Скачать книгу в формате .docx


МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НИИ СУДЕБНОЙ ЗАЩИТЫ И УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ АДВОКАТОВ


СЛОВО

АДВОКАТУ


Под редакцией заслуженного юриста РСФСР

К. Н. Апраксина


Москва «Юридическая литература»

1981


67.99.(2)90

С48


Составители:

адвокат Д. П. ВАТМАН (речи по гражданским делам),

адвокат, канд, юрид. наук, заслуженный юрист РСФСР А. Г. ПОЛЯК (речи по уголовным делам)


Рецензенты:

председатель Президиума Свердловской областной коллегии адвокатов, заслуженный юрист РСФСР

И. Н. БАТАКОВ,

профессор, доктор юрид. наук, зав. кафедрой уголовного процесса Белорусского госуниверситета

Е. А. МАТВИЕНКО


С 48Слово адвокату / Под ред. К. Н. Апраксина. — М.: Юрид. лит., 1981.— 192 с.


Книга содержит судебные речи советских адвокатов по делам, представляющим общественный интерес.

В речах по гражданским делам затронуты многие вопросы, связанные с защитой трудовых, семейных, жилищных, наследственных и других прав граждан.

Вопросы охраны социалистической собственности, жизни, здоровья и достоинства личности, общественной безопасности и общественного порядка освещены в речах по уголовным делам. Показана роль адвоката как защитника подсудимого, значение его участия в судопроизводстве для принятия правильного решения и вынесения законного и обоснованного приговора.

Для адвокатов, прокурорско-следственных работников и судей.


С 11002-136/012(01)-81 КБ-21-3-81 1203150000


67.99(2)90


СЛОВО АДВОКАТУ

Под редакцией заслуженного юриста РСФСР

К. Н. Апраксина


Редактор Е. Я. Лямина

Художник В. И. Пантелеев

Художественный редактор Е. П. Суматохин

Технический редактор М. В. Гридасова

Корректоры О. В. Ачкасова, В. Д. Рыбакова


ИБ № 998


Сдано в набор 30.03.81. Подписано в печать 16.10.81.

А-05822. Формат 60X90 1/16. Бумага типографская № 1.

Гарнитура академическая. Печать высокая.

Объем: усл. печ. л. 12; усл. кр.-отт. 12,4; учет-изд. л. 12,47;

Тираж 30 000 экз. Заказ № 1128. Цена 70 коп.


Издательство «Юридическая литература»

121069, Москва, Г-69, ул. Качалова, д. 14.


Ленинградская типография № 2 головное предприятие ордена Трудового Красного Знамени Ленинградского объединения «Техническая книга» им. Евгении Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 198052, г. Ленинград, Л-52, Измайловский проспект, 29.


© Издательство «Юридическая литература», 1981


Оглавление


ПРЕДИСЛОВИЕ


Советская адвокатура 26 мая 1982 г. отмечает шестидесятилетие своего существования.

Со времени принятия первого Положения об адвокатуре на III сессии ВЦИК IX созыва1 она прошла длительный и сложный путь развития2, Однако несмотря на различные организационные формы, адвокатура всегда была общественной организацией, призванной оказывать юридическую помощь, содействовать соблюдению и укреплению социалистической законности, осуществлению правосудия.

1 СУ РСФСР, 1922, № 36, ст. 425.
2 См.: Шаламов М. П. История советской адвокатуры. М., 1939; Гинзбург Г. А., Поляк А. Г., Самсонов В. А. Советский адвокат. М., 1968, с. 16—20; Ривлин А. Л. Организация адвокатуры в СССР. Киев, 1974, с. 16—34; Адвокатура в СССР. М., 1971, с. 15—44.

С момента создания института советской адвокатуры адвокаты в своей повседневной деятельности руководствовались принципиальными положениями о существе юридической помощи, высказанными В. И. Лениным в его письме профессору В. А. Адоратскому: «Помощь, которую Вы можете оказать просителям, должна состоять в «юридической» им помощи, т. е. научить их (и помочь им) воевать за свое право по всем правилам законной в РСФСР войны за права»3.

3 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 53, с. 149.

Эти ленинские указания имеют основополагающее значение для правильного определения роли и социального назначения адвокатуры, для уяснения всей важности правовой помощи в утверждении социалистической демократии, режима законности, обеспечении прав личности4.

4 См.: Роль и задачи советской адвокатуры. М., 1972, с. 5.

Л. И. Брежнев указал на необходимость дальнейшего осуществления мер по укреплению законности и правопорядка. Он особо подчеркивал, что «не могут быть терпимы и нарушения прав личности, ущемление достоинства граждан. Для нас, коммунистов, сторонников самых гуманных идеалов, это — дело принципа»5.

5 Материалы XXIV съезда КПСС. М., 1971, с. 81.

Защита прав личности адвокатами означает вместе с тем борьбу за законность, за ее укрепление и против ее нарушений, содействие социалистическому правосудию в достижении его высоких целей. Все это в совокупности служит делу правового воспитания граждан, укреплению и развитию их социалистического правосознания.

Таким образом, деятельность адвокатуры — это деятельность большого государственного и общественного значения.

Природу и место адвокатуры в общей системе советских государственных органов и общественных организаций определила Конституция СССР 1977 года. Статья 161 Основного Закона возложила на коллегии адвокатов обязанность оказания юридической помощи гражданам и организациям.

Принятые на основе Конституции СССР Закон об адвокатуре в СССР 1979 года и положения об адвокатуре союзных республик 1980—1981 гг. способствовали дальнейшему развитию адвокатуры, укреплению ее авторитета.

На XXVI съезде КПСС Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев подчеркивал, что большой полезный эффект дает проводимое на основе Конституции обновление советского законодательства. Новые законы позволяют тоньше, точнее регулировать различные стороны общественных отношений. Одним из первоочередных направлений выдвигается осуществление конституционных прав граждан и общественных организаций6.

6 См.: Правда, 1981, 24 февр.

Закон об адвокатуре в СССР установил, что коллегии адвокатов являются добровольными объединениями лиц, занимающихся адвокатской деятельностью (ст. 3).

Адвокаты пользуются в своей деятельности определенной независимостью. При исполнении профессиональных обязанностей они нередко вступают в определенные деловые коллизии с представителями следственных, прокурорских, судебных органов, административных учреждений, оспаривая и обжалуя их действия и решения. Поэтому структура адвокатуры такова, что она обеспечивает действенность и эффективность адвокатской деятельности.

Установленное законом общее руководство адвокатурой Советами народных депутатов, министерствами юстиции СССР, союзных и автономных республик, отделами юстиции исполнительных комитетов Советов народных депутатов не ставит адвокатов в их конкретной профессиональной деятельности в какую- либо зависимость от органов государственной власти.

Многогранны задачи советской адвокатуры. Она содействует охране прав и законных интересов граждан и организаций, осуществлению правосудия, соблюдению и укреплению социалистической законности, воспитанию граждан в духе точного и неуклонного исполнения советских законов, бережного отношения к народному добру, соблюдения дисциплины труда, уважения к правам, чести и достоинству других лиц, к правилам социалистического общежития.

Перечисляя широкий круг профессиональных обязанностей адвокатов, Закон об адвокатуре в СССР особо указывает, что «права и обязанности адвокатов при выполнении поручений по гражданским, уголовным делам и делам об административных правонарушениях регламентируются соответствующим законодательством Союза ССР и союзных республик» (ст. 2).

Эта норма закона подчеркивает, что главная задача адвокатуры заключается в участии в судопроизводстве.

Судебную работу адвоката можно подразделить на две части: участие в представлении и исследовании доказательств — то, что именуется судебным следствием, и участие в судоговорении, в судебных прениях. Оба этих вида судебной деятельности неразрывно связаны между собой и в одинаковой степени важны как для адвоката-поверенного в гражданском процессе, так и для адвоката-защитника в уголовном деле.

В среде адвокатов встречаются лица, отдающие предпочтение исследованию доказательств в суде и рассматривающие произнесение речи как судебное действие, имеющее лишь вспомогательное значение. Иные же считают, что главное в адвокатской деятельности — эффектная речь, особенно если это выступление защитника в уголовном деле. Ни ту ни другую точку зрения принять нельзя. Лишь на основе умелого проведения судебного следствия и исследования доказательств в процессе возможно подлинно действенное выступление адвоката в судебных прениях7.

7 См.: Сидоренко Н. Т. Профессиональная культура советского адвоката. — В сб.: Советская адвокатура, задачи и деятельность. М., 1968, с. 128.

Но как бы по существу ни было верно выступление адвоката, оно не возымеет должного действия, если оратор не обладает мастерством владения словом.

Этим искусством можно овладеть — судебному красноречию необходимо учиться.

Именно поэтому Московский общественный НИИ судебной защиты и усовершенствования адвокатов уделяет большое внимание судебному красноречию, обобщая и изучая опыт судебных выступлений многих адвокатов страны.

Это тем более важно, что представление о речи адвоката иногда еще базируется па чтении речей дореволюционных присяжных поверенных, стремившихся при помощи эмоционального воздействия па присяжных заседателей добиться желаемого результата. Расположить к себе слушателей, настроить их так, чтобы они больше подчинялись влиянию речи и порывам чувства, чем требованиям рассудка, — вот в чем заключалась в дореволюционной адвокатуре основная задача судебного оратора. Поэтому советская адвокатура далеко не все может воспринять у ораторов прошлого, видевших свою основную задачу в противопоставлении интересов личности интересам общества. Эту особенность буржуазной адвокатуры отмечал еще А. Ф. Кони, писавший, что «...нельзя без справедливой тревоги видеть, что в отдельных случаях защита преступника превращается в оправдание преступления...»8.

8 Кони А. Ф. Собр. соч., т. 4. М., 1967, с. 134.

В советском государстве адвокат исходит из иных идейных позиций. Однако традиции дореволюционного судебного красноречия, характерные мастерским владением словом, умелым исследованием материалов дела, тонким психологическим анализом9, живы в речах лучших представителей советской адвокатуры.

9 См., например: Судебные речи известных русских юристов. М., 1956.

За 60 лет своего существования советская адвокатура выдвинула немало талантливых судебных ораторов (И. Д. Брауде, А. А. Ветвинский, М. П. Городисский, С. К. Казначеев, Н. В. Коммодов, Я. С. Киселев10, В. Л. Россельс11, А. В. Соколова, К. Д. Чижов, А. И. Юдин и др.)12, создавших и разработавших принципы и стиль советской судебной речи. Именно о таких адвокатах говорилось на сессии Верховного Совета СССР как о настоящих, настойчивых и смелых защитниках правды и справедливости13.

10 Киселев Я. С. Судебные речи. Л., 1967; Он же. Судебные речи. Воронеж, 1971.
11 Россельс В. Л. Судебные защитительные речи. М., 1966.
12 Защитительные речи советских адвокатов. М., 1956; Защитительные речи советских адвокатов. Сб. 2. М., 1957; Судебные речи адвокатов Украинской ССР. Киев, 1959; Сборник защитительных речей адвокатов Белорусской ССР. Минск, 1968; Речи советских адвокатов. М., 1968; Судебные речи адвокатов. Л., 1972; Судебные речи адвокатов Казахской ССР. Алма-Ата, 1974; Речи советских адвокатов по уголовным делам. М., 1975; Речи советских адвокатов по гражданским делам. М., 1976.
13 См.: Заседание Верховного Совета СССР четвертого созыва (шестая сессия). Стенографический отчет. М., 1957, с. 464.

Важной особенностью советской судебной речи, о которой не может забывать ни один судебный оратор, является ее общественно-политическое звучание, ее партийность.

Следует всегда помнить, что у судебного оратора постоянно две аудитории: основная — состав суда, сам по себе неоднородный, и вторая — сидящая в зале суда публика. В своих судебных выступлениях адвокаты выражают идеологию, нравственные принципы и устои советского общества, советского государства. Речи адвокатов наглядно демонстрируют действенность судебной защиты прав и охраняемых законом интересов граждан, опровергая тем самым различного рода клеветнические измышления о советском судопроизводстве, которые распространяют враги нашего строя в зарубежных органах информации.

Деятельность адвокатов в каждой из основных сфер судопроизводства отличается рядом особенностей, определяемых спецификой гражданского и уголовного процесса, положением адвоката в каждом из них, объемом его прав и процессуальных обязанностей.

В то же время выполнение профессионального долга адвокатами при участии в рассмотрении судебных дел характеризуется общностью принципов, единым подходом к пониманию сущности социалистического правосудия, его задач и целей, а равно осознанием роли адвокатуры, призванной содействовать созданию необходимых условий для разрешения каждого дела в строгом соответствии с законом и требованиями коммунистической нравственности.

Нa XXVI съезде КПСС подчеркивалось, что «хороших законов у нас... принято немало. Теперь дело прежде всего за их точным и неуклонным осуществлением. Ведь любой закон живет только тогда, когда он выполняется — выполняется всеми и повсеместно»14.

14 См.: Правда, 1981, 24 февр.

Речь адвоката в суде, будь то по гражданскому или уголовному делу, всегда несет в себе определенный нравственный потенциал. Адвокат обязан понимать, что в его задачу входит не только убедить суд в правильности своей позиции по делу, но и донести до сознания присутствующих в зале суда существенные уроки морали и права15.

15 См.: Калинин М. И. О социалистической законности. М., 1959, с. 161.

Представляемый вниманию читателей сборник речей во многом отличается от подобных книг, изданных в прошлые годы. Во-первых, настоящая книга содержит как речи адвокатов-поверенных, представляющих интересы противоборствующих сторон при рассмотрении в суде гражданско-правовых споров, так и выступления адвокатов в уголовных процессах, где защитник содействует реализации конституционного права обвиняемого на защиту.

Во-вторых, в книге представлены адвокаты не Только РСФСР, но и других союзных республик.

Наконец, в-третьих, что является, на наш взгляд, особо важным, составители стремились поместить в сборнике речи адвокатов, чьи выступления ранее не публиковались, что дает возможность читателю ознакомиться с творчеством широкого круга представителей советской адвокатуры.

В речах, помещенных в сборнике, адвокаты последовательно и настойчиво отстаивают и утверждают начало законности, опираясь на действующие правовые нормы и руководящие разъяснения по их применению, содержащиеся в постановлениях Пленума Верховного Суда СССР и пленумов Верховных судов союзных республик.

Публикуемые речи свидетельствуют о высоком уважении ораторов к закону, к суду как органу социалистического правосудия, призванному разрешать каждое судебное дело на основе и в соответствии с принципами социалистической законности.

Таким образом, партийность, идейность, принципиальность, аргументированность, научный подход к правовой оценке — все эти характерные черты советской судебной речи нашли свое отражение в публикуемых речах.

В них рельефно проявляется защитительная направленность, что составляет основу каждого выступления адвоката, независимо от выполнения той или иной процессуальной функции — поверенного в гражданском судопроизводстве или защитника по уголовному делу. Защитительная направленность его речи является выражением односторонности процессуальной функции поверенного или защитника, отстаивающего права и законные интересы лица, доверившего адвокату защиту своих прав и законных интересов.

Односторонность процессуальной функции не исключает объективности, являющейся неотъемлемой принципиальной стороной выступления адвоката в суде. Однако ее не следует толковать прямолинейно, как обязанность способствовать выяснению всех фактов, интересующих суд, в том числе и тех, которые не только не служат на пользу лицу, вверившему адвокату свое дело, защиту своих интересов, но и могут, напротив, им повредить.

Подлинная объективность адвоката — и об этом свидетельствуют публикуемые речи — состоит в оценке материалов дела в строгом соответствии с доказательствами, исследованными в ходе судебного разбирательства, без натяжек и искажений, а также в предложениях о правовой квалификации в соответствии с нормой закона, подлежащего применению в данном случае, руководящими разъяснениями высших судебных органов и так называемым доктринальным толкованием закона в трудах ученых-правоведов.

При произнесении речи адвокат должен помнить слова В. И. Ленина о том, что «...отмахиваться от неприятной действительности одним восклицанием, одной декламацией есть ребячество...»16.

16 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 400.

Это означает, что, хотя оценка материалов в речи адвоката носит односторонний характер, он обязан в своей речи на суде не отмахиваться от неприятных для его позиции фактов, а суметь истолковать их в наиболее благоприятном для его доверителя или подзащитного направлении.

Убеждает лишь тот оратор, который исследует не только отдельные факты, «...а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения...»17.

17 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 30, с. 351.

При этом адвокат обязан быть правдивым перед судом, что означает добросовестное изложение обстоятельств дела, безупречную точность ссылок на материалы дела.

