденного зноя. Подняв голову, присмотрелся к хребту на горизонте. Холмы теперь были справа. Он помассировал ногу, задаваясь вопросом: осталась ли где-нибудь на поверхности вода. Потянулся, зевнул, протер глаза, потрогал изорванный лоб. Облизал губы, почесал шею. Есть пока не хотелось, но он знал, что это не продлится долго. Некоторое время Хью испытывал такой комфорт, чтобы, казалось, готов был встать и пойти. Но знал, конечно, что эта иллюзия исчезнет, как только он начнет двигаться. И все же... двигаться необходимо.

Хью вытянул руки вперед, выпрямил тело, подтянулся, оттолкнулся здоровой ногой. Хорошо хоть земля просохла и тело теперь не вязнет в грязи. Опять подтянулся.

Так он полз большую часть дня. Вдруг справа донесся тихий стрекочущий звук. Хью сразу узнал крик суслика, желудок его сжался. Он остановился, определил направление и тихо, медленно подполз на звук. Осторожно раздвинув траву, выглянул на поляну, где возле норы увидел зверька.

Рука снова ухватилась за сапог, стаскивая его с ноги. На этот раз он не бросил его, а тихо отложил в сторону и стянул толстый шерстяной носок. Устроившись поудобнее, принялся распускать вязание.

Носок изобиловал дырками. Тогда приходилось вытягивать нитку за ниткой, связывая их узелками между собой. Наконец в его распоряжении оказался длинный шнур, который Хью смотал в моток.

Потом он сделал петлю, надел сапог и пополз к норе. Услышав его, суслик нырнул в свое убежище.

Хью осторожно разложил петлю перед норкой, разгладил ее. Не выпуская из рук шнура, отполз назад, устроился как можно удобнее и приготовился ждать. Ждать долго. В голове тут же зашевелились мысли о мясе.

Несколько раз он менял положение тела, предвкушая обед. Время от времени прикладывал ухо к земле и прислушивался к подземным звукам. Ни разу ничего не расслышал, но не был обескуражен; норка должна была иметь несколько входов и выходов, множество галерей и ответвлений. Трудно было рассчитывать, что зверек часто пользуется именно этим отверстием. Тем не менее если однажды он это сделал, то рано или поздно появится опять.

Шнур он держал все время натянутым. Сам же расположился так, чтобы тень не падала на входное отверстие норки. Дышать старался потише. Тень передвинулась на восток. Время от времени Хью посматривал на вершину хребта. Да, горы теперь были заметно ближе. И снова думал о еде, напрягая мышцы живота, чтобы заглушить урчание.

Должно быть, прошел час или два — Хью не смог бы сказать точно, — когда ему показалось, что какая-то тень шевельнулась в глубине норы. Рука машинально напряглась, и он заметил, что затаил дыхание. Еще одно еле заметное движение. Хью терпеливо ждал, позволив себе отдышаться. Минуты шли одна за другой. Ничего.

День клонился к закату. Зверек, видимо, передумал, нашел себе другое занятие. Хью переменил позу, помассировал ногу, прикинул длину своей тени. Он умел ждать. Очень давно научился искусству ожидания.

Хью опять подумал о еде и о том, как Джеми поиздевался бы над ним — сидящим вот так около норы какого-то грызуна в надежде раздобыть крошечный кусочек сырого мяса. Ах, Джеми... Где ты сейчас? Закусываешь бифштексом из бизона и жареной картошкой с толстым ломтем хлеба вместе с майором Генри и его ребятами? А на десерт яблоко? Думаешь ли ты о старом Хью и о том, что с ним стало? Или я полностью вычеркнут из твоей памяти?

Хью снова приложил ухо к земле и опять ничего не услышал. Солнце продолжало свой поход на запад, и пить теперь хотелось почти так же сильно, как есть. Он беззвучно выругался и продолжил бдение.

Вот! Еле уловимое движение в норке. Хью напрягся. Опять! Зверек подобрался к выходу, выглянул наружу. Хью подумал о Джеми и стал упрашивать зверька вылезти наружу, представил себя этим сусликом, побуждая его двигаться вперед.

Животное сделало несколько шажков, издав воркующий звук. Хью почувствовал, как слюна наполняет рот. Суслик вновь высунулся из отверстия.

Ну, еще немного... Вышел. Встал. Хью дернул шнурок. Петля затянулась на шее суслика. И тут шнурок лопнул.

С рычанием Хью бросился вперед, протянул руки, пытаясь схватить зверька прежде, чем тот скроется в норке. Но суслик исчез, негодующе стрекоча. Было слышно, как грызун скребется и пищит где-то под землей. На глаза Хью навернулись слезы.

Он долго и громко ругался, думая о своем желудке, о долгом ожидании, о Джеми. Охотник, целый день карауливший грызуна и оставшийся ни с чем... Это было бы почти смешно, если бы от этого не зависела его жизнь.

Хью развернулся лицом к нагорью и снова пополз. В животе урчало, во рту опять пересохло. Ругаясь, он упрямо полз вперед, во мглу.



ДЕВЯТЬ - КОЛЬТЕР


Кольтер щурился от лучей света, проникавших в тайник, взгляд его блуждал по беспорядочному нагромождению безнадежно испорченного добра, принадлежавшего когда-то некоему забытому горцу. Тайник представлял собой полость, размытую подземными водами и прикрытую сверху бревенчатой крышей с земляной насыпью. Отовсюду сочилась вода, грозя вымочить все до нитки.

Как он сюда попал? Руки неуверенно ощупали лицо, щетину на подбородке. Грудь и ноги прикрывало изорванное одеяло с дырками для рук. Перебирая пальцами влажную шерсть, он решил, что должен кого-то поблагодарить, ибо одеяло и тайник спасли его жизнь.

Мысленный голос спросил: «Кто ты?» У него пока не было ответа. Я — нечто. Он ощупал голову и обнаружил, что волосы у него необычно длинные и приятно чистые, словно недавно вымытые. На лбу был шрам, холодный как лед. Похоже на старый ожог; но он не мог припомнить, где получил его. Кости ломило. Подбородок и скулы покрыты щетиной. Она еще кололась, но в целом уже была мягкой на ощупь. Ноги усеяны подживающими ссадинами и царапинами. А вот ступни, похоже, использовались как осадные орудия: пальцы разбиты, ногти поломаны.

Джон долго лежал, размышляя о том, до какого же жалкого состояния дошел — а может, он всегда пребывал в нем? Это ему было неведомо. Он знал только, что являлся некой сутью, которая уравновешивала суть другую, ему неизвестную. Бог или судьба держали его на ладони мира. Его предки на далеких островах назвали когда-то своего бога, который был не чем иным, как судьбой, странным именем Вирд. Почесывая бороду, он думал, смотрит ли на него сейчас старый Вирд. Или же этот Вирд, безголовый и бестелесный, не что иное, как серия роковых шагов, которые совершает жалкий, беспомощный человек, барахтаясь и думая только о том, чтобы было где поставить ногу.

Так или иначе, но сейчас ему не оставалось ничего, кроме как выбраться отсюда, пока эта чертова куча земли не обрушилась ему на голову. Он со стоном сел, опираясь на локти. Сквозь дыру в потолке, которая была одновременно входом, виднелось солнце. Невдалеке слышалось журчание воды между камней...

Бывал ли он раньше в горах? И не был ли он?.. Мысль прервалась. Джон пополз по земляному полу, осматривая истлевший скарб. Бочонки с порохом, отсыревшим, слипшимся, неизвестно сколько пролежавшим в земляной могиле. То, что осталось от нескольких проржавевших топорищ и сверл, не поддавалось описанию — труха, да и только; рубанки, пилы — все покрыто ржавчиной; бочонки с мясом, некогда съедобным, а теперь изъеденным мышами, вонючим; медвежьи шкуры, облезлые, но с еще прочной мездрой. Может, где-то завалялась пара мокасин? Он с сожалением взглянул на свои голые распухшие ступни и вернулся к кожаному хламу — то, что не успели съесть грызуны, было пронизано белыми змееподобными корнями, которые, проникая в тайник, давали дорогу струйкам подземных вод.