Представляя суду свое истолкование фактической стороны дела и предложения по правовой оценке, исходя из своей односторонней процессуальной функции, адвокат тем самым способствует суду, принимающему во Внимание односторонний характер аргументации поверенного или защитника, оценить материалы дела полно и всесторонне и вынести свое объективное суждение.

В этом заключается еще один принцип советской судебной речи, и в частности речи адвоката, — ее полезность.

Если даже суд не согласится с доводами адвоката, это отнюдь не исключает полезность правовой аргументации, приведенной в его речи.

Приведенные в сборнике речи позволяют дать характеристику судебной речи адвоката как разновидности ораторского искусства18.

18 См.: Гольдинер В. Д. Защитительная речь. М., 1970, с. 118 — 146; Матвиенко Е. А. Судебная речь. 2-е изд., доп. Минск, 1972, с. 152-243.

Каждая судебная речь должна представлять собой совокупность трех элементов: практической направленности, научной основательности в исследовании доказательств, яркой, образной формы, конкретизирующей логические доводы оратора.

Искусство судебной речи заключается в умении найти для изложения своей позиции наиболее четкие и ясные выражения, способные донести до сознания слушателей сущность идей оратора.

Какой бы ни была речь целеустремленной и обстоятельной, какую бы правовую аргументацию ни приводил адвокат, она не достигнет своей цели, если будет произнесена невыразительным языком либо если оратор потонет в многословии и вычурности.

В. И. Ленин указывал, что «должны уметь говорить просто и ясно, доступным массе языком, отбросив решительно прочь тяжелую артиллерию мудреных терминов, иностранных19 СЛОВ...» .

19 Ленив В. И. Полн. собр. соч., т. 14, с. 92.

В. И. Ленин обращал внимание на то, что многие злоупотребляют иностранными словами. Он писал: «Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно... Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности?»20

20 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 40, с.49.

Слова В. И. Ленина — руководство для каждого оратора.

Ясность, точность и выразительность речи в первую очередь достигается умением адвоката распоряжаться языковым богатством, наличием у него большого словарного запаса.

Доводы оратора тогда дойдут до аудитории, когда они будут облечены в образную форму. Удачное сравнение или литературный образ обогащают речь, облегчают усвоение мыслей оратора.

Однако при использовании образов и сравнении нужно знать пределы, поскольку перенасыщенность образами сразу становится заметной и превращает выступление адвоката из действенного оружия слова в ложнопатетическую высокопарность.

Естественно, что построение речи, ее эмоциональный настрои зависит от предмета речи. Гражданское дело о разделе домовладения или же хозяйственное уголовное дело о приписках в отчетности требуют иной формы произнесения речи, нежели дело о расторжении брака или же об убийстве из ревности.

Публикуемые в сборнике речи характерны тем, что, сохраняя индивидуальный стиль оратора, не подпадая под определенный шаблон, они содержат основу, необходимую для каждого судебного выступления, используя все выразительные средства ораторского искусства для отстаивания правовой позиции адвоката.

Таковы небольшие замечания, относящиеся к характеру и стилю выступлений адвокатов в суде.

Приведенные в сборнике речи, касающиеся многих проблем гражданского и уголовного права, дают читателю подлинную картину деятельности советской адвокатуры.

Мы будем считать свою задачу выполненной, если публикация речей адвокатов будет способствовать повышению качества работы адвокатуры и правоохранительных органов в целом.

Советская адвокатура всегда была, есть и будет на страже прав и законных интересов граждан. Этой благородной деятельности советских адвокатов посвящается настоящий сборник.


Председатель Президиума МГКА,

Директор Московского общественного

НИИ судебной защиты и усовершенствования адвокатов,

заслуженный юрист РСФСР

К. Н. Апраксии


РЕЧИ ПО ГРАЖДАНСКИМ ДЕЛАМ


I. ТРУДОВЫЕ СПОРЫ


Объяснения адвоката Г. Е. Гершановой по делу И. М. Лихова21

21 Фамилии лиц, упомянутых в речах, изменены.


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


И. М. Лихов работал в должности руководителя лаборатории ВНИИ, являющегося головной организацией Всесоюзного научно-производственного объединения. Он был уволен по ч. 1 ст. 33 КЗоТ РСФСР.

Лихов предъявил иск к объединению о восстановлении на работе. Дело неоднократно рассматривалось в различных судебных инстанциях. Судебная коллегия по гражданским делам Московского областного суда, принявшая дело к своему производству, прекратила производство по делу за неподведомственностью спора суду.

По частной жалобе И. М. Лихова дело было рассмотрено Судебной коллегией по гражданским делам Верховного Суда РСФСР.


Уважаемые товарищи члены Судебной коллегии!

Поддерживая частную жалобу И. М. Лихова, я не буду касаться существа данного трудового спора, так как по делу не вынесено судебное решение.

Речь идет о подведомственности этого трудового спора.

Представляется, что то определение, которое вынесет сегодня Судебная коллегия Верховного Суда РСФСР по настоящему делу, будет иметь важное принципиальное значение и от него в значительной степени будет зависеть, как в дальнейшем сложится судебная практика при разрешении споров о подведомственности трудовых конфликтов данной категории.

Почему я считаю, что правильное разрешение спора И. М. Лихова имеет важное, принципиальное значение для судебной практики? Дело в том, что научно-производственные объединения были образованы после принятия Положения о порядке рассмотрения трудовых споров и поэтому, естественно, возник вопрос, подпадают ли соответствующие работники структурных единиц объединений под действие п. 3 Перечня № 1 Приложения № 1 к Положению о порядке рассмотрения трудовых споров, утвержденного Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 мая 1974 г. Ни в теории, ни на практике этот вопрос не нашел четкого разрешения.

Прекращая производство по делу, Судебная коллегия областного суда сослалась на то, что И. М. Лихов является руководителем структурного подразделения института, в его подчинении находятся другие работники, а поэтому в соответствии с п. 3 Перечня № 1 Приложения № 1 к Положению о порядке рассмотрения трудовых споров его заявление о восстановлении па работе должно рассматриваться не судом, а вышестоящим в порядке подчиненности органом.

Из материалов дела видно, что И. М. Лихов являлся руководителем лаборатории научно-исследовательского института, входящего в состав научно-производственного объединения.

В соответствии с п. 1 Положения о научно-производственном объединении, утвержденного постановлением Совета Министров СССР от 30 декабря 1975 г., научно-производственное объединение является единым научно-производственным и хозяйственным комплексом, в состав которого входят научно-исследовательские, конструкторские, проектно-конструкторские и технологические организации, заводы (фабрики), пусконаладочные, шефмонтажные и другие структурные единицы в зависимости от задач, поставленных перед объединением. Структурные единицы, входящие в состав научно-производственного объединения, не являются юридическими лицами, и на них не распространяется действие Общего положения о научно-исследовательских, конструкторских и технологических организациях и Положения о социалистическом государственном производственном предприятии.

Пунктом же 3 Перечня № 1 Приложения № 1 к Положению о порядке рассмотрения трудовых споров предусмотрено рассмотрение трудовых споров по вопросам увольнения вышестоящими в порядке подчиненности органами следующих должностных лиц: начальников (заведующих, управляющих) отделов, служб, участков, производств и т. д., имеющих в своем подчинении работников, начальников других структурных подразделений предприятий, а также организаций, пользующихся правами социалистического государственного производственного предприятия.

Поскольку ВНИИ, руководителем лаборатории которого являлся Лихов, не пользуется правами социалистического государственного производственного предприятия как структурная единица научно-производственного объединения, то не имеется оснований для того, чтобы распространять на данный спор действие п. 3 Перечня 1. Следовательно, И. М. Лихов не может быть лишен права на обращение в суд.

То обстоятельство, что ВНИИ, где работал Лихов, является головной организацией объединения, не имеет правового значения, поскольку Перечень не подлежит расширительному толкованию. Поэтому дело по иску И. М. Лихова о восстановлении на работе подведомственно суду, а определение о прекращении производства по делу должно быть признано неправильным.

Все изложенное дает мне основание просить Судебную коллегию отменить определение Московского областного суда и дело передать в суд для рассмотрения по существу.


* * *


Определением Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РСФСР определение Московского областного суда было отменено и дело передано для рассмотрения по существу в тот же суд.


Речь адвоката С. В. Игнатовой по делу М. С. Колина


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


М. С. Колин, водитель одного из автокомбинатов Мосстройтранса, был уволен с работы по п. 3 ст. 33 КЗоТ РСФСР.

Колин обратился в суд с иском о восстановлении на работе. Обстоятельства дела подробно излагаются в речи адвоката. Дважды народный суд выносил решение об отказе в иске. После отмены второго решения дело было принято к производству Московского городского суда.

Уважаемые товарищи судьи!

Дело по иску М. С. Колина к автокомбинату Мосстройтранса о восстановлении на работе рассматривается в судебных инстанциях в пятый раз. Суды первой и второй инстанций подвергали сомнению выводы врачебно-трудовой экспертной комиссии о возможности использования истца в должности водителя. Это свидетельствует, с одной стороны, о внимании органов советского правосудия к судьбе рабочего, с другой — о сложности дела.

Приказом от 23 июня 1976 г. М. С. Колин уволен с работы по п. 3 ст. 33 КЗоТ РСФСР за систематический отказ от выполнения служебных обязанностей и приказов начальника автокомбината без уважительных причин.

Как известно, увольнение по п. 3 ст. 33 КЗоТ допустимо при систематическом неисполнении работником без уважительных причин обязанностей, возложенных на него трудовым договором или Правилами внутреннего трудового распорядка, если к рабочему или служащему ранее применялись меры дисциплинарного или общественного взыскания.

В соответствии со ст. 213 КЗоТ РСФСР при рассмотрении спорного трудового правоотношения необходимо прежде всего выяснить законность основания увольнения истца и не был ли нарушен при этом установленный порядок увольнения.

Представляя интересы М. С. Колина, я не оспариваю утверждений ответчика о том, что истец неоднократно (16, 20 и 21 июня 1976 г.) отказывался работать водителем самосвала. Однако, налагая на него дисциплинарные взыскания и применяя к нему крайнюю меру — увольнение, администрация не проверила уважительность причин, по которым истец отказывался от работы.

Представитель ответчика в судебном заседании утверждал, что до увольнения истец не заявлял о своей болезни. Но это опровергается материалами дела. В нем есть протокол заседания администрации автокомбината и местного комитета профсоюза от 22 июня 1976 г., в котором записано выступление истца: «На самосвале работать не могу по состоянию здоровья, поскольку физический труд мне запрещен врачами. Прошу меня не увольнять».

В судебном заседании истец показал, что кроме вождения автомобиля он был вынужден выполнять работу, не обусловленную трудовым договором (работать как грузчик, очищать кузов самосвала от остатков грунта и бетона). Из выписки из истории болезни М. С. Колина видно, что ему произведена операция — резекция желудка, он неоднократно лечился в больницах, в последний раз за месяц до увольнения.

При таких обстоятельствах отказ истца от работы следует признать уважительным. Пункт 224 Правил техники безопасности для предприятий автомобильного транспорта, утвержденных Президиумом ЦК профсоюза рабочих автомобильного транспорта и шоссейных дорог 14 марта 1972 г., гласит, что если водитель при тех или иных работах ставится в условия, опасные для жизни и здоровья, он обязан немедленно приостановить работу и сообщить об этом администрации, что и сделал М. С. Колин.

В нарушение п. 182 подп. «д» и «е» Правил дорожного движения, утвержденных приказом Министерства внутренних дел СССР от 25 августа 1972 г.22, администрация комбината не направила Колина на повторное медицинское освидетельствование для определения возможности использования его в качестве водителя самосвала. Лишь по инициативе Московского городского суда он был вновь направлен на водительскую врачебно-трудовую экспертизу, по заключению которой ему противопоказана работа, связанная с физическим напряжением и подъемом тяжестей.

22 С 1 июня 1980 г. введены новые Правила дорожного движения.

Ответчик утверждает, что работа истца не была таковой, поскольку согласно п. 67 Устава автомобильного транспорта «после выгрузки автомобили и контейнеры должны быть очищены грузополучателем от остатков груза».

Необходимо выяснить, действительно ли работа истца перед увольнением была сопряжена с физическим напряжением и подъемом тяжестей, с очисткой кузова самосвала. Только после этого с учетом состояния здоровья истца можно решить, уважительны ли были причины его отказа от работы.

Прежде чем перейти к анализу свидетельских показаний, хочу обратить внимание суда на следующее обстоятельство.

Согласно п. 247 Правил техники безопасности для предприятий автомобильного транспорта администрация грузоотправляющей (грузополучающей) организации обязана при погрузке и выгрузке обеспечить соблюдение правил, норм и требований охраны труда и техники безопасности, в том числе и выполнение п. 67 Устава автомобильного транспорта. Для правильного разрешения дела важно установить, делалось ли это.

Трудовой договор, как сказано в ст. 15 КЗоТ РСФСР, есть соглашение между трудящимся и предприятием, по которому трудящийся обязуется выполнять работу по определенной специальности, квалификации или должности, а предприятие — обеспечить условия труда, предусмотренные законодательством о труде, коллективным договором и соглашением сторон.

Из показаний свидетелей видно, что в автокомбинате для работы водителей самосвалов не были созданы надлежащие условия, они вынужденно выполняли не обусловленные трудовым договором работы, в частности очищали кузова от остатков груза. Грузополучатели же не выполняли обязанностей в этой части. Так в работе водителей самосвалов создавались дополнительные трудности, являвшиеся одной из причин текучести кадров.

Свидетели показали:

Василенко. Грузополучатели не давали людей для очистки кузовов машин, мы сами выполняли работу грузчиков.

Жгиров. Зимой смерзшийся песок приходится отбивать кувалдой; летом на 8-тонной машине остается по 1,5 т песка, очищаем кузов сами.

Логинов. Очень тяжело очищать кузов от остатков грунта.

Представитель ответчика не отрицал также, что бетон при транспортировке застывает в кузове и шофер вынужден брать отбойный молоток и сбивать его.

Таким образом, показания свидетелей опровергают утверждения ответчика о выполнении п. 67 Устава автомобильного транспорта и условий трудового договора. Следовательно, М. С. Колину приходилось выполнять работы, связанные с физическим напряжением и подъемом тяжестей, хотя ему, по заключению медицинской комиссии, это противопоказано.

Неисполнение работником трудовых обязанностей по причинам, от него не зависящим, например по состоянию здоровья или ввиду неисполнения администрацией условий трудового договора, не может быть основанием для увольнения, так как отсутствует вина работника. Причины отказа М. С. Колина от работы бесспорно уважительные.

По утверждению ответчика, истцу предлагали якобы перейти работать на автомобили других марок, но в обоснование этого не приведено никаких доказательств.

Возражая против исковых требований, ответчик просит признать правильным увольнение М. С. Колина, так как на день увольнения администрация располагала заключением водительской комиссии о пригодности истца к работе без ограничений. Однако, как известно, п. 3 ст. 33 КЗоТ РСФСР имеет в виду уважительность причин неисполнения работником своих трудовых обязанностей.

Ответчик утверждает, что не был нарушен и установленный порядок увольнения М. С. Колина. Однако при его увольнении не соблюдены требования ст. 35 КЗоТ РСФСР: согласно записи в протоколе № 14 (л. д. 33) санкция на увольнение дана па совместном заседании администрации и местного комитета, т. е. в условиях, не исключающих возможности принятия необъективного решения.

Все эти обстоятельства подтверждают, что М. С. Колин уволен необоснованно и в нарушение установленного законом порядка.

В соответствии со ст. ст. 213 и 214 КЗоТ РСФСР прошу Московский городской суд восстановить М. С. Колина в должности водителя автокомбината и взыскать в его пользу средний заработок за время вынужденного прогула.


* * *


Решением Московского городского суда истец был восстановлен на прежней работе и в его пользу взыскан средний заработок за три месяца вынужденного прогула.

Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда РСФСР оставила это решение без изменения, а кассационную жалобу автокомбината без удовлетворения.


Речь адвоката Т. И. Скобуновой по делу С. Ф. Костюченко


(Черновицкая областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


С. Ф. Костюченко — продавец магазина Смешторга была уволена с работы по мотиву утраты доверия.

Фабула дела изложена в речи адвоката.

Публикуемая речь произнесена в народном суде при первичном рассмотрении дела.


Уважаемые товарищи судьи!

Приказом по Смешторгу моя доверительница С.Ф. Костюченко в числе других четырех продавцов магазина № 32 была уволена с работы по п. 2 ст. 41 КЗоТ УССР по мотиву утраты доверия.