Вдруг пришло озарение... Я помню, как складывал сюда все эти вещи, груды зимних запасов, спуская их в отверстие Поттсу, а он ворчал и ворочался в темноте, словно кипящая патока в котелке.

Вместе с именем Поттса пришло и целостное представление о себе самом — кто он такой на этой земле и что ему предстоит сделать.

Смеясь, Джон вспомнил все. Проверил свои знания. Последнее прозвище: Сихида. Последний род занятий: траппер. Прежний род занятий: охотник. Цель жизни: выживание. Цель выживания: жизнь.

Удовлетворенный, высунул из отверстия голову. Солнце моментально ослепило его. Закрыв глаза руками, он выглядывал сквозь щели между пальцами, понемногу их раздвигая, пока боль не исчезла.

Провалиться мне на этом месте, совсем как старик... Интересно: а сколько мне лет? Не помню точно. Сколько зим, как говорят кроу...

Он считал, припоминая исхоженные тропы. Тридцать четыре, может быть, тридцать шесть.

Попытался вытащить из тайника медвежью шкуру с редкими пятнами меха на серо-голубой мездре. Увы, она не пролезала в отверстие. Выругавшись, Кольтер бросил ее обратно во тьму.

Значит, вот он я, одеяло на спине, нож на поясе... Сидя на бледном осеннем солнышке, Джон дал глазам привыкнуть к свету. Рядом с тайником ревела речка, переполненная талой водой, извиваясь вокруг хвойных деревьев и исчезая за поворотом. Вдруг до него донесся ясный, громкий треск древесины. Он поднял голову и увидел сноп искр. Над беснующейся рекой горела мертвая сосна.

Кольтер мгновенно оценил увиденное. Живя у кроу, он научился разбираться в знаках. Кто-то поджег дерево. Это была благодарность создателю за хорошую погоду и просьба о том, чтобы она продлилась подольше — горящая сосна, возносящая огонь в небеса.

Северо-восточный ветер коснулся щек. Кольтер вздрогнул, отвел глаза от дерева надежды и посмотрел на речку, пробивающуюся через валуны и исчезающую за поворотом. Дальше она повернет на юг, нырнет в расселину, пронзит своим телом заснеженные поляны, дымящиеся прерии, равнины, полные дичи.

На юг к каньону, носящему его имя, тянулась широкая солнечная дорога. К Кольтерову Аду.

Значит, так тому и быть. Прими этот знак, иди вдоль ручья. Дорогой пылающего дерева.

А те, кто хотят меня заполучить, пусть следуют за мной в Кольтеров Ад. За мной. Джон затрясся от смеха.

Горящее дерево с треском лопнуло, рассыпавшись горячими угольками, оставлявшими в воздухе белесые дымные хвосты. Кольтер проследил глазами за их падением и... замер, потрясенный. Там, у реки, в зарослях красных ив скрывалась удивительная вещь...

То была принадлежавшая ему когда-то грубая лодка из ивовых и ольховых прутьев, покрытая высушенной на солнце лосиной шкурой. Память вновь заработала, и он припомнил тот день, когда они с Поттсом смастерили ее и спрятали в пещере чуть повыше тайника. Прорехи в лосиной шкуре они заделали смесью пчелиного воска, бизоньего сала и толченого угля. За два прошедших года швы разошлись, но лодка все еще выглядела достаточно прочной. Два года — много это или мало? Он заковылял к лодке; ступни при солнечном свете казались синеватыми и хрупкими, как у старухи.

«Рано хоронить старину Джона», — пропел себе под нос Кольтер, сплюнув на землю.

В лодке он нашел сосновое весло, которое сам же вырезал, с его инициалами. Буквы «Д.К.», а над ними крест, его знак. Маленькая шутка — инициалы и крест. Рядом с веслом — пара мокасин с двойными подметками из бизоньей кожи. В первый раз с того самого момента, как черноногие окружили его, Кольтер весело улыбнулся, даже усталость и тупая боль отступили на время.

Одеяло и нож, пел он. Лодка и прошитые мокасины, завопил он. И сплясал сумасшедшую джигу, кружась на песке.

Куда может пойти человек?.. Человек может пойти туда, куда он может пойти, заливался он бессмысленным смехом.

Ха! Путь лежит в Сент-Луис... И если я избавлюсь от этой своры дикарей, о господи, я обещаю тебе раз и навсегда оставить свои суетные дела, построить надежный дом среди высокой травы, не бродить где попало, отдать всего себя твоей власти...

Джон, сощурившись, посмотрел в небеса и сквозь дрожащие ресницы увидел черного ястреба, пересекавшего солнце. В когтях он сжимал мышь. Длинные черные когти и надменный зубастый клюв с черными ноздрями...

...Ястреб? Черный образ на слепящем диске растаял. Кровь жертвенного хищника впиталась в перистые облака.

Кольтер потряс головой, избавляясь от видения. Камни, камни. Охотники иногда вешают на деревьях ястребов с распростертыми крыльями, еще живых, молящих криком о милосердии.

Милосердие? Джон задумался, был ли этот мир миром животных или миром людей? Что это за неживотное животное, это человеческое животное, которое не может ладить ни с человеком, ни со зверем? Ему многое пришлось повидать в этом суетном мире — караваны переселенцев на лесных дорогах, плутающие в тумане, и водопады на орлиных островах, где белые медведи оставляют свои отметины на деревьях двухсотфутовой высоты.

Люди в экспедиции молились неизвестным богам или богам, известным своей кровожадностью. Сам Христос, полузабытый в этих лесах, нес людям проклятие вместо удачи. И они проклинали его в ответ и с тем же выдохом молили о благословении, ибо все здесь было новым в этой ужасной земле, словно в насмешку названной кем-то — обетованной.

Вот почему Кольтер везде, где бы ни шел, оставлял эту свою странную подпись — Д.К. с крестом — на дереве, на камне, на стене пещеры и на тоненьких стволах молодых деревьев, чтобы они, когда вырастут огромными великанами, хранили на своем живом теле его тотемный знак.

Охотник. Он был охотником. Он убивал. Но только ради того, чтобы жить, чтобы есть. Хотя даже это порой казалось ему преступлением. А ведь он видел тысячи мертвых бизонов, убитых только ради того, чтобы вырезать язык и горб. Мериуэзер Льюис прострелил одной бизонихе легкие, когда та паслась со своим теленком. А потом застрелил теленка и его братца. Он застрелил бы и теленка этого теленка, если бы таковой существовал...

И почему охотник всегда держит в памяти картинки смерти? Он слышал, как кости мертвых животных поют на ветру, словно арфы, и видел овес, прорастающий сквозь пустые глазницы белеющих черепов. У людей Льюиса и Кларка в руках был гром, а на ремнях — молнии; гром и молния были их союзниками, их повелителями — так говорили индейцы.



Только на следующий день, спустившись далеко вниз по реке, Кольтер полностью оценил свою удачу. Он вспомнил свой обморок на вершине Сердца Горы и смутно все остальное — как кто-то ухаживал за ним, спасая от морозной ночи.

В памяти навязчиво вертелась одна картинка: подобно тому, как шаманы кроу лечат раненых, вылизывая их с ног до головы, его нянчила мать-волчица. Неужто это и правда было? Память не сохранила четких деталей, кроме ощущения материнской ласки, тепла, запахов древесного дыма, сала, рыбы и прикосновений мягкого меха.

Река окончательно прояснила разум. Удача и дырявая лодка позволили ему худо-бедно продержаться на плаву до сумерек. И тут он наткнулся на утонувшую антилопу. Он видел такое не в первый раз. Бывало, баржа Мануэля Лизы с трудом пробивалась через трупы животных, но даже поселенцы, с их волчьим аппетитом, не трогали эти тонны мяса. Животные тонули сотнями, и река, замедляя течение среди зарослей пижмы, источала трупный запах. Правда, в тех случаях, когда бешеный поток ловил молодое животное — бизона, лося, антилопу или оленя — и мясо было еще свежим и кровоточило, любой в экспедиции готов был бы отведать порцию филе, запивая ее глотком рома.