Поводом для увольнения послужили результаты инвентаризации, установившей в магазине недостачу и порчу товарно-материальных ценностей на сумму 2392 руб. Все продавцы, работавшие в нем, имели договор о бригадной материальной ответственности.

Как известно, п. 2 ст. 41 КЗоТ предусматривает возможность увольнения по инициативе администрации материально ответственного работника, совершившего виновные действия, если они дали основание для утраты доверия к этому работнику. Сам же факт порчи и недостачи товарно-материальных ценностей при наличии неиндивидуализированной (бригадной) материальной ответственности не дает основания для увольнения истицы по мотиву утраты доверия.

Однако в приказе по торгу нет указаний на совершение Костюченко какого-либо проступка. Один лишь факт членства в бригаде, несущей коллективную материальную ответственность за образовавшуюся недостачу, не может служить основанием увольнения всей бригады, включая мою доверительницу.

Чтобы уволить члена бригады за недостачу, ответчик должен был доказать его вину в образовании таковой.

Никаких доказательств ответчик не представил. Более того, в деле имеются доказательства, свидетельствующие об отсутствии вины Костюченко.

Так, прокуратурой района было возбуждено уголовное дело по факту недостачи и порчи товаров в магазине № 32, которое затем прекращено в отношении всех членов бригады, включая

Костюченко, по ч. 2 ст. 6 УПК УССР — за отсутствием в их действиях состава преступления.

Постановление приобщено к настоящему делу.

Об отсутствии вины Костюченко в образовании недостачи свидетельствует и тот факт, что, как видно из акта инвентаризации, недостачи по товарам, поступавшим в кондитерский отдел, где работала Костюченко, не выявлено.

Допрошенные в суде свидетели, в том числе Александрова, заведующая магазином № 32, показали, что каждый отдел сдавал выручку в кассу Смешторга отдельно; в складское помещение, где находились материальные ценности и где обнаружена недостача и порча товаров, имела доступ только Александрова.

Члены местного комитета профсоюза, давая согласие на увольнение, не усмотрели вины истицы в образовании недостачи. Из протокола заседания месткома видно, что мотивом дачи согласия местного комитета профсоюза на увольнение послужил не факт недостачи товаров, а отказ Костюченко добровольно возместить ущерб, причиненный недостачей. Однако отказ Костюченко добровольно погасить недостачу мог служить лишь основанием в соответствии со ст. 132 КЗоТ УССР для обращения администрации с иском в суд о взыскании недостачи в принудительном порядке, а не для ее увольнения с работы.

Представитель торга, стремясь доказать законность и скованность увольнения Костюченко по п. 2 ст. 41 КЗоТ УССР, мотивировал правильность своего решения м тем, что Костюченко ранее допускала нарушения трудовой дисциплины - несвоевременно сдавала выручку, нарушала режим работы магазина, за что имела дисциплинарные взыскания.

Однако в судебном заседании установлено, что дисциплинарные взыскания торг наложил с нарушением трудового законодательства, поскольку не затребовал объяснений от Костюченко. Таким образом, он нарушил п. 28 Типовых правил внутреннего трудового распорядка для рабочих и служащих предприятий, учреждений, организаций. О них Костюченко в известность поставлена не была, чем был нарушен п. 31 упомянутых Правил.

Кроме того, указанные взыскания были наложены на Костюченко за упущения, допущенные в магазине № 44, где она работала ранее. При этом взыскания налагались за нарушения трудовой дисциплины — несвоевременную сдачу выручки, нарушение режима работы магазина, которые не могут служить дополнительными обстоятельствами в обоснование потери доверия к Костюченко как материально-ответственному лицу.

Несвоевременная попытка ответчика обосновать увольнение ссылкой на новые мотивы и процессуально недопустима. Суд проверяет обоснованность увольнения по тем основаниям, которые приведены в приказе. Разрешать вопрос об увольнении по другим фактам, не являющимся поводом к расторжению трудового договора, суд не вправе. Все сказанное дает основание утверждать о незаконности приказа об увольнении Костюченко.

По вине администрации Костюченко — мать двоих детей, единственный кормилец семьи — не работала в течение трех месяцев.

В соответствии со ст. 234 КЗоТ УССР прошу суд вынести решение, которым удовлетворить иск и восстановить С. Ф. Костюченко на работе в должности продавца магазина № 32 Смешторга.

На основании ст. 235 КЗоТ УССР прошу также взыскать со Смешторга в пользу истицы средний заработок за время вынужденного прогула со дня увольнения до дня фактического восстановления на работе исходя из ее среднемесячного заработка 110 руб.

Ходатайствую о вынесении частного определения, чтобы довести до сведения облторгуправления о грубом нарушении трудового законодательства, допущенного администрацией Смешторга при увольнении С. Ф. Костюченко.


* * *


Народный суд отказал С. Ф. Костюченко в иске о восстановлении на работе.

По кассационной жалобе адвоката решение народного суда было отменено и дело направлено на новое рассмотрение.

При новом судебном рассмотрении С. Ф. Костюченко восстановлена в ранее занимаемой должности, со Смешторга взыскан в ее пользу средний заработок за время вынужденного прогула.

По ходатайству адвоката вынесено частное определение.


II. ДЕЛА О БРАКЕ И СЕМЬЕ


Об установлении отцовства


Речь адвоката М. Л. Израховича по делу И. Г. Картузова


(Московская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


В. П. Караева предъявила иск к И. Г. Картузову о признании его отцом ее дочери Натальи, родившейся 6 марта 1974 г., и взыскании с него алиментов на содержание ребенка,

Решением народного суда иск был удовлетворен.

Московский городской суд оставил решение без изменения.

По протесту заместителя Председателя Верховного Суда РСФСР Президиум Московского городского суда отменил решение и определение по делу, а дело передал на новое рассмотрение.


Уважаемые товарищи судьи!

Стороны никогда не состояли в зарегистрированном браке, и свой иск Караева основывает на ст. 48 КоБС РСФСР. При этом она ссылается лишь на совместное проживание с Картузовым до рождения ребенка и ведение с ним общего хозяйства.

Статья 48 КоБС РСФСР допускает возможность установления отцовства, а следовательно, и взыскания алиментов только в случаях, прямо указанных в законе, в частности при доказанности семейных отношений между матерью ребенка и ответчиком.

Это вытекает из п. 3 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 4 декабря 1969 г. «О практике применения судами Основ законодательства Союза ССР и союзных республик о браке и семье», где сказано: «Совместное проживание и ведение общего хозяйства матерью ребенка и ответчиком до рождения ребенка могут подтверждаться наличием обстоятельств, характерных для семейных отношений: проживание в ОДНОМ ЖИЛОМ помещении, совместное питание, взаимная забота друг о друге, приобретение имущества для совместного пользования и т.п.».

Поэтому основным вопросом по данному делу является установление совместного проживания и ведение общего хозяйства Караевой и Картузовым в период зачатия и рождения ребенка, т. е. между 30 мая — 5 июня 1973 г. и 6 марта 1974 г. Только при установлении этого обстоятельства Вы можете удовлетворить иск.

Истица указывает, что с мая 1969 года и до ухода ответчика в Советскую Армию в ноябре 1970 года она регулярно встречалась с ним, а с января 1970 года они проживали единой семьей.

Картузов, не отрицая близких отношении с Караевой в тот период, говорит, что приезжал к Караевой в гости 2 — 3 раза в неделю и иногда ночевал у нее, но зарплату Караевой не отдавал, привозил с собой «бутылку» и иногда покупал конфеты или фрукты. Жил он и в то время в заводском общежитии в Калининграде, где был прописан.

Соседи Караевой по квартире, свидетели Миронова и Михайлова, в основном подтвердили объяснения Караевой. Они показали, что Картузов ночевал у Караевой ежедневно или почти ежедневно, Караева готовила и стирала белье обоих, оплачивала коммунальные услуги и убирала места общего пользования за двоих, они вместе привезли кровать. Свидетели показали также, что Караева при переезде назвала Картузова своим мужем.

С точки зрения правовой этот период, май 1969 года — ноябрь 1970 года, не имеет значения для разрешения спора, поскольку ребенок Караевой был зачат в 1973 году и родился в 1974 году.

Караева утверждает, что после увольнения в запас Картузов приехал к ней и они продолжали совместную жизнь до 29 декабря 1973 г. 30 декабря утром он ушел на работу и не вернулся к ней. 6 марта 1974 г. она родила ребенка. Картузов не признавал ребенка своим, никакой помощи на его содержание не оказывал и ребенка не видел. Это указано в исковом заявлении.

В судебном заседании Караева изменила лишь дату скончания их совместной жизни, назвав август 1973 года. Она показала, что, узнав о ее беременности в августе или сентябре 1973 года, Картузов обрадовался этому и просил ее оставить ребёнка.

Картузов полностью отрицает их отношения в тот период. Он утверждает, что после увольнения в запас поехал к матери в пос. Черкизово Пушкинского района Московской области, где прописался и жил, поступил на работу слесарем в Калининграде. В декабре 1972 года познакомился со своей настоящей женой и они стали встречаться, 12 декабря 1973 г. подали заявление в загс и 7 марта 1974 г. зарегистрировали брак. За весь этот период он приезжал к Караевой один раз — в декабре 1972 года, чтобы забрать свои письма и фотографии, но она не отдала их. Больше он Караеву до суда не видел.

В подтверждение своих утверждений Караева ссылается на показания своих соседей по квартире Мироновой и Михайловой.

Эти свидетели в общем-то подтвердили показания Караевой, но в оценке ими обстоятельств проживания Картузова в 1970 году и в 1973 году имеется противоречие.

Миронова и Михайлова показали, что в 1973 году Картузов был, как они его образно звали, «приходящим мужем», но в 1973 году Караева за Картузова места общего пользования не убирала и за коммунальные услуги за него не платила.

Никакого имущества, «совместно приобретенного», в этот период не было, и ни Караева, ни указанные свидетели его не называют.

Никаких личных вещей Картузова в комнате Караевой нет.

Оценивая объяснения Караевой, нельзя забывать о ее заинтересованности в исходе дела.

Миронова и Михайлова четыре года живут с Караевой в одной квартире, видят те трудности, с которыми сталкивается Караева, помогают ей, т. е. между ними и Караевой сложились тесные, дружеские отношения. Поэтому естественно, что, давая показания в суде, они стремятся помочь своей нуждающейся соседке. Этого нельзя не учитывать при оценке их показаний.

Однако по делу установлен ряд обстоятельств, которые опровергают объяснения Караевой и соответственно показания свидетелей Мироновой и Михайловой.

В исковом заявлении Караева утверждает, что Картузов жил у нее постоянно до 29 декабря 1973 г., утром 30 декабря ушел на работу и не вернулся к ней.

В суде она заявила, что Картузов ушел от нее при тех же обстоятельствах, но в августе 1973 года.

Причину изменения этих показаний истица объяснить не смогла.

Не могут быть признаны достоверными показания Мироновой о проживании Картузова у Караевой летом 1973 года. Миронова показала, что летом она с внуком и больным мужем постоянно проживала на даче. Значит, июнь, июль и август Миронова в квартире не проживала, а следовательно, и не могла знать, жил ли там Картузов.

Караева, Миронова и Михайлова утверждают, что Картузов утром 30 декабря 1973 г. или в августе, ушел на работу и не вернулся к Караевой.

Возникает вопрос, где же личные вещи Картузова. Человек, который живет в каком-либо месте, имеет там хотя бы смену белья, носки, бритву, зубную щетку.

Караева, Миронова и Михайлова удостоверили, что никаких вещей Картузова в комнате Караевой нет.

Позволю себе напомнить суду объяснения Караевой о том, что после его ухода в Советскую Армию в 1970 году его мать забрала у нее всего его личные вещи, а после увольнения в запас он вещи к Караевой не привозил. Эти объяснения Караевой подтвердили Миронова и Михайлова. Поэтому следует признать, что отсутствие вещей Картузова у Караевой опровергает утверждение истицы и ее свидетелей о его постоянном проживании у нее в тот период.

Объяснения Караевой, данные в судебном заседании, существенно отличаются от ее объяснений, данных врачу-гинекологу при проведении экспертизы 20 июня 1974 г., правильность которых она подтвердила в судебном заседании.

В заключении эксперта имеется ссылка на объяснения истицы и документы о том, что в июле и августе 1973 года Караева находилась на излечении в глазной больнице, а в сентябре 1973 года уезжала в отпуск на Кавказ по туристской путевке (л. д. 38). Значит, ни июль, ни август, ни сентябрь 1973 года Караева не могла совместно проживать с Картузовым и вести с ним общее хозяйство.

И, наконец, Караева не может назвать ни одного человека, кроме Мироновой и Михайловой, который видел бы Караеву с Картузовым вместе. Свидетели — Авдеева, ее подруга по работе, и родственница Мария Караева — показали, что они были дома у истицы, но Картузова там не видели.

Это также является одним из доказательств, опровергающих утверждения Караевой о наличии у нее с Картузовым семейных отношений в тот наиболее важный для дела период 1973 года.

Поэтому я считаю, что противоречивые объяснения истицы, равно как и показания ее соседок, не могут служить достаточным основанием для установления отцовства Картузова и взыскания с него алиментов.

Вместе с тем по делу установлен ряд обстоятельств жизни Картузова после увольнения в запас, которые объективно опровергают утверждения Караевой, Мироновой и Михайловой о его совместном проживании с Караевой.

После увольнения в запас Картузов прописался и поселился на площади своей матери в пос. Черкизово и поступил на работу в Калининграде.

Свидетели Сорокин и Живоглазов показали, что они ежедневно вместе ходили утром на работу и обычно вместе возвращались с работы. Кроме того, они часто видели Картузова во дворе их дома и поэтому категорически удостоверяют, что Картузов в 1973 году постоянно проживал в одном с ними доме в пос. Черкизово.

Свидетель Буханова жила с семьей Картузовых в одной квартире. Она подтвердила, что из их квартиры ответчик каждое утро уходил на работу, каждый вечер возвращался с работы в их квартиру и ночевал дома.

Представленными документами установлено также, что с 3 по 27 июня 1973 г. мать Картузова находилась в отпуске в Закарпатье в доме отдыха «Водопад». Иван Картузов в это время проживал вдвоем со своим 10-летним братом Владимиром. На время отсутствия матери Владимира устроили в городской пионерский лагерь. И, как показали свидетели Буханова и Быстрякова, Иван Картузов ежедневно утром отводил мальчика в лагерь, а вечером приводил домой. Свидетель Быстрякова показала также, что во время отпуска матери Картузова, по договоренности с ней, она готовила братьям Картузовым, а покупал продукты, убирал квартиру и стирал сам Иван. Это же подтвердила свидетельница Буханова.

Значит, в июне 1973 года Иван Картузов не мог проживать совместно с Караевой на ее площади на Новослободской ул. в Москве. А если вспомнить объяснения Караевой, данные эксперту-гинекологу и подтвержденные документами, что в июле- августе 1973 года она находилась на стационарном излечении в глазной больнице, а после этого уехала в отпуск на Кавказ, то станет совершенно очевидным, что весь период после зачатия ребенка — с 30 мая или 5 июня 1973 г. Картузов не жил и не мог жить совместно с Караевой на ее площади и вести с ней общее хозяйство.

Существенное значение для правильного разрешения спора имеет и следующее обстоятельство.

Вскоре после увольнения в запас, в декабре 1972 года, Картузов познакомился с Валентиной, своей настоящей женой, а через год, 12 декабря 1973 г., они подали заявление в загс и 7 марта 1974 г. их брак был зарегистрирован, а в январе 1975 года у них родилась дочь Алла.

Валентина Картузова в тот период проживала в Калининграде, работала там же на заводе и училась в вечернем техникуме, находящемся в том же городе.

Как она показала на суде, с момента знакомства — с декабря 1972 года она очень часто, почти ежедневно, встречалась с Картузовым. При этом он обычно встречал ее у техникума после окончания занятий в 21 час и они шли гулять, в кино или к ней домой. Расставалась она с Картузовым не ранее 11 — 12 часов ночи. Субботы и воскресенья они обычно проводили вместе, а с мая 1973 года ездили на дачу родителей Валентины, где помогали им обрабатывать участок и выполняли другие хозяйственные работы. На дачу с ним часто ездил брат Ивана — 10-летний Владимир.

Показания Валентины Картузовой подтверждаются показаниями других свидетелей.

Так, свидетель Афиногенова подтвердила почти ежедневные встречи ответчика с его невестой после окончания занятий в техникуме.

Свидетели Коломина и Жанилова, соседи по даче, подтвердили, что Валя и Картузов с братом приезжали на дачу ее родителей и работали на участке каждую субботу и воскресенье с мая 1973 года.

Коломина, соседка родителей Вали по дому, показала также, что она часто заходила к ней домой и видела у нее вечерами Ивана.

К этому можно добавить, что соседи Картузовых по пос. Черкизово — Буханова, Быстрякова, Живоглазов, Сорокин — видели с лета 1973 года приезжавшую в гости Валентину Картузову, но никогда не видели в их квартире или около дома Караеву.

Все эти бесспорно установленные по делу обстоятельства жизни Картузова после его увольнения в запас, которые Караева не оспаривает, на мой взгляд, достаточно убедительно свидетельствуют о том, что в тот период Картузов не жил и не мог жить с Караевой единой семьей на ее площади.

При таких обстоятельствах следует прийти к выводу о недоказанности исковых требований.

Поэтому в иске В. П. Караевой прошу отказать.


* * *


Решением народного суда в иске В. П. Караевой было отказано.

Московский городской суд оставил это решение без изменения, а кассационную жалобу В. П. Караевой без удовлетворения.


О недействительности брака


Речь адвоката Ц. Л. Цегельницкого по делу И. Б. Осенева


Краткое содержание дела


К. А. Осенева предъявила иск к своему мужу И. Б. Осеневу о признании брака недействительным.

Исковые требования были мотивированы тем, что ответчик вступил в брак без намерения создать семью, в целях получения московской прописки.

Обстоятельства дела подробно излагаются в речи адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

Много в нашей стране прекрасных городов, но особой притягательной силой обладает столица нашей Родины — Москва. Одних привлекает наличие театров, концертных залов и музеев, других — неповторимая красота старинных зданий работы Баженова, Казакова и других мастеров, комфорт современных зданий, обилие видов общественного транспорта, третьи хотят учиться в московских вузах и втузах. Но есть люди, которых влечет только право на жилую площадь в Москве. Такие лица ищут любые пути для достижения своих целей: они вступают в брак с москвичками, в брак без любви, без намерения создать семью. Таких в народе метко назвали «брачными аферистами».

И вот перед судом предстал мой доверитель И. Б. Осенев в качестве ответчика по иску к нему его жены К. А. Осеневой о признании их брака недействительным.

Общеизвестно, что за вступлением в законную силу решения о признании брака недействительным возникает новое дело, дело о выселении такого «супруга» ввиду отсутствия у него права на жилплощадь.

Желая добиться в будущем выселения Осенева из квартиры, истица стремится показать его перед судом как человека, помышлявшего только о том, как бы попасть в Москву и завладеть московской квартирой.

На первый взгляд, ее позиция представляется убедительной.

У истицы комната, где она живет с 8-летним сыном, а две другие комнаты в трехкомнатной квартире в центре Москвы со всеми удобствами занимает другая семья.

Ситуация такова, что, как говорится, сама судьба благословила Осенева на брак со счастливой обладательницей московской жилплощади, а в качестве приданого — московская прописка и возможность поступить на хорошо оплачиваемую работу.

Однако в самом ли деле мой доверитель Осенев стремился получить московскую прописку и жилплощадь и была ли у него необходимость в этом.

Приступая к тщательному анализу доказательств необоснованности предъявленного к Осеневу иска, я остановлюсь прежде всего на истории взаимоотношений сторон.

Как показала истица в судебном заседании, с Осеневым сна «познакомилась случайно у метро». Как только знакомство состоялось, он стал жить у нее. Прожив так дней десять, Осенев уехал в Уфу, где он работал.

В декабре того же года он опять приехал в Москву, 5 января 1974 г. после уговоров истицы зарегистрировал брак с ней и, как об этом пишет истица в своем исковом заявлении, «несмотря на мои просьбы остаться и начать устраиваться на работу, ответчик снова уехал в Уфу».

Как видно, «брачный аферист» не упустил бы случая прописаться у истицы в Москве и тем самым приобрести право на жилплощадь, однако Осенев этого не сделал.

Известно, что для поступления в Москве на работу необходима постоянная прописка. Истица уговаривала мужа устраиваться на работу, иных возможностей постоянно прописаться, кроме как у истицы, у Осенева не было, и тем не менее, отвергнув все мольбы и просьбы истицы, он уехал обратно в Уфу.

Такое поведение ответчика бесспорно доказывает, что он не желал воспользоваться браком с истицей для прописки на ее жилой площади в Москве.

В чем же заключались истинные намерения Осенева?

Он действительно вступил в брак с истицей, чтобы создать семью.

Из имеющегося в деле письма конструкторского бюро, полученного по запросу суда, видно, что Осенев, проживавший в общежитии, был поставлен на очередь для получения жилплощади и на 1 апреля 1974 г. значился вторым на получение комнаты.

27 февраля 1974 г. (напомню, что он зарегистрировал брак с истицей 5 января 1974 г.) согласно тому же письму Осенев «переписал свое заявление на получение жилплощади», указав следующий состав семьи:

1. Осенев — муж, проживающий в общежитии в Уфе.

2. Осенева (истица) — в Уфе не проживает.

3. Осенев (сын истицы) — в Уфе не проживает.

4. Осенева (мать ответчика) — в Уфе не проживает.

О чем же говорит этот документ? Из него совершенно определенно вытекает, что Осенев имел самое серьезное намерение создать семью, включая и сына истицы, причем не на ее московской площади, а по месту своей работы в Уфе.

Следовательно, версия истицы о намерении Осенева с помощью брака с нею получить московскую прописку и жилплощадь разваливается как карточный домик.

Узнав от Осенева, что он не стремится переехать в Москву, а, напротив, прилагает все усилия к тому, чтобы переманить истицу в Уфу, она в мае посылает ему телеграмму с просьбой выслать согласие на развод, так как ей был нужен более покладистый муж.

И вот теперь, когда личными признаниями истицы, фактами и документами с непреложной достоверностью доказано отсутствие у Осенева стремления путем регистрации брака добиться московской прописки и жилплощади, попробуем разобраться в действительных намерениях истицы, тщательно ею замаскированных.

Как я уже об этом говорил, в квартире Осенева занимала одну комнату, а в двух других комнатах проживала другая семья. Последняя освобождала занимаемые две комнаты, что было известно истице, и у нее созрел план завладеть ими, т. е. стать обладательницей трехкомнатной квартиры.

Так как ей с сыном эти две комнаты не дали бы, то ей срочно понадобился муж, к тому же крупный специалист, что дало бы основание для получения ордера на освободившиеся две комнаты.

Обеспокоенная нежеланием Осенева переехать в Москву истица просит его приехать и «добивается» или получает его согласие на прописку в ее комнате.

Прописав его, она тотчас же обращается с ходатайством от своей работы в райисполком с просьбой о предоставлении ей освобождающихся в ее' квартире двух комнат, ссылаясь на наличие мужа.

Несмотря на то, что Осенев прописался у истицы, он все же, как об этом указывает в своем исковом заявлении Осенева, уезжает работать в Уфу.

Я вынужден часто обращаться к исковому заявлению, так как оно помогает установить ее истинные намерения.

Так, она пишет, что 3 октября без его приглашения приехала в Уфу, уговаривала его вернуться, но он отказался поехать с ней в Москву.

Правда, она не пишет, что взяла его паспорт и, вернувшись в Москву, без его заявления, о чем в деле также есть документ, через 5 дней получила ордер на две комнаты.

Итак, мечта истицы осуществилась, и теперь Осенев ей уже не нужен. Это видно из того, что она через два с лишним месяца обращается в суд с иском о признании брака с Осеневым недействительным.

К каким методам при этом прибегает истица, красноречиво свидетельствуют такие факты. Желая доказать, что Осенев не заботился о семье, истица пытается опорочить представленные чеки на купленную им для семьи мебель — гардероб, трельяж, стол, кушетку, бездоказательно заявляя, что они фальшивые. И в то же время она вынуждена признать, что мебель стоит в ее комнатах. Далее истица заявляет, что Осенев плохо относился к ее сыну, но в деле имеются письма, где сын истицы обращается к нему с различными просьбами: «купить фотоаппарат получше», передает ему приветы и поздравления с Днем Советской Армии и т. д.

Истица в судебном заседании признала, что Осенев высылал ей деньги. Разве это не является одним из доказательств устойчивого характера их отношений?

Позволю себе остановиться еще на двух моментах: на показаниях свидетелей со стороны истицы (у Осенева свидетелей нет) и на моральном облике каждой из сторон, так как при решении вопроса о так называемых «брачных аферистах» вопрос о моральном облике играет не последнюю роль.

Обратимся к показаниям свидетелей. Из шести вызванных истицей свидетелей четыре показали, что обо всем знают со слов истицы, так что нет смысла останавливаться на их показаниях. Две свидетельницы столь колоритны, что их показания заслуживают особого внимания.

Так, свидетельница Петриченко показала, что, взявшись сшить истице костюм, она пришла к истице на примерку и так как она, поднявшись на 5-й этаж (дом без лифта), устала, то остановилась на лестничной площадке отдохнуть. И здесь, не смотря на наличие трех комнат, как показала свидетельница, Осенев стал говорить истице у самой входной двери в квартиру, за которой стояла пожилая и плохо слышащая свидетельница (пусть она меня извинит), столь необходимые для истицы слова, что он вовсе и не собирался жить, а женился из-за прописки.

Свидетельница до этого никогда не видела Осенева, не слышала его голос.

Я думаю, товарищи судьи, что желание свидетельницы любой ценой помочь истице очевидно, и вы соответствующим образом оцените ее показания.

Обратимся теперь к показаниям последней свидетельницы — Никитиной.

Вряд ли можно поверить ей, что Осенев на своей свадьбе с истицей стал бы делать свидетельнице, которую видел в первый раз, предложение выйти за него замуж. Это настолько житейски неправдоподобно, что нет смысла останавливаться на ее других показаниях.

Осенев не стремился переехать в Москву, так как, проработав в Уфе на одном предприятии свыше 12 лет, пользовался заслуженным авторитетом, его повышали в должности и он имел все основания получить жилплощадь на свою семью.

Стремясь доказать, что Осеней аморальный человек, истица представила в суд записные книжки Осенева с имеющимися там номерами телефонов женщин. Осеней объяснил, что, часто бывая в Москве в командировках, ему приходилось звонить своим коллегам, конструкторам, чертежницам, машинисткам. И, наконец, холостой мужчина вправе был иметь просто знакомых девушек. Разве это может служить доказательством его аморального поведения?

Что же касается поведения самой истицы, то все действия по вовлечению Осенева в брак исключительно для получения ею освобождающихся двух комнат налицо.

Таковы обстоятельства этого дела. Они приводят к выводу о явной необоснованности исковых требований. Поэтому я прошу в иске К. А. Осеневой отказать.


* * *


Решением народного суда в иске К. А. Осеневой о признании брака недействительным было отказано.

Судебная коллегия по гражданским делам Московского городского суда оставила это решение без изменения, а кассационную жалобу К. А. Осеневой без удовлетворения.


III. СПОРЫ О ПРАВЕ СОБСТВЕННОСТИ


Об изъятии домовладения в фонд местного Совета народных депутатов


Речь адвоката, заслуженного юриста РСФСР В. Е. Коморского по делу И. Е. БАЧЕРИКОВА


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Прокуpop г. Пушкино Московской области обратился с иском к гр-ну Н. Е. Бачерикову о расторжении договора об отводе земельного участка и к нему же и к Г. Е. Бобину об изъятии домовладения и зачислении его в фонд местного Совета народных депутатов.

Иск был мотивирован тем, что Н. Е. Бачериков заключил противозаконное соглашение с Г. Е. Бовиным о переуступке части земельного участка.

Обстоятельства дела излагаются в речи адвоката.

После неоднократного рассмотрения дела оно было принято к производству Московского областного суда.


Уважаемые товарищи судьи!

В 1957 году райисполком предоставил моему доверителю Н.Е. Бачерикову земельный участок для постройки дачи, необходимый ему по состоянию здоровья.

Средства на строительство дачи у него имелись, но он нуждался в том, чтобы кто-либо помог ему в организации строительства. К нему обратился его земляк, старый знакомый, Г. Е. Бобин и предложил ему помощь по закупке за счет Бачерикова строительных материалов и наблюдению за работой. Некоторые мелкие работы он взялся выполнить сам за определенную плату.

Бобин за свою помощь попросил разрешения построить ему на участке времянку, которой он со своей семьей пользовался бы во время строительства. Никакого письменного договора стороны не заключали, так как доверяли друг другу. Бобин завел лишь тетрадь, в которой отражал все суммы денег, получаемые от Бачерикова, и отчитывался в их расходовании на закупку материалов и оплату своего труда. Эта тетрадь находится в деле (л. д. 19—29).

Дача строилась шесть летних сезонов, и все это время Бобин пользовался времянкой безвозмездно.

Наконец, в 1963 году надо было сдать строение в эксплуатацию, но исполком потребовал сначала снести времянку и вынес по этому вопросу решение, обязывающее Бобина снести времянку, несмотря на то, что Бобин в договорных отношениях с исполкомом не состоял. Бобин не сделал этого и обратился в прокуратуру. В своих заявлениях он стал утверждать, что Бачериков якобы переуступил ему часть земельного участка для постройки второго жилого дома и за это пользовался его бесплатным трудом для постройки своего дома.

Прокурор признал такого рода соглашение незаконным и предъявил иск о расторжении договора об отводе земельного участка и об изъятии дома в доход государства.

Пушкинский городской народный суд 13 апреля 1964 г. иск прокурора удовлетворил. Московский областной суд определением от 13 мая 1964 г. оставил это решение без изменения.

По протесту заместителя Генерального прокурора СССР Президиум Московского областного суда 19 апреля 1965 г. отменил решение народного суда и определение областного суда и передал дело на рассмотрение Судебной коллегии по гражданским делам Московского областного суда по первой инстанции.

Таково содержание дела, которое вам, товарищи судьи, предстоит разрешить.

В настоящем заседании представитель прокуратуры г. Пушкино иск поддерживает. Представитель исполкома Пушкинского городского Совета народных депутатов присоединяется к требованию, предъявленному прокурором. Прокурор считает, что по делу доказана незаконная переуступка земли за тот труд, который Бобин вложил в строительство дачи Бачерикова.

Между тем по делу установлено следующее.

Бачериков и Бобин были близкими друзьями. Они знали друг друга с детства. И в том, что Бачериков разрешил Бобину построить на участке времянку и жить в ней, пока строится дача, нельзя усмотреть продажу земельного участка.

Установлено, что строительство дачи осуществлялось только на средства Бачерикова. За труд по наблюдению за стройкой и за личный труд Бобин получал денежное вознаграждение от Бачерикова. В тетради он расписывался как «бригадир столяров» (л. д. 19—29). За пользование же времянкой в течение шести сезонов Бобин ничего не платил.

Я уже говорил, что по решению исполкома времянка подлежала сносу, без чего строение Бачерикова не могло быть принято в эксплуатацию. Бобин уклонился от сноса времянки и Бачерикову самому и за свой счет пришлось исполнить решение исполкома и снести времянку.

Я полагаю, что материалами дела установлено отсутствие оснований для удовлетворения иска прокурора, так как купли- продажи земли в данном случае не было.

В отчетах Бобина о расходовании авансов, полученных от Бачерикова на закупку материалов, он всегда учитывал, что остаток идет в счет заработка Бобина. Так, на л. д. 19 такой остаток указан в сумме 544 руб., на л. д. 27 остаток определен в сумме 800 руб., на л. д. 28 в итоге указано: получено на строительство всего 6350 руб., а израсходовано 4944 руб., остаток в счет зарплаты Бобину — 1406 руб.

Можно ли после это утверждать, что Бобин оказывал Бачерикову услуги безвозмездно?

Исполком вначале также не ставил вопроса о расторжении договора с Бачериковым, а только требовал снести времянку, что было сделано.

Особенность настоящего дела состоит в том, что один из ответчиков, а именно Бобин, иск прокурора признал как в народном суде, так и сегодня, в заседании Судебной коллегии Московского областного суда. Однако это признание, противоречащее объективным данным по делу, не может иметь никакого значения.

Бобин, очевидно, так до конца и не понял, насколько ему не подходит роль «покупателя» земли, т. е., по сути дела, роль нарушителя закона о национализации земли. Я имею в виду и ст. 199 Уголовного кодекса РСФСР, которая предусматривает уголовную ответственность за куплю-продажу земельного участка.

Я думаю, что в данном случае, к счастью для обеих сторон, все утверждения о купле-продаже земельного участка основаны на каком-то недоразумении.

Мой доверитель Бачериков, много лет проработавший на руководящих должностях, а в настоящее время персональный пенсионер республиканского значения, землю Бобину не продавал, а Бобин землю у него не покупал.

Я глубоко убежден в том, что для применения ст. 14 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик и ст. 48 или ст. 49 Гражданского кодекса РСФСР нет никаких оснований.

А потому прошу Судебную коллегию по гражданским делам Московского областного суда в иске прокурору г. Пушкино к И. Е. Бачерикову о расторжении договора об отводе земельного участка и об изъятии домовладения в доход государства отказать.


* * *


Решением Судебной коллегии по гражданским делам Московского областного суда в иске прокурору г. Пушкино о расторжении договора об отводе земельного участка и об изъятии домовладения в доход государства было отказано.

Прокурор кассационный протест не принес.

Рассмотрев дело по кассационной жалобе Г. Е. Бобина, Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда РСФСР решение суда оставила без изменения, а жалобу без удовлетворения.


О недействительности договора дарения


Объяснения адвоката В. А. Забелы по делу В. Пятраускене


(Коллегия адвокатов Литовской ССР)


Краткое содержание дела


Вероника Пятраускене подарила принадлежавший ей на праве личной собственности жилой дом гр-ке Даунене.

Через три года Вероника Пятраускене умерла. После ее смерти осталась удочеренная ею 14-летняя Виолетта Пятраускайте, воспитывавшаяся в школе-интернате. Муж покойной Вероники— А. Пятраускас несколько лет с семьей не жил и практически ни о Виолетте, ни о ее приемной матери не заботился.

Руководство школы-интерната, считая, что приемная мать их воспитанницы подарила жилой дом, находясь в болезненном состоянии, обратилось в народный суд с ходатайством о признании заключенного Вероникой Пятраускене договора дарения недействительным. А. Пятраускас был привлечен к участию в деле в качестве истца.

Народный суд в иске отказал. Это решение истец — А. Пятраускас и школа-интернат обжаловали в Верховный Суд Литовской ССР.


Товарищи члены Судебной коллегии!

Я считаю, что народный суд принял по рассматриваемому вами делу незаконное и необоснованное решение, и поэтому прошу его отменить и дело направить на новое рассмотрение.

Решение является незаконным потому, что при рассмотрении дела в народном суде были допущены нарушения процессуальных прав истца, которые должны повлечь за собой отмену решения.

Решение народного суда является необоснованным потому, что оно было принято без полного и всестороннего выяснения действительных обстоятельств дела.

Прежде всего я хотел бы обратить внимание Судебной коллегии на те мотивы, по которым считаю решение народного суда незаконным, а именно на нарушение процессуальных прав истца.

С исковым заявлением в народный суд обратилась школа-интернат, в которой учится Виолетта Пятраускайте. Поскольку школа-интернат в данном случае не может выступать в суде как законный представитель Виолетты Пятраускайте, народный суд привлек к участию в процессе в качестве истца по данному делу приемного отца Виолетты — А. Пятраускаса. Последний, а также адвокат, представлявший его интересы, приняли участие в процессе, однако рассмотрение дела тогда было отложено. При вторичном рассмотрении дела истец и его представитель участия в процессе не принимали.

Из имеющихся в деле данных видно, что судебная повестка истцу лично не была вручена. Следовательно, суду не было известно, информированы ли истец и его представитель о дате рассмотрения дела, а также о причинах их неявки в судебное заседание. При таких обстоятельствах народный суд, руководствуясь ст. 181 ГПК Литовской ССР, должен был отложить рассмотрение дела. Народный суд не сделал этого и тем самым нарушил ст. 33 ГПК Литовской ССР о том, что представителями несовершеннолетних в возрасте до 15 лет в суде могут быть их родители, усыновители и опекуны.

В исковом заявлении содержалась также просьба вызвать в судебное заседание в качестве свидетелей трех человек, общавшихся с Вероникой Пятраускене. Эти люди могли осветить суду подлинные обстоятельства дела, рассказать о личности покойной, об образе ее жизни, помочь разобраться в том, почему она подарила жилой дом малознакомой ответчице. Однако свидетели, о вызове которых ходатайствовал истец, в суд не были вызваны. Таким образом, суд нарушил предусмотренное ст. 31 ГПК право истца доказывать обоснованность своих исковых требований.

Общеизвестно, что правильное по существу решение суда не может быть отменено по одним лишь формальным соображениям. В то же время нарушение норм процессуального права является основанием к отмене решения суда, если это нарушение привело или могло привести к неправильному разрешению дела. В данном случае налицо именно это обстоятельство.

В деле не участвовал законный представитель Виолетты Пятраускайте, не были опрошены свидетели и, по существу, суд не предоставил возможность доказывать обоснованность предъявленного иска, а потому и не располагал достаточными данными для правильного разрешения дела.

Товарищи члены Судебной коллегии! Только указанные процессуальные нарушения, допущенные народным судом при рассмотрении данного дела, дают вам право на основании п. 4 ст. 336 ГПК Литовской ССР отменить обжалованное решение.

Однако не только процессуальные нарушения дают основания говорить о необоснованности принятого народным судом решения.

Народный суд оставил иск без удовлетворения по следующим мотивам: 1) жалобы по вопросу признания договора дарения недействительным дважды рассматривались органами прокуратуры, которые не нашли оснований к возбуждению гражданского дела; 2) из приобщенных материалов расследования якобы видно, что дарительница Вероника Пятраускене в момент заключения договора дарения была дееспособна и договор не был заключен под влиянием заблуждения или обмана.

Таким образом, одним из мотивов отказа в удовлетворении иска судом явился отказ прокуратуры возбудить гражданское дело о признании договора дарения недействительным. Народный суд расценил отказ прокуратуры возбудить гражданское дело как неоспоримое доказательство, как факт, имеющий преюдициальное значение. Суд не исследовал даже данные, на основании которых прокуратура отказала в возбуждении гражданского дела. Он исходит из предположения, что прокурор установил отсутствие оснований к возбуждению гражданского дела, и из этого делает вывод и об отсутствии основании к удовлетворению иска.

С таким обоснованием решения народного суда согласиться нельзя. В законе не установлено, что отказ прокурора в возбуждении гражданского дела является доказательством в смысле ст. 57 ГПК Литовской ССР, тем более имеющим преюдициальное значение.

В этом деле чрезвычайно важно выяснить, была ли покойная Пятраускене в момент заключения ею договора дарения дееспособна?

Народный суд указал, что Вероника Пятраускене в тот момент была дееспособна. Его вывод основывается на письме психоневрологической больницы, из которого явствует, что психоневрологическая больница не может ответить, с какого времени В. Пятраускене была больна и являлась ли она дееспособной в исследуемый нами момент, поскольку не располагает точными анамнестическими данными о болезни В. Пятраускене.

У народного суда не было никаких оснований сделать из этого документа вывод о дееспособности покойной при заключении договора дарения.

Следовательно, для определения степени расстройства психики Вероники Пятраускене, ее психического состояния в момент заключения договора дарения требуются дополнительные данные.

Народный суд обязан был потребовать от истца дополнительные данные, необходимые для решения возникшего спора, или собрать их по собственной инициативе.

Возникают вопросы, имеются ли в деле помимо цитированного документа еще какие-либо материалы, дающие основания для сомнения в психической полноценности Вероники Пятраускене, была ли возможность собрать дополнительные данные, которые позволили бы психиатрам прийти к заключению о ее психическом состоянии в момент заключения договора дарения.

Во-первых, в деле имеется выписка из истории болезни, из которой видно, что Вероника Пятраускене находилась на излечении в психоневрологической больнице. Тогда у нее было установлено атеросклеротическое слабоумие. При таком заболевании она была неспособна сосредоточить внимание, не знала возраста дочери. Этой болезнью она страдала уже около двух лет, т. е. в период заключения оспариваемого договора. Уже эти факты позволяют предполагать, что В. Пятраускене была больна тяжелой болезнью и в момент заключения договора дарения. Народный суд не дал оценки этим данным.

Во-вторых, имеется выписка из амбулаторной карточки Вероники Пятраускене, из которой явствует, что за несколько месяцев до заключения договора она была направлена на консультацию к невропатологу по поводу ослабления памяти. Такое заслуживающее внимания обстоятельство также, несомненно, может быть учтено психиатрами.

В-третьих, из объяснений граждан, близко знавших покойную, видно, что сомнения в ее психической полноценности возникали уже давно: она была неспособна себя обслуживать, не находила дороги из магазина домой, не узнавала соседей.

Полагаю, что эти анамнестические данные о состоянии здоровья дарительницы, приведенные в объяснениях граждан, а также содержащиеся в выписках из истории болезни и амбулаторной карточке, явятся для экспертов-психиатров достаточным основанием для вывода о ее психическом состоянии в момент заключения договора дарения.

При наличии в деле таких данных вывод народного суда о дееспособности Вероники Пятраускене вызывает серьезные сомнения. Для выяснения подлинных обстоятельств дела в данном случае требовались специальные медицинские познания. Суд на основании ст. 87 Г ПК Литовской ССР должен был назначить по делу судебно-психиатрическую экспертизу для установления психического состояния Вероники Пятраускене в период подписания ею договора дарения.

Народный суд не сделал этого и, следовательно, не выполнил требований ст. 15 ГПК о полном и всестороннем выяснении действительных обстоятельств дела, вследствие чего принял необоснованное решение.

Изложив мотивы, по которым я считаю решение народного суда и незаконным, и необоснованным, я мог бы на этом закончить свои объяснения, однако считаю необходимым коснуться и возражения ответчицы на иск. Она утверждает, что жилой дом был подарен ей с условием пожизненного содержания В. Пятраускене. Поскольку последняя уже умерла, обязательства ответчицы на этом закончились, и договор дарения не может быть аннулирован.

Если бы было доказано, что в действительности был заключен договор об отчуждении имущества с условием пожизненного содержания, а в суде выяснилось бы, что он совершен с недееспособным гражданином, то и в этом случае договор должен был бы быть признан судом недействительным. В статье 50 ГК Литовской ССР указывается, что сделка, совершенная гражданином, признанным недееспособным вследствие душевной болезни или слабоумия, недействительна.

Следовательно, возражение ответчицы о том, что договор уже выполнен и сейчас не может быть признан недействительным, необоснованно.

Резюмируя сказанное, прошу кассационную жалобу удовлетворить, обжалованное решение на основании пп. 1 и 4 ст. 336 ГПК Литовской ССР отменить и дело направить в народный суд на новое рассмотрение.


* * *


Определением Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Литовской ССР решение народного суда было отменено, и дело направлено на новое рассмотрение.

При новом рассмотрении дела народный суд признал недействительным договор дарения дома, заключенный между В. Пятраускене и П. Даунене. Право собственности на спорный дом было признано за Виолеттой Пятраускайте как наследницей В. Пятраускене.

Это решение вступило в законную силу.


О прекращении общей собственности


Речь адвоката В. П. Дексниса по делу И. Штараса и А. Исоцкене


(Коллегия адвокатов Литовской ССР)


Краткое содержание дела


Литовский республиканский совет по управлению курортами профсоюзов обратился в народный суд Вильнюса Литовской ССР с исковым заявлением, в котором указал, что при реконструкции своих производственных помещений он одновременно построил для И. Штараса и А. Исоцкене на их средства гаражи. Поскольку гаражи ответчиков расположены под одной крышей с производственными помещениями и гаражами истца, в данном случае имеет место общая долевая собственность.

Истец просил о ее прекращении путем выкупа принадлежащих ответчикам гаражей.


Уважаемые товарищи судьи!

Литовский республиканский совет по управлению курортами профсоюзов в исковом заявлении утверждает, что гаражи ответчиков Штараса и Исоцкене, интересы которых я представляю, а также производственные помещения и гаражи истца возникли как общая долевая собственность, которая на основании ст. 129 ГК Литовской ССР подлежит прекращению путем выкупа у ответчиков принадлежащих им гаражей.

Утверждение истца о возникновении общей долевой собственности является необоснованным. Общая долевая собственность государства и граждан или кооперативных либо общественных организаций и граждан возникает при наследовании государством, либо кооперативной, или общественной организацией части имущества, принадлежащего гражданину на праве личной собственности, при конфискации части такого имущества, а равно при передаче гражданином своей доли в дар государству или какой-нибудь социалистической организации.

В перечисленных случаях возникшее право общей долевой собственности государства и граждан или кооперативных либо общественных организаций и граждан подлежит прекращению в течение одного года со дня его возникновения, поскольку для социалистической и личной собственности установлен различный правовой режим.

Право собственности истца на его гаражи и производственные помещения и право собственности ответчиков на их гаражи возникло по совершенно иным основаниям.

Райисполком Октябрьского района Вильнюса своим решением от 30 июня 1965 г. разрешил И. Штарасу, В. Штарасу и С. Рамялене построить гаражи во дворе дома по пр. Ленина, 54 б. 14 октября 1965 г. указанное решение было дополнено райисполкомом: ответчице А. Исоцкене также разрешено построить гараж.

В то время в указанных решениях о строительстве личных гаражей граждан не оговаривался отвод для этой цели земельного участка площадью 20 кв. метров. Исполкомы начали выделять гражданам земельные участки под строительство гаражей только после выхода в свет постановления Совета Министров Литовской ССР от 2 июня 1972 г. № 195 «Об упорядочении строительства гаражей и платных стоянок для автомобилей индивидуальных владельцев».

Едва ответчики приступили к строительству гаражей, как Вильнюсский горисполком 3 июня 1966 г. принимает решение № 351 об отводе истцу — Литовскому республиканскому совету по управлению курортами профсоюзов — прилегающего к его административному зданию земельного участка для строительства производственных помещений и гаражей. В приложении к решению указывается, что истцу выделяется участок, обозначенный на проекте литерами АБЦД, а также подъезд к помещениям и гаражам с ул. Пятраса Цвирки, д. 43. Но этим решением прежние решения райисполкома Вильнюса — от 30 июня и 14 октября 1965 г. не были отменены.

Подъезд к гаражам ответчиков остается с пр. Ленина, 54 б, т. е. за пределами территории, отведенной истцу. Таким образом, указанные решения разграничили земельные участки, находившиеся в пользовании истца, с одной стороны, и ответчиков — с другой.

Стремясь возможно быстрее осуществить строительство своих производственных помещений и четырех гаражей, истец в октябре 1966 года обратился к ответчикам с письменным предложением о строительстве гаражей и для них, но при условии, что ответчики оплатят ему сметную стоимость строительства. Сметная стоимость одного бокса — 528,75 руб. Ответчики приняли предложение истца, и каждый из них внес в кассу истца по 528,75 руб.

Возникает вопрос: чем было вызвано предложение истца о строительстве гаражей для ответчиков? Из имеющегося в деле снимка производственных помещений и гаражей видно, что часть производственных помещений истца расположена в трехэтажном здании над четырьмя его гаражами и четырьмя гаражами ответчиков. Эти гаражи соединяются торцовыми стенами, а подъезд к ним оборудован с разных сторон: к гаражам ответчиков — с пр. Ленина, а к гаражам истца — с ул. Пятраса Цвирки.

Истец мог строить свои производственные помещения над своими гаражами, но располагать их над гаражами ответчиков без их согласия он не имел права. Вот почему Литовский республиканский совет по управлению курортами профсоюзов проявил инициативу и добился согласия ответчиков на расширение своих производственных помещений. В результате эти помещения оказались над их гаражами. Только после получения согласия ответчиков проект строительства производственных помещений и гаражей был утвержден Вильнюсским горисполкомом (см. письмо управления строительства и архитектуры Вильнюсского горисполкома от 3 марта 1975 г. № 1076).

Имущество истца — производственные помещения и четыре гаража и имущество ответчиков — четыре гаража хотя они в настоящее время и располагаются под одной крышей, но возникли не на основании ст. 129 ГК Литовской ССР. Поэтому право общей долевой собственности в данном случае отсутствует и, следовательно, не может быть по этим основаниям прекращено.

Тот факт, что И. Штарас, А. Исоцкене и другие ответчики владеют гаражами на праве личной собственности, подтверждается рядом обстоятельств. Так, В. Штарас и С. Рамялене, выехавшие на постоянное жительство за пределы Литовской ССР, продали свои гаражи С. Кряучюнасу и С. Сауле- насу. Истец обжаловал эти договоры в Вильнюсский горисполком. В деле имеется письмо горисполкома от 17 мая 1973 г. № 1132, в котором, в частности, сказано, что горисполком не возражает против договора купли-продажи гаража, заключенного 3 января 1972 г. между В. Штарасом и С. Кряучюнасом, поскольку В. Штарас владеет гаражом на праве личной собственности в соответствии с решением исполкома от 3 июня 1966 г. № 351.

Литовский республиканский совет по управлению курортами профсоюзов почти десять лет не считал себя совладельцем гаражей. В письмах, адресованных ответчикам и датированных 12 апреля, 20 и 26 сентября 1973 г. и 17 декабря 1974 г., он заявлял о своем желании выкупить принадлежащие им гаражи, если они когда-нибудь будут продавать их. Это подтверждает, что истец никогда не считал себя совладельцем, так как во взаимоотношениях с ответчиками не руководствовался требованиями ст. 125 ГК. Как известно, указанная статья предоставляет субъектам общей долевой собственности право преимущественной покупки продаваемой доли; если договор купли-продажи заключен в нарушение указанного требования, совладелец вправе оспаривать такую сделку в судебном порядке.

Поскольку имущество (гаражи) ответчиков И. Штараса и А. Исоцкене, интересы которых я представляю, возникло на основании решений райисполкома Вильнюса, в соответствии с которыми эти гаражи были построены, то и право их личной собственности не может быть прекращено на основаниях ст. 129 ГК.

Истец построил над гаражами ответчиков свои производственные помещения по собственной инициативе, но с согласия ответчиков, которое не может расцениваться как согласие на создание общей собственности, так как договоры о совместной деятельности между гражданами и социалистическими организациями не допускаются (ст. 472 ГК Литовской ССР).

И, наконец, истец в соответствии с полученным согласием ответчиков улучшил свои производственные помещения. Их согласие не должно быть истолковано так, чтобы стало возможно обратить его во вред им самим. Такое толкование противоречило бы принципам нашего социалистического общества.

К гаражам ответчиков имеется отдельный подъезд, огороженный забором. Поэтому не создается никаких помех ни для производственной, ни для служебной деятельности истца. Гаражи ответчиков изолированы от других помещений, находящихся в ведении истца. Поэтому я считаю, что если бы даже здесь и могло быть признано наличие права общей долевой собственности, то оно могло бы быть прекращено путем раздела имущества в натуре.

Верховный Суд Литовской ССР еще в 1965 году указал, что право общей долевой собственности государственных и общественных организаций и граждан может быть прекращено путем такого раздела помещений в натуре, в результате которого у каждого из бывших совладельцев остается отдельное изолированное помещение (см. Бюллетень Верховного Суда Литовской ССР № 4).

Уважаемые товарищи судьи! По изложенным соображениям я прихожу к выводу, что гаражи моих доверителей И. Штараса и А. Исоцкене не составляют общей долевой собственности с помещениями истца. Поэтому прошу предъявленный к ним иск отклонить как не основанный на законе.


* * *


Решением народного суда иск был удовлетворен. Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда Литовской ССР, рассмотрев дело по кассационным жалобам ответчиков, решение суда отменила и дело направила на новое рассмотрение.

При повторном рассмотрении дела в иске было отказано.

Это решение Верховный Суд Литовской ССР оставил без изменения.


Об изъятии самовольно построенного дома


Речь адвоката, кандидата юридических наук М. С. Липецкера по делу С. И. Зубова


(Московская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


По договору купли-продажи ст 14 апреля 1969 г., удостоверенному сельским Советом народных депутатов, С. И. Зубов приобрел у В. И. Кудрявцева жилой дом, расположенный в сельской местности в одном из районов Московской области.

В 1973—1975 гг. Зубов разобрал дом, купленный у Кудрявцева, и на его месте построил новый дом, использовав при этом часть строительных материалов, оставшихся от старого дома.

23 апреля 1976 г. райисполком вынес решение об изъятии у Зубова построенного им дома в фонд местного Совета народных депутатов. Оно было мотивировано тем, что Зубов незаконно купил старый дом у Кудрявцева и самовольно построил вместо него новый дом большего размера.

Во исполнение указанного решения райисполком предъявил к Зубову иск о безвозмездном изъятии построенного им дома на основании ст. 109 ГК РСФСР.


Уважаемые товарищи судьи!

Вряд ли есть необходимость подробно останавливаться на том, какое важное значение имеет борьба с самовольным строительством. Общеизвестно, что самовольное строительство затрудняет осуществление реконструкции городов и сел, нарушает их планировку, ухудшает их внешний вид и благоустройство. В результате самовольного строительства происходит внеплановое перераспределение земли.

Именно поэтому у нас запрещено всякое самовольное строительство, с ним ведется решительная борьба. В частности, действующее законодательство не только предусматривает уголовную ответственность за самовольное строительство, но и допускает принудительный снос или безвозмездное изъятие в собственность государства самовольно возведенных строений.

Установленные меры борьбы с самовольным строительством помогут искоренить такие правонарушения. Но, к сожалению, иногда требования об изъятии домов как построенных самовольно предъявляются тогда, когда застройщик не мог свое временно оформить разрешение на строительство не по своей вине, а по вине местных органов власти, либо когда дом в целом был построен правильно, на законном основании, но застройщиком были допущены кое-какие мелкие, легко устранимые нарушения и т. п.

Дело Зубова, которое вы сегодня рассматриваете, представляет собой пример этого. Райисполком поставил вопрос об изъятии дома Зубова без всяких оснований, только по клеветническому доносу одной из его соседок — гр-ки Сурковой.

Требование райисполкома об изъятии принадлежащего Зубову дома мотивировано тем, что Зубов:

1) купил у Кудрявцева старый дом без разрешения райисполкома;

2) купил его не для того, чтобы жить, а для того, чтобы снести его и построить на том же месте новый дом;

3) построил новый дом самовольно, без надлежащего разрешения;

4) увеличил габариты нового дома по сравнению с габаритами старого дома, купленного у Кудрявцева, почти вдвое и, кроме того, построил мансарду площадью около 40 кв. метров, которой не было в старом доме.

В ходе судебного разбирательства ни один из приведенных пунктов не подтвердился.

В частности, довод о том, что Зубов купил старый дом у Кудрявцева якобы без разрешения райисполкома опровергнут представленной Зубовым нотариально заверенной копией решения райисполкома от 11 апреля 1969 г., согласно которому Кудрявцеву разрешено продать Зубову свой дом.

Не соответствует действительности и утверждение о том, что договор купли-продажи старого дома от 14 апреля 1969 г. был заключен Зубовым фиктивно, с целью прикрыть незаконное приобретение земельного участка для строительства.

В основе этого утверждения лежит предположение, что Зубов с самого начала, т. е. еще тогда, когда покупал старый дом у Кудрявцева, не собирался жить в нем, а имел намерение снести его и построить на том же месте новый дом. Но данное предположение ни на чем не основано. Оно не подкреплено никакими доводами и не подтверждено никакими доказательствами, а представляет собой беспочвенную догадку, которая не может иметь практического значения и не должна учитываться судом.

В действительности же Зубов, покупая старый дом у Кудрявцева, имел намерение жить в нем. Правда, он знал, что дом построен более 25 лет назад и нуждается в ремонте. И со временем он собирался произвести такой ремонт. Но у Зубова тогда еще не возникало мысли о сносе старого дома и постройке на его месте нового.

Однако когда Зубов через четыре с лишним года собрался отремонтировать старый дом, пригласил для этого рабочих и приступил к ремонтным работам, дом неожиданно начал заваливаться. Его пришлось разобрать. При этом выяснилось, что большая часть стен сгнила, изъедена жучком и превратилась в труху. В таком же состоянии находились и многие другие деревянные конструкции. В результате оказалось, что вновь собрать старый дом невозможно. Поэтому Зубову пришлось приступить к постройке нового дома.

Изложенное подтверждено многочисленными свидетелями, в том числе рабочими Луневым и Ошаниным, которых Зубов нанял сначала для ремонта старого дома, а затем для постройки нового, соседом Позументировым, с которым Зубов постоянно советовался по всем делам, связанным с домом, и др. Все свидетели являются посторонними для Зубова людьми и не заинтересованы в исходе дела. Их показания не опровергнуты и не опорочены.

О том, что Зубов купил у Кудрявцева старый дом для проживания, а не для сноса, свидетельствует и то, что после покупки Зубов прожил в нем свыше четырех лет — с апреля 1969 года по июнь 1973 года. Если бы Зубов купил дом для того, чтобы снести его и построить на том же месте другой дом, то он, несомненно, приступил бы к этому не через четыре года, а значительно раньше.

Не менее важно и то, что из приобщенного к делу списка строительных материалов, приобретенных Зубовым, видно, что до лета 1973 года, т. е. до тех пор, пока старый дом не развалился, Зубов купил только несколько кубометров леса и незначительное количество кирпича-половняка, нужных для ремонта дома, а в основном материалы для строительства нового дома были заготовлены им в конце 1973 года и в 19/4 году. Это также свидетельствует о том, что намерение построить новый дом возникло у Зубова лишь после того, как выяснилось, что старый дом невозможно восстановить.

Все сказанное исключает возможность признания фиктивным договора на покупку старого дома, заключенного 14 апреля 1969 г. между Кудрявцевым и Зубовым. Согласно ст. 53 ГК РСФСР сделка может быть признана притворной (т. е. фиктивной) только в случае, если она совершена с целью прикрыть другую сделку, которая в действительности имелась в виду. Значит, для признания сделки притворной, необходимо установить, что лицо, ее совершившее, сознательно преследовало цель добиться результатов, вытекающих из прикрываемой сделки, т. е. действовало умышленно.

В данном же случае в действиях Зубова не было никакого умысла.

В п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 19 марта 1975 года «О некоторых вопросах, возникающих в практике судов при применении ст. 109 ГК РСФСР о безвозмездном изъятии самовольно построенного дома» указано, что поскольку безвозмездное изъятие дома на основании ст. 109 ГК РСФСР есть карательная статья за правонарушение, постольку эта мера может быть применена «лишь при доказанности вины лица, осуществившего самовольное строительство». Следовательно, если Зубову нельзя вменить в вину то, что он на месте старого дома, купленного у Кудрявцева, построил новый дом, то это не может служить основанием для безвозмездного изъятия у него дома на основании ст. 109 ГК РСФСР.

В обоснование своего иска об изъятии дома Зубова райисполком сослался также на то, что он был возведен Зубовым самовольно, без разрешения местных органов власти.

Но в процессе рассмотрения дела в суде выяснилось, что 21 мая 1974 г. исполком сельского Совета народных депутатов вынес решение, в котором было записано, что в связи с тем, что старый дом Зубова пришел в ветхость и стал непригоден для жилья, ему разрешается перестроить его в прежних габаритах; вопрос же об устройстве мансарды согласовать с районным архитектором.

Следовательно, разрешение на постройку нового дома у Зубова было.

Правда, в судебном заседании представители райисполкома пытались опорочить это решение исполкома сельского Совета народных депутатов на том основании, что оно якобы не имеет силы. При этом они указали, что исполком сельского Совета народных депутатов неправомочен выносить такое решение, ибо право санкционировать новое строительство принадлежит только райисполкому, что решение исполкома сельского Совета народных депутатов от 21 мая 1974 г. вынесено уже после того, как Зубов разобрал старый дом и приступил к постройке нового, и что упомянутое ранее решение в настоящее время отменено решением райисполкома от 9 июля 1976 г. Однако все эти доводы совершенно необоснованны и не могут быть приняты во внимание.

Ссылка представителей райисполкома на то, что исполком сельского Совета народных депутатов не имел права давать разрешение на постройку дома и что оно могло быть дано только самим райисполкомом, не основано на законе. В статье 4 «Правил застройки сельских населенных пунктов РСФСР», утвержденных постановлением Совета Министров РСФСР от 6 мая 1970 г. № 28, записано, что все виды строительства и благоустройства в сельских населенных пунктах производятся с разрешения соответствующего исполкома сельского, поселкового и районного (в районных центрах) Совета народных депутатов. Следовательно, разрешение райисполкома необходимо только для строительства в районных центрах, а для сельских населенных пунктов достаточно разрешения исполкома сельского Совета народных депутатов.

Решение исполкома сельского Совета народных депутатов от 21 мая 1974 г. не может быть опорочено и по тому мотиву, что оно было вынесено уже после того, как Зубов начал строить новый дом. Объяснениями бывшего председателя сельского Совета народных депутатов Алехиной установлено, что Зубов обратился в сельский Совет за разрешением на перестройку дома еще летом 1973 года, сразу после того как его старый дом развалился и возникла необходимость в строительстве нового, т. е. своевременно. Но в тот момент Алехина была занята и не могла оформить письменное разрешение. Поэтому она предложила Зубову приступить к строительству на основании ее устного разрешения с тем, что соответствующее письменное решение будет вынесено позже. Следовательно, если и имела место какая-то задержка в оформлении разрешения на строительство, то не по вине Зубова, а по вине соответствующего должностного лица, за действия которого Зубов не может нести ответственности.

Кроме того, нужно иметь в виду, что выдача надлежаще уполномоченным органом разрешения на строительство, хотя бы и задним числом, исключает возможность признания его самовольным.

Не может иметь значения для дела и то, что разрешение на постройку нового дома, выданное Зубову исполкомом сельского Совета народных депутатов 21 мая 1974 г., было отменено решением райисполкома от 9 июля 1976 г.

Разрешение было отменено через два года после того, как Зубов закончил постройку дома, и даже после того, как райисполком возбудил в суде дело об изъятии этого дома. Когда Зубов строил дом, он не знал и не мог предполагать, что имеющееся у него разрешение на строительство будет отменено. Следовательно, это также не может быть поставлено ему в вину.

Из изложенного можно сделать вывод, что попытки представителей райисполкома опорочить выданное Зубову разрешение на строительство нового дома являются несостоятельными.

Зубов построил дом не самовольно, а с разрешения управомоченного на это местного органа власти.

В заключение я хочу остановиться на утверждении представителя райисполкома о том, что Зубов якобы почти вдвое увеличил габариты нового дома по сравнению с размерами старого дома, купленного у Кудрявцева, и, кроме того, оборудовал в новом доме жилую мансарду, которой не было в старом доме.

И это утверждение беспочвенно.

Райисполком пытался уверить суд в том, что площадь старого дома составляла всего 38 кв. метров, а Зубов построил дом площадью 68 кв. метров.

То, что в новом доме Зубова имеется 68 кв. м полезной площади, не вызывает никаких сомнений. Это указано в материалах Бюро технической инвентаризации и подтверждено строительно-технической экспертизой.

Что же касается размера старого дома, то официальных данных, подтверждающих, что в старом доме было всего 38 кв. м, нет. В то время (до 1969 года) техническая инвентаризация домовладений в сельских местностях не проводилась, планы домов не составлялись, обмеры не производились.

Исполком взял сведения о размерах старого дома из договора купли-продажи от 14 апреля 1969 г., заключенного между Кудрявцевым и Зубовым. В п. 2 этого договора сказано, что Кудрявцев продал Зубову дом жилой площадью 38 кв. м. Но размеры старого дома, указанные в договоре купли-продажи, нельзя сравнивать с 68 кв. метрами площади нового дома, зафиксированными в современных инвентаризационных документах. 68 кв. м — это полезная площадь, в состав которой входит не только площадь жилых комнат, но и подсобные помещения (кухня, коридоры, сени и пр.), а 38 кв. м жилой площади, указанные в договоре купли-продажи, представляют собой только чистую площадь жилых комнат, без подсобных помещений. Полезная и жилая площадь — несопоставимые величины.

Никаких сопоставимых данных о размерах старого и нового дома райисполком суду не представил. Следовательно, он не доказал, что Зубов незаконно превысил габариты нового дома по сравнению с габаритами старого дома.

Зубов же представил достаточно убедительные доказательства, что он не превысил габариты.

В частности, допрошенные в качестве свидетелей соседи Зубова Позументиров и Васильева показали, что новый дом, построенный Зубовым, значительно выше и выглядит солиднее, чем старый дом Кудрявцева, но он поставлен на том же месте, что и старый. То же подтверждено и в письменном заявлении в райисполком учительницы Пелагеи Васильевны Кудрявцевой — дочери покойного продавца старого дома, все детство и юность которой прошли в этом доме.

Свидетели Лунев и Ошанин, строившие для Зубова новый дом, показали, что они клали фундамент дома не в заново вырытых траншеях, а поверх старого фундамента, на котором стоял дом Кудрявцева. Эти показания подтвердила и строительно-техническая экспертиза. Эксперты сообщили, что они в нескольких местах вскрыли фундамент нового дома и повсюду под слоем нового кирпича обнаружили старую кладку. А если новый дом поставлен на старом фундаменте, то размеры дома не могли увеличиться.

Кроме того, эксперты обратили внимание на то, что при строительстве нового дома использовались некоторые менее поврежденные бревна, слеги и другие строительные материалы, оставшиеся от старого дома. Все они подошли для нового дома; их не пришлось наращивать. Это также доказывает, что длина и ширина нового дома не превышали длину и ширину старого и что, следовательно, габариты нового дома не увеличены.

Что же касается ссылки райисполкома на то, что Зубов самовольно оборудовал в новом доме жилую мансарду площадью около 40 кв. м., то необходимо пояснить следующее: первоначально Зубов действительно построил такую мансарду. Но в решении исполкома сельского Совета народных депутатов от 21 мая 1974 г., которым Зубову было разрешено построить новый дом, имелась оговорка, что вопрос об устройстве мансарды должен быть согласован с районным архитектором. А когда Зубов обратился к районному архитектору — это было в феврале 1976 года, последний отказался санкционировать устройство мансарды. Тогда Зубов демонтировал ее разобрал внутренние перегородки, снял полы и потолки, забил окна и т. п. Сейчас — это обыкновенный чердак.

То, что мансарда уничтожена, не оспаривают и представители райисполкома. Но они считают, что, поскольку Зубов раньше построил мансарду, не получив на это разрешения, он совершил правонарушение, за которое должен быть наказан безвозмездным изъятием его дома.

С такой постановкой вопроса нельзя согласиться. В п. 6 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 25 февраля 1977 г. «О применении законодательства при рассмотрении судами дел об изъятии домов, построенных гражданами с нарушением действующих правил» разъяснено, что «если допущенное существенное отступление от проекта либо грубое нарушение строительных норм и правил технически устранимы и ответчик дал согласие привести строение в соответствие с утвержденным проектом, суд вправе отложить разбирательство дела и предоставить ответчику срок для приведения строения в надлежащее состояние. При устранении допущенных нарушении иск об изъятии строения удовлетворению не подлежит...»

Следовательно, согласно этому разъяснению изъятие дома на основании ст. 109 ГК РСФСР не может иметь места даже тогда, когда собственник дома устранил допущенные нарушения уже после предъявления к нему иска. Тем более недопустимо изъятие дома, если собственник добровольно устранил эти нарушения еще до возбуждения дела в суде.

Таким образом, вина Зубова в самовольном строительстве не установлена. Все его действия, связанные с покупкой, старого дома у Кудрявцева, сносом этого дома и постройкой нового, совершены с ведома и разрешения местных органов власти. Это полностью исключает возможность удовлетворения иска райисполкома.

При рассмотрении настоящего дела необходимо учесть, что Зубов — честный советский труженик. Он проработал свыше сорока лет в промышленности, занимал ответственные посты, за отличную работу неоднократно награждался орденами, медалями и почетными званиями. Никаких порочащих его поступков он никогда не совершал, ни к какой ответственности не привлекался. Сейчас он достиг преклонного возраста и ушел на заслуженный отдых. За долгие годы трудовой жизни Зубов не нажил никакого имущества, кроме дома, который является предметом спора. Лишать его сейчас, на склоне лет, этого единственного достояния было бы несправедливо.

Поэтому я прошу отказать в иске райисполкому.


* * *


Решением народного суда в иске райисполкома к С. И. Зубову о безвозмездном изъятии дома было отказано.

Определением Судебной коллегии по гражданским делам Московского областного суда кассационный протест прокурора района и кассационная жалоба райисполкома были оставлены без удовлетворения.


О праве собственности на автомобиль


Речь адвоката Л. Е. Раппопорта по делу А. И. Кузенковой


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Жена гр-на Кузенкова — А. И. Кузенкова (к моменту рассмотрения дела их брак был расторгнут), ссылаясь на то, что ее муж гр-н Кузенков продал автомобиль «Волга» без ее согласия, вопреки ее воле, предъявила в народном суде иск к Кузенкову и Вамадзе о признании сделки купли-продажи автомобиля недействительной.

Обстоятельства дела подробно излагаются в речи адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

Одним из основных принципов советского законодательства о браке и семье является равенство прав супругов. Оно подчеркивается в ст. ст. 4, 19 и 20 Кодекса о браке и семье РСФСР. В статье 20 указано, что супруги имеют равные права владения, пользования и распоряжения совместно нажитым имуществом.

Возникает, однако, вопрос, означает ли это, что сделка, совершенная одним из супругов, во всех случаях должна признаваться недействительной, если не было согласия другого супруга.

Мнения ученых по этому вопросу совпадают. Так, В. Ф. Маслов («Вопросы общей собственности в судебной практике»), А. А. Ярошенко («Личная собственность в гражданском праве») подчеркивают, что в тех случаях, когда один из супругов совершил действия вопреки желанию и воле Другого супруга, такая сделка должна быть признана недействительной.

Судебная практика придерживается такой же точки зрения. Соответствующее определение опубликовано в Бюллетене Верховного Суда РСФСР № 9 за 1966 год. Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда РСФСР пришла к выводу, что продажа коровы, совершенная одним из супругов в период нахождения другого супруга в больнице, должна быть признана недействительной.

В постановлении Президиума Верховного Суда РСФСР по конкретному делу также подчеркивается, что неправомерные действия одного супруга, ущемляющие имущественные права другого, недействительны (Бюллетень Верховного Суда РСФСР, 1970, № 7, с. 10).

Товарищи судьи! При разрешении настоящего дела следует ответить на вопрос: доказано ли, что Кузенков распорядился автомашиной «Волга» помимо воли теперь уже бывшей жены? В ходе судебного разбирательства утверждалось, что этот иск был предъявлен только для того, чтобы признать сделку недействительной, что на самом деле семья сохранилась, а иск является искусственным и нет оснований считать, что Кузенков оформил куплю-продажу этой автомашины помимо воли своей жены.

Я должен сказать, что такого рода утверждения опровергаются рядом доказательств. Свидетель Лихачева, работающая вместе с Кузенковой, показала, что Кузенкова жаловалась ей на то, что муж не хочет привезти ребенка с дачи, так как якобы сбил женщину, и дорожно-транспортное происшествие рассматривается в ГАИ (в это время совершалась оспариваемая сделка). Свидетель Малькова говорила о том, что у Кузенковой в семье ненормальные взаимоотношения, что муж ушел из дома, Кузенкова жаловалась на него, плакала. Аналогичные показания дал и свидетель Мрыль, который специально пришел из больницы, чтобы выполнить свой гражданский долг.

Можно искать какие-то противоречия в показаниях свидетелей, сказать, что Мрыль, например, не называет точных дат, но эта-то неточность в первую очередь и свидетельствует о правдивости, потому что если спустя шесть-восемь месяцев свидетель дает показания, точно называя даты, то именно это дает основание усомниться в правдивости показаний такого свидетеля.

Но, товарищи судьи, есть одно доказательство, которое не вправе оспорить никто. В ст. 55 ГПК РСФСР указано, что факты, установленные вступившим в законную силу решением суда по одному гражданскому делу, не доказываются вновь при разбирательстве других гражданских дел, в которых участвуют те же лица.

Состоялось решение районного народного суда о расторжении брака от 27 сентября с. г., где написано, что семья Кузенковых фактически распалась, сохранение семьи не создает нормальных условий для дальнейшей жизни и воспитания детей. Это установлено вступившим в законную силу судебным решением.

Кроме того, я считаю, что ответчика Вамадзе нельзя считать добросовестным приобретателем.

Что такое добросовестный приобретатель? Это то лицо, которое не знало и не должно было знать, что оно приобретает имущество от лица, не правомочного совершать эти действия.

Так, А. А. Ярошенко (в книге «Личная собственность в гражданском праве») указывает, что под понятием «не должен был знать» имеются в виду случаи, когда участник гражданского оборота, приобретая вещь у ненадлежащего отчуждателя, не был осведомлен об отсутствии у него права на реализацию имущества, однако по обстоятельствам дела мог и обязан был знать это».

Представляется правильной точка зрения Г. Н. Амфитеатрова, полагающего, что слова «не должен был знать» выражают требование об отсутствии в действиях приобретателя не только грубой, но и простой неосторожности.

Товарищи судьи! Можно ли серьезно говорить о том, что ответчик Вамадзе не знал, а вернее, даже не мог предположить, что моя доверительница Кузенкова не осведомлена о тех действиях, которые совершает ее супруг.

Я думаю, что нет серьезных оснований верить ответчику хотя бы потому, что все переговоры о купле-продаже автомобиля, как установлено в судебном заседании, велись вне дома ответчика Кузенкова.

Между тем ответчик Вамадзе знал (это он признал в суде), что Кузенков женат. Ответчик Вамадзе знал адрес Кузенкова и телефон, однако ни разу в присутствии моей доверительницы в квартире Кузенковых не был...

Товарищи судьи, в соответствии со ст. 34 ГПК РСФСР истец имеет право, в частности, изменить основание иска. Представляется, что истец вправе указать и дополнительные основания иска.

При рассмотрении этого дела были установлены также обманные действия ответчика Вамадзе при совершении сделки по купле-продаже автомобиля.

Как пояснил в судебном заседании ответчик Кузенков, автомобиль имел ряд улучшений, был оснащен многими дорогостоящими предметами. Так, он имел внутренние замки зарубежного производства и противоугонное устройство, дополнительные противотуманные фары, магнитофон, коврики и т. п.

Моя доверительница и Кузенков утверждали, что всего улучшений и дополнительных предметов было на сумму около 1000 руб.

Ответчик Вамадзе не отрицал, что были дополнительные предметы и улучшения, но на сумму не свыше 150 руб. Понятно, что их Кузенков не мог подарить Вамадзе в благодарность за приобретение автомобиля.

Представитель комиссионного магазина пояснил, что в соответствии с правилами комиссионной торговли автомобилями через комиссионный магазин нельзя оформлять ни продажу дополнительных предметов, которыми оснащен автомобиль, ни улучшения. Поэтому между Кузенковым и Вамадзе состоялось дополнительное соглашение о их купле-продаже.

Однако Вамадзе обманул Кузенкова и со своим приятелем вместо обусловленной суммы вручил ему «куклу», где было только около 100 руб.

Одним из серьезных доказательств совершения Вамадзе обманных действий являются установленные в суде фактические данные о том, что Вамадзе после оформления им купли автомобиля в комиссионном магазине, увидев брата Кузенкова, у которого был портфель с «куклой», и поняв, что обман раскрыт, пытался скрыться на приобретенном автомобиле, проскочив три светофора с красным сигналом, а затем бросил автомобиль и убежал.

Товарищи судьи! Вы не могли не обратить внимания на то, что Вамадзе не мог объяснить этих своих действий. Он говорил, что, увидев брата Кузенкова, испугался, но непонятно чего. Это подтверждает правдивость утверждений Кузенкова и его брата о том, что Вамадзе испугался, так как его обман был разоблачен.

Статья 58 ГК РСФСР, указывая основания для признания сделки недействительной, в частности при совершении сделки под влиянием обмана, не ограничивает возможность признания такой сделки недействительной случаями, когда обманувший был привлечен к уголовной ответственности за это. Оценивая при рассмотрении гражданских дел утверждения и действия сторон, нельзя абстрагироваться и от данных об их личности.

Как выяснилось в судебном заседании, ответчик Вамадзе почти не работал, а когда работал, то заработок его не превышал 95 руб. в месяц.

Вместе с тем Вамадзе, приехав в Москву, намеревался купить только «Волгу». Другая машина его не устраивала. Последние шесть месяцев Вамадзе снова не работал, заявив, что не мог работать из-за этого дела, хотя и был занят по данному делу только два дня во время судебных заседаний...

Поскольку сделка по отчуждению автомобиля «Волга», являвшегося общим совместно нажитым имуществом Кузенковых, была совершена ответчиком Кузенковым без согласия его жены — моей доверительницы, вопреки ее воле и при заключении сделки между ответчиками со стороны покупателя имели место обманные действия, прошу совершенную сделку признать недействительной в соответствии со ст. ст. 48, 58 Граж- данского кодекса РСФСР.

Я убежден, что такое решение будет соответствовать требованиям закона.


* * *


Решением народного суда иск А. И. Кузенковой был удовлетворен, договор купли-продажи автомашины «Волга» был признан недействительным.

Решение вступило в законную силу.


IV. ЖИЛИЩНЫЕ ДЕЛА


Дело о вселении


Объяснения адвоката, заслуженного юриста РСФСР И. И. Склярского по делу Косенко


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Т. Б. Косенко предъявила иск к А. Г. Косенко, А. С. Косенко, А. А. Косенко и В. Г. Луповой о вселении.

А. Г. Косенко, А. С. Косенко, А. А. Косенко и В. Г. Лу- пова предъявили встречный иск к Т. Б. Косенко о признании ее утратившей право на площадь.

Дело рассматривалось народным судом. Основной иск был удовлетворен, во встречном отказано. А. Г. Косенко, А. С. Косенко, А. А. Косенко и В. Г. Лупова обжаловали решение.

Обстоятельства дела изложены в приводимых объяснениях адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

Вполне благополучная супружеская пара моих доверителей Косенко недавно отметила свой серебряный юбилей. Около 25 лет прожили они в мире, дружбе, почете в труде и в быту. Взаимоотношения между ними, с родными, товарищами по работе, их отношение к труду являются примером должного выполнения норм социалистической морали.

Жили они в двухкомнатной квартире и растили двух сыновей— Сергея и Андрея. Но, к сожалению, один их сын, Сергей, пристрастился к алкоголю. Дважды он был судим и отбывал наказание за хулиганство.

По возвращении Сергея из исправительно-трудовой колонии они приняли Сергея в семью, устроили на работу, обменяли свою двухкомнатную квартиру и комнату матери Анны Сергеевны — В. Г. Луповой на трехкомнатную квартиру с тем, чтобы сыновья в их отсутствие были под присмотром.

В начале 1974 года Сергей заявил родителям, что встретил и полюбил девушку и намерен на ней жениться. Естественно, родители поинтересовались, кто эта девушка и известна ли ей его биография. Он сообщил им, что летом она заканчивает институт, а в марте будет распределение, пока проживает в общежитии, а до поступления в институт проживала с матерью на Северном Кавказе. Вскоре он привел Таню в дом, родители напомнили ей о всех грехах Сергея. Она сказала, что ей все известно и с ней Сергей начнет иную жизнь. Таким образом, была сделана заявка на ее поселение к ним в квартиру.

Не мне вам, товарищи судьи, рассказывать о состоянии родителей в этой ситуации. С одной стороны, они наслышаны и начитаны (об этом пишут газеты) о поветрии вступать в браки, чтобы осесть в Москве. С другой стороны, не так легко отказать сыну, тем более если он встретил действительно достойную подругу.

15 марта 1974 г. брак Тани и Сергея был зарегистрирован, и после этого Таня получила назначение в Москву. В конце апреля ее прописали на ныне спорную жилую площадь.

Через некоторое время втайне от моих доверителей и с ведома и согласия Тани Сергей покидает трудовой коллектив, в который его определили родители, и устраивается на работу в ресторан. Мои доверители понимали, что Сергею эта работа не подходит, но возражения родителей только обострили отношения — Сергей остался на работе в ресторане. Внешне Таня соблюдала нейтралитет, но фактически была на стороне Сергея.

Развязка не заставила себя долго ждать. 16 июля 1974 г., через 4 месяца после свадьбы и менее чем через три месяца после прописки Тани, Сергей избил в ресторане одного из обслуживаемых им посетителей. 8 августа его снова осудили по ч. 2 ст. 206 УК РСФСР к четырем годам лишения свободы. После этого Таня стала говорить о том, что в этой ситуации ей в Москве делать нечего, ибо Сергея по отбытии наказания здесь не пропишут, и поэтому она будет просить министерство о перераспределении. В середине августа в отсутствие всех членов семьи Косенко Таня унесла все свои вещи, а также подарки, полученные в день свадьбы.

В конце августа она посетила моих доверителей, сообщила, что получила назначение на работу и уезжает из Москвы, но не сказала, куда именно; ранее она называла Калининград или Орел. Таня просила сообщить Сергею, чтобы письма он направлял ей по адресу ее матери, ибо не исключено, что она останется работать там. Таня попросила расчетную книжку по оплате за квартиру и коммунальные услуги с тем, чтобы отметиться в домовой книге.

Через несколько дней опять же в отсутствие всех членов семьи Косенко она оставила расчетную книжку в квартире Мои доверители были уверены, что Таня отметилась и выбыла из Москвы, ждали от нее вестей. Но известий не поступало около полугода. В конце января 1975 года она неожиданно появилась и без каких-либо объяснений попросила приютить ее на короткое время. Вне всякого сомнения, что, если бы Таня поддерживала связь с родными мужа или хотя бы объяснила им причины своего молчания, ей не было бы отказано в просьбе. Но таинственное исчезновение и появление насторожили семью Косенко, они честно сказали ей о причинах отказа. Покидая их, Таня загадочно заявила им, что они «встретятся в другом месте».

Прошло еще два месяца, и в конце марта они получили повестку о вызове в суд. На приеме у судьи им была вручена копии искового заявлении Тани о вселении и разделе жилой площади (требование о разделе жилой площади было зачеркнуто). Оказалось, что в домовой книге она не отметилась.

Мои доверители начали выяснять, где же она находилась все это время, и получили официальную справку управления руководящих кадров и учебных заведений министерства о том, что Самаровой (добрачная фамилия Тани) в сентябре 1974 года было выдано направление на работу в Пензу, но к месту работы она не прибыла (см. л. д. 19).

Косенко и Лупова (бабушка Сергея) представили суду объяснения по иску и заявили встречный иск о признании Тани утратившей право на площадь по основаниям ст. 329 Гражданского кодекса РСФСР ввиду выезда Тани на постоянное жительство в другое место.

В судебном заседании 25 марта 1975 г. Таня заявила, что работает в Москве, в лаборатории того же министерства. На запрос суда министерство сообщило, что направления в лабораторию ей не выдавали (л. д. 26).

Таковы фактические обстоятельства, которые, за исключением деталей, не оспариваются сторонами.

Народный суд удовлетворил иск Тани, а во встречном иске моим доверителям отказал.

В мотивировочной части решения суд анализирует обстоятельства с позиций ст. 306 Гражданского кодекса РСФСР, указывая, в частности, что после осуждения Сергея отношения Тани с его семьей испортились и поэтому она временно вынуждена была покинуть спорную площадь, снимать комнату в поднаем; в ноябре Косенко сменили замки и она не могла попасть в квартиру; с октября работает в Москве; свидетели Кирина и Петрусова пояснили суду, что приходили вместе с Таней в квартиру родных ее мужа, но они возражали против проживания Тани; Таня обратилась с заявлением в жилищно-эксплуатационную контору с просьбой не выписывать ее, так как она не проживает временно, поскольку ей чинят препятствия. Наконец, суд указал в решении, что она отсутствовала менее шести месяцев и по уважительной причине.

Я сознательно не упустил ни одного из доводов решения, чтобы вы, товарищи судьи, убедились, что обжалуемое решение постановлено вопреки требованиям ст. 197 ГПК РСФСР и постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 26 сентября 1973 г. № 9 «О судебном решении». В нем не содержится анализа возражений и встречного иска моих доверителей.

Между тем в силу ст. 329 Гражданского кодекса РСФСР и п. 4 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 25 марта 1964 г. «О судебной практике по гражданским жилищным делам» для признания лица утратившим право на жилую площадь при его постоянном выезде не требуется 6-месячного срока; оно утрачивает право со дня выезда с этой площади. В судебном заседании Таня показала:

«После окончания института я решила взять направление в Пензу и уехать...» (л. д. 37). «Когда забирала вещи, то родителей мужа дома не было, я открывала дверь своим ключом» (л. д. 38). «Все письма на мое имя, когда я была у мамы, пересылали на адрес матери. Я думала остаться там и найти себе работу. Я брала у родителей Сергея расчетную книжку по оплате квартплаты, чтобы выписаться» (л. д. 38 об.).

Таким образом, налицо добровольное и постоянное оставление жилой площади.

В упомянутом мною дополнительном ответе министерства (л. д. 26) указано, что в августе 1974 года ей была предложена работа в одном из производственных объединений в Москве, но она отказалась от этого места и настояла на направлении ее на работу вне Москвы.

Выводы суда даже в плане их обоснования с позиций ст. 306 Гражданского кодекса РСФСР не соответствуют обстоятельствам, установленным по делу, а поэтому в силу п. 3 ст. 306 ГПК РСФСР вынесенное решение подлежит отмене.

Как я уже говорил, суд начинает мотивировку решения с того, что после осуждения Сергея отношения моих доверителей с Таней обострились. Трудно понять, как такой вывод суда согласуется с заявлением Тани в судебном заседании о том, что после осуждения мужа отношения были неплохие (л. д. 37 об.).

Мои доверители утверждали и утверждают, что между осуждением Сергея и оставлением Таней их жилой площади прошли считанные дни, она выбыла в августе.

Желая сократить срок своего отсутствия — менее чем шесть месяцев, Таня утверждает, что до 15 сентября 1974 г. жила на ул. Алабяна (л. д. 38).

Суд, не уточняя в решении даты, утверждает, что она не проживала на спорной площади с сентября. Но сама же Таня в судебном заседании показала:

«С августа по январь 1975 года я не могла попасть в квартиру...» (л. д. 38 об.).

Таким образом, и это утверждение опровергается объяснением истицы.

Далее, в решении указано, что в ноябре 1974 года Косенко сменили замки. Да, один из двух замков они действительно сменили, но не в ноябре, а в декабре. Его сменили потому, что он испортился. О Тане они не думали, полагая, что ключи опа им вернула (об этом они написали в своих объяснениях по иску на л. д. 9). Если верить Тане, что ключи остались у нее, то почему опа ими не воспользовалась в августе, сентябре, октябре, ноябре. Косенко не предвидели, что этот вопрос возникнет в суде и объяснили, что замок испортился, они пригласили слесаря, чтобы исправить его, но слесарь заявил, что исправить его невозможно, и тогда они купили новый. Если суд усомнился в правдивости их объяснений, можно было вызвать слесаря, он работает в ЖЭК. Наконец, если Таня была лишена возможности попасть в квартиру, она могла обратиться за содействием в тот же ЖЭК, в милицию, в суд. Но она не сделала этого.

В решении указано, что истица с октября 1974 года работает в Москве. Действительно, такая справка имеется в деле (л. д. 25). Но в соответствии с п. 26 Положения о персональном распределении молодых специалистов, оканчивающих высшие и средние специальные учебные заведения СССР, специалист с высшим и средним специальным образованием обязан работать после окончания обучения в том месте, куда его направила комиссия по персональному распределению или министерство, не менее трех лет.

Руководителям предприятий и учреждений запрещено принимать на работу молодых специалистов, не проработавших трех лет после окончания учебного заведения, без путевки о направлении на работу в данное предприятие (учреждение) или документов о предоставлении возможности самостоятельно устраиваться на работу.

Вместо того чтобы частным определением, о вынесении которого мы просили суд, реагировать на бесконтрольность использования молодых специалистов министерством, выдавшим Тане направление, а также на незаконный прием ее на работу в лабораторию, суд ограничился записью в решении, что она работает.

Далее в решении указано, что свидетели Кирина и Петрусова пояснили суду, что, «когда они вместе с Косенко Т. А. в декабре-январе приходили в квартиру ее мужа, родители возражали против проживания Косенко Т. А.».

Факт появления Тани Косенко в конце января 1975 года в квартире моих доверителей, а равно их возражения против ее поселения ими не оспаривались. Однако Таня Косенко приходила одна, и никаких свидетелей с пей не было.

Ни Кирина, ни Петрусова не показывают, что приходили с Таней в квартиру родителей мужа.

Свидетель Кирина показала:

«В январе 1975 года мы Таню ждали около часа. Когда она стала выходить, то приоткрылась дверь и раздался голос Анны Сергеевны. Она кричала, чтобы Таня оставила их площадь» (л. д. 41).

Свидетель же Петрусова пояснила суду:

«В январе 1975 года я и Таня были у Косенко, я стояла у двери. Татьяну в квартиру не пустили и на нее кричали, чтобы она убиралась с их площади» (л. д. 41).

Совершенно очевидно, что свидетели дали суду неправдивые показания, но суд заключает мотивировочную часть решения тем, что истица не проживала на спорной площади менее шести месяцев.

Если верить заявлениям истицы о времени и причинах ее выбытия со спорной площади, то самое позднее время, которое она называет, это 15 сентября.

Причины выбытия также объясняются по-разному. В исковом заявлении она пишет:

«После ареста и осуждения моего мужа его отец, А. Г. Косенко, стал препятствовать проживанию на его жилплощади, поэтому я вынуждена была уйти на квартиру» (л. д. 3).

Когда мы напомнили ей, что А. Г. Косенко не было в Москве к моменту осуждения сына (ее мужа), что она и мать, приезжавшая к ней в гости, провожали его и предложили ему угощение на дорогу, истица вынуждена была признать в судебном заседании:

«После осуждения мужа отношения были неплохие...» (л. д. 37 об.).

Поняв противоречивость своих объяснений, истица в порядке ст. 184 ГПК РСФСР дополняет свои объяснения:

«Я ушла жить на квартиру по просьбе родителей мужа» (л. д. 41 об.).

Можно ли считать «просьбу» препятствием к проживанию; как при «неплохих отношениях» они препятствовали ей проживать с ними, истица не поясняет.

Однако она утверждает, что оставила спорную площадь 15 сентября 1974 г. и с этого времени, надо полагать, у нее возникло право на иск. А иск был предъявлен ею 18 марта 1975 г. (л.д. 1-4), или по истечении шести месяцев и трех дней. В действительности же она покинула спорную площадь на месяц раньше и, следовательно, ко времени предъявления иска прошло уже более семи месяцев.

Таким образом, с позиций ст. 306 Гражданского кодекса РСФСР истица утратила право на спорную площадь.

Я прошу вас отменить решение народного суда и направить дело на новое рассмотрение.


* * *


Определением Судебной коллегии по гражданским делам Московского городского суда решение народного суда было отменено и дело принято к производству Судебной коллегии по гражданским делам Московского городского суда в качестве суда первой инстанции.

Решением Судебной коллегии по гражданским делам Московского городского суда в иске Т. А. Косенко было отказано, а встречный иск был удовлетворен.

Определением Судебной коллегии по гражданским делам Верховного С уда РСФСР решение Судебной коллегии Московского городского суда оставлено без изменения, а жалоба Т. А. Косенко — без удовлетворения.


Расторжение договора найма жилого помещения


Объяснения адвоката Г.В. Любарской по делу А. П. Перадзе


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание


Прокурор Сочи предъявил иск к А. П. Перадзе о признании недействительным ордера на двухкомнатную квартиру в Сочи, о расторжении договора найма жилого помещения и о выселении из нее ответчика.

Обстоятельства дела излагаются в объяснениях адвоката.

Решением народного суда исковые требования были удовлетворены.

На это решение была подана кассационная жалоба в Краснодарский краевой суд.


Уважаемые товарищи члены краевого суда!

Позвольте мне прежде всего обратить ваше внимание на следующее, на мой взгляд, чрезвычайно важное обстоятельство — поспешность, с которой суд рассмотрел этот непростой жилищный спор.

Как видно из материалов дела, исковое заявление прокурора Сочи о признании недействительным ордера на двухкомнатную квартиру, о расторжении договора жилищного найма и о выселении Перадзе было принято судьей 18 ноября 1975 г. и дело назначено к рассмотрению по существу на 24 ноября 1975 г.

Таким образом, очевидно, что подготовки к разбирательству дела судьей не проводилось и определение в порядке ст. 142 ГПК РСФСР не выносилось. Ответчик на беседу с судьей не вызывался, объяснения от него не истребовались.

Это процессуальное упрощенчество, являющееся следствием нарушения судом постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 19 марта 1969 г. «О подготовке гражданских дел к судебному разбирательству», привело к тому, что в материалах дела отсутствуют важнейшие документы, необходимые для правильного рассмотрения дела по существу.

Суд неправильно определил круг лиц, заинтересованных в исходе дела: им не определено процессуальное положение исполкома Центрального районного Совета народных депутатов, в интересах которого прокурором предъявлен иск; не привлечено к участию в деле Дорожно-эксплуатационное управление (ДЭУ) № 137, на жилой площади которого Перадзе проживали до предоставления им ныне спорной квартиры.

Принимая к рассмотрению дело о признании ордера недействительным, о расторжении договора жилищного найма и о выселении нанимателя, суд должен был иметь в виду последствия удовлетворения такого иска, предусмотренные ст. 335 ГК РСФСР, а потому в порядке досудебной подготовки привлечь к участию в деле организацию, в доме которой проживали ответчики до получения ныне спорной квартиры.

И хотя в ходе судебного разбирательства было установлено, что до получения двухкомнатной квартиры Перадзе проживал на жилой площади ДЭУ № 137 в с. Н. Высокое Адлерского района Сочи в качестве нанимателя и никто из участников процесса не оспаривал законности получения ответчиком этой площади, суд выселил Перадзе А. П. и его мать без предоставления другого жилого помещения.

Очевидно, что решение суда в этой части противоречит ст. 335 ГК РСФСР. Отсутствие досудебной подготовки не могло не сказаться на полноте исследования судом материалов дела, тем более что в ходе судебного разбирательства он без какой-либо мотивировки отклонил ходатайство моего доверителя об истребовании необходимых для разрешения дела документов.

Между тем, кроме копии ордера на спорную жилую площадь, в деле нет других материалов, свидетельствующих о предоставлении райисполкомом Центрального района спорной квартиры Перадзе. В деле отсутствует даже копия решения райисполкома. О том, что такое решение состоялось, можно судить лишь по данным ордера. Об этом же свидетельствует и решение исполкома Сочинского городского Совета народных депутатов от 17 октября 1975 г. об отмене решения исполкома Центрального районного Совета народных депутатов от 5 октября 1971 г., на основании которого был выдан ордер. Перадзе же утверждал, что исполком Сочинского городского Совета народных депутатов дважды выносил решения, обязывающие исполком Центрального районного Совета народных депутатов предоставить ему квартиру. При этом ответчик ссылается и на то, что квартира была предоставлена ему по указанию исполкома Сочинского городского Совета народных депутатов и вне очереди, как нужному для Сочи специалисту. Об этом свидетельствует представленная Перадзе суду переписка Министерства строительства и эксплуатации автомобильных дорог РСФСР с Министерством автомобильного транспорта, исполкомом Сочинского городе кого Совета, Управления Азово-Черноморских автодорог с исполкомом Сочинского городского Совета народных депутатов, между этим управлением и Росавтостроем.

Однако суд уклонился от исследования представленных Перадзе документов, не дав им в решении никакой оценки и отказав в истребовании остальных.

Между тем с учетом особенностей настоящего дела выяснение всех обстоятельств предоставления Перадзе как нужному для Сочи специалисту спорной квартиры имело чрезвычайно важное значение.

Из имеющихся в деле, а также дополнительно представленных материалов в суд кассационной инстанции видно, что решения исполкома Сочинского городского Совета народных депутатов и исполкома Центрального районного Совета народных депутатов были вынесены по настоятельным просьбам нескольких министерств и ведомств, причем спорная квартира была выделена с обязательством возврата исполкому равноценной жилой площади в строящемся доме. Это обязательство остается в силе и сегодня, что мог бы подтвердить представитель ДЭУ № 137, если бы оно было привлечено к участию в деле.

Признав, что при выдаче ордера моему клиенту было допущено отступление от установленного порядка, поскольку решению райисполкома не предшествовало обсуждение этого вопроса представителями общественных организаций, суд не поставил даже вопроса, есть ли вина моего доверителя в этом нарушении. Между тем судебной практикой выработано твердое правило, что нарушение порядка предоставления квартиры исполкомом местного Совета народных депутатов, если наниматель не имеет к этому нарушению никакого отношения, не может служить основанием для выселения.

Уклонившись от исследования и обсуждения таких существенных фактических данных, суд нарушил п. 2 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 25 марта 1964 г. «О судебной практике по гражданским жилищным делам» об обязательном учете всех конкретных обстоятельств, связанных с предоставлением в пользование жилой площади.

Другим существенным процессуальным нарушением, допущенным судом, является рассмотрение дела без участия матери Перадзе, которая жила вместе с сыном. Поэтому нельзя согласиться с выводом суда о том, что Перадзе дал якобы неверные сведения о составе своей семьи. На чем основано это утверждение, из решения понять трудно. Не привлекая мать Перадзе к участию в деле, суд лишил ее возможности представить доказательства о совместном проживании с сыном как на прежней, так и на новой, ныне спорной жилой площади.

В результате обжалуемым решением суд разрешил вопрос об отсутствии у матери Перадзе, не привлеченной к участию в деле, права на спорную квартиру, что представляет собой существенное нарушение норм процессуального права (п. 4 ст. 308 ГПК РСФСР).

Неверным является также указание в решении суда, что мать Перадзе имеет право на жилую площадь в квартире своего мужа в Грузинской ССР. Делая такой вывод, суд не учел, что она более пяти лет назад выехала из Грузинской ССР и проживала вместе с сыном в Сочи, сначала в Адлерском, а затем в Центральном районах города.

При таких обстоятельствах вывод суда о том, что