Радуясь первому за много дней куску мяса — окороку антилопы, зажаренному на углях, — Кольтер с сожалением вспоминал вкус рома и его тепло, разливающееся по жилам. На поляне у реки, где он устроил лагерь, рос шалфей. Джон сорвал несколько стебельков и бросил их на угли, чтобы копченое мясо стало слаще. На второй день горы, словно театральный занавес, расступились, река приобрела цвет кофе с молоком. В тополином молодняке он отыскал крыжовник и дикую смородину. Пока он пировал там, вокруг разбрелось дружелюбное стадо белохвостых оленей, непуганых и послушных. Они тоже тянулись за ягодами, слегка толкая его боками. Где-то в зелени крон сойка с голубым гребешком ругалась и срамила человека и его странных друзей.

К полудню он преодолел самый опасный порог. Гранитные скалы остались позади, и перед ним раскинулась река, полноводная, грязная и зловонная, с берегами, испещренными красной и белой глиной, которой многочисленные племена пользовались для боевой раскраски.

Эта местность была Кольтеру домом родным. Его всегда манили горы. Но когда он откликался на зов, они обращались с ним весьма сурово. Горы терзали его плоть, а равнина ее залечивала. Теперь чернохвостые олени как собаки бежали за его лодкой. Они вместе ели «белые яблоки», которые Друйярд называл pomme de prairie, — похожие на репу клубни растений семейства бобовых, — человек может неделями питаться только ими, если нет под рукой ничего другого. Олени в этой обширной, похожей на парк прерии были упитанные, не то что худые горные, которых раньше доводилось видеть им с Поттсом. Соскучившись по соли, чернохвостые лизали Джону лицо, пока он отдыхал на солнышке.

И все равно он ни на минуту не переставал чувствовать себя дичью — охотник, за которым охотятся. Сумев уйти от черноногих на Сердце Горы, он теперь стал более удобной добычей. Хотя через горы они не перейдут — Кольтер был уверен в этом, — но вполне могут обойти их с востока на своих отличных, сплетенных из ивовых прутьев снегоступах. Сначала они вернутся в свои типи, поедят мяса, нарассказывают небылиц, укрепят сердце, подсластят охоту крепким сном. А потом — и это так же верно, как то, что теперь у него на ногах мокасины, — отправятся за ним лучшие из бегунов, способные бежать по равнине днем и ночью, легендарные марафонцы.

Истина заключалась в том, что настоящая охота за Джоном Кольтером только начиналась. То, что ему дважды удалось ускользнуть от индейцев, было скорее их промашкой, нежели его проворством. Так что игра продолжается, и ставка в ней — жизнь.

Остановиться у реки, грея измученное сердце последним теплом осеннего солнца и добротой милых оленьих морд, было опасно, и все же Джон не смог отказать себе в этом. Внутренний голос твердил, что черноногие уже в пути, что он теряет драгоценное время, что скоро будет слишком поздно. И его ждет адский огонь.

Поев «яблок», Джон вернулся к реке, осмотрел лодку, убедился, что течь не усилилась. Вспомнил другую лодку, подарок Льюиса. Она была настоящей бездонной бочкой. У нее был кованый железный каркас, который мастерили несколько недель, и все равно она текла в каждом шве. В тот самый день, когда она затонула, случилось дурное предзнаменование — разом сломались тринадцать топорищ. Новые, сделанные из дикой вишни, оказались гораздо хуже. Помнится, ребята целый день оглядывались через плечо, ожидая чего-то ужасного.

Стряхнув воспоминания, Кольтер снова пустился в плавание, на глазок определив высоту солнца на юге. По берегам раскинулись широкие поляны, на которых пестрели пышные желто-лиловые купы колючих диких груш. С берегов вниз клонились подсолнухи, Кольтер отметил обилие диких огурцов, камыша, конского щавеля. Здесь, в низине, земля еще наслаждалась летом и буйная растительность радовала глаз, заставляя забыть о том, что его жизнь в опасности.

«По крайней мере от голода я не умру», — подумал Кольтер. Сосны уступили место тополям, тополя — ольхе. Предгорье мягко переходило в сочные влажные луга — преддверие великих равнин, лежащих на юге. Гребя веслом, он видел в воде ондатр и выдр. Тут и там попадались печальные остовы доверчивых оленей, антилоп и бизонов, которые были сбиты с ног бушующим потоком и не сумели выбраться на крутой берег. А однажды он заметил медведя-гризли, выглядывающего из кроваво-красных ободранных ребер утонувшего лося. Белая медвежья морда была вымазана кровью. Зверь поднял лапу, охваченный скорее любопытством, нежели страхом. Кольтер поднял в ответ весло, словно приветствуя хорошего товарища, и скрылся за поворотом.



Тремя годами раньше, когда Льюис имел неосторожность подстрелить одного из этих невозмутимых животных, гризли бросился за ним в воду, хлопая лапами и делая вид, что играет. Льюис выпустил в него одну за другой девять мушкетных пуль. Медведь раскинул лапы и закружился в воде, словно небольшой водоворот. Казалось, пули не причинили ему вреда, будто он был неуязвим для них. В дело вступили все охотники и поливали танцующего медведя свинцом до тех пор, пока он наконец, почувствовав боль, не бросился на Льюиса, который тщетно пытался спрятаться в воде. Над ее поверхностью торчал нос Льюиса да кисти рук с побелевшими суставами, сжимающие ружье. Медведь неумолимо приближался, не обращая внимания на град пуль. Казалось, ничто не сможет остановить его.

В конце концов огромный зверь, получив достаточно свинцовых шариков из тридцати ружей, скрылся под водой, издав леденящий душу крик, напомнивший всем плач умирающего ребенка.

Кольтер с содроганием вспоминал этот эпизод своей жизни, разбивая лагерь на крошечном островке, поросшем чахлыми березками. Середина островка была выжжена молнией. А может, это сделали индейцы. Как бы то ни было, центр острова представлял собой пепелище, причем совсем свежее.

Только ствол старого кривого дуба уцелел в пожарище. Кольтер подошел к нему и обнаружил круг из почерневших камней, тщательно выложенный у его подножия.

И отпрянул, поняв, что это священный дуб. С длинных ветвей, покачиваясь на ветру, на шнурках свисали кожаные щиты. В центре каменного круга возвышался плоский порфировый валун, не тронутый огнем. Кольтеру, который в своих странствиях не раз встречал нечто подобное, круг напомнил манданское колесо судьбы. Манданы молились священным камням в центре круга. Они приносили им разнообразную пищу, окуривали дымом. Совершив подношение, люди, желавшие узнать будущее, ложились возле них, курили священные травы и ожидали знака.

Став на колени в золу перед древним дубом, Кольтер поклонился лиловому камню в центре, который имел не менее десяти футов в поперечнике. Казалось, он слегка дрожал в неверном вечернем свете.

Нет, нужно что-нибудь поднести ему... Джон вернулся к лодке и достал небольшой кусок копченого мяса, который берег на ужин.

Что ж, придется обойтись без ужина... Застывший силуэт дерева четко вырисовывался в сгущающихся сумерках. Камень же — будто в нем жила частица северного сияния — начал светиться собственным светом. Кольтеру не было нужды трогать камень, чтобы узнать, какой он на ощупь. Гладкий, словно грудь женщины. Он как-то видел мужчину и женщину, занимающихся любовью возле такого камня. Манданская скво слыла бесплодной. А осенью живот ее начал пухнуть, и к весне она разродилась здоровым ребеночком.

Джон смотрел на камень, мерцающий в сумерках. Ветер с реки кружил мягкий пепел вокруг его головы. Он закрыл глаза и положил у камня кусок мяса, все, что мог ему дать. Однажды у него на глазах человек отрезал себе указательный палец правой руки и положил его туда, куда Кольтер сейчас положил мясо, направив палец на восток, а когда утром проснулся, палец был повернут на юг. И человек пошел этим путем, уверенный, что впереди его ждет удача. Так оно и случилось потом, человек стал вождем.

«Да, немало частиц своей плоти разбросал я по горам и долам Развилки», — пробормотал Кольтер.

Он склонил голову. Камень мерцал. Казалось, откуда-то из его глубин доносится шепот манданской молитвы, смешиваясь с шумом реки и растворяясь в ночной пустоте.

Посидев несколько минут, не думая ни о чем, Кольтер встал, вернулся к лодке и уселся на прибрежный валун, размышляя, что же делать дальше. У другого берега шумно расправлялась с утонувшим бизоном разбойничья компания: сороки, волки, вороны. При звуках этой дружной пирушки урчанием напомнил о себе желудок. Маленькие клубни дикой картошки давно переварились — живот требовал еще, требовал мяса. Но того же требовал и священный камень. И он его получил, а желудок — нет.

Кольтер сидел на валуне и следил за взмахами хищных крыльев над кровавой тушей, пока с верховьев вместе с опустившейся тьмой не спустился гризли и не разогнал падалыциков. Теперь сквозь лепет реки с того берега доносилось лишь мощное чавканье.

Джон прилег, завернувшись в одеяло. Оно помогало мало, стужа пробирала до костей. Ночной ветер завывал в кронах, заглушая возню гризли в вязком мясе мертвого бизона. Кольтер скорчился, дрожа от холода. Потом встал, пошел на пожарище и стал раскапывать руками мягкий песок. Чем глубже он копал, тем теплее становился песок. Он проработал так где-то с час, пока вырыл себе ложе вблизи от светящегося камня и кривого дуба, на котором кожаные щиты похлопывали от ветра.

Закопавшись в землю, Джон наконец согрелся. И заснул, укрывшись одеялом до подбородка, попав во сне в продымленный вигвам манданов, где кружком сидели старики, а за ними теснились молодые мужчины с женами, закутанными в плащи из бизоньих шкур.

Приглашенные Кольтер, Льюис и его люди бок о бок стояли в вигваме, наблюдая. Что это был за обычай, они не знали. Знали только, что он имеет отношение к бизону, но каким образом, не могли сказать с уверенностью. Юные жены были голыми под своими плащами. Жалобно воя, юноши подходили к старикам, униженно умоляли заняться любовью с их женами.

Долгие дни охоты отняли у них много сил. Но краем глаза Кольтер видел, что кое-кто из их команды все же поддался искушению... «Дьявольское наваждение, — услышал он слова Льюиса. — Сифилис — лучшая награда тем, кто замарается об этих язычников, не знающих лучшей жизни...» И выбежал из вигвама в своей развевающейся шинели, бормоча проклятия.

Кольтер, однако, уйти не смог. Нечто большее, нежели простое любопытство, словно пригвоздило его к месту. Отведя взгляд от похотливых болванов из команды Льюиса и Кларка, он стал наблюдать за стариками с дряблой плотью и седыми волосами, которые с вожделением проникали под плащи и один за другим, словно одурманенные опиумом, проваливались в забытье любви...

Кольтер был больше не в силах бороться с собой. Когда одна из них распахнула плащ, он вошел в его сумрак и куда-то упал. Жилище наполнилось стонами стариков, вздохами юных жен и жалобным нытьем юнцов, которые, согласно ритуалу, предлагали своих женщин любому, кто захочет проникнуть под мягкую тяжесть мохнатых плащей.

Джон катался с ней по полу, Молодая, крепкая, она боролась с ним. Слезы благодарности катились по его щекам. Добравшись до ее тела, Джон ощутил, как его руки... его когти... устремились вниз, а грудь прижалась к ее груди. Он рвал ее своим зубастым ртом.

Кольтер проснулся, дрожа от холода. Был серый рассвет. Медведь на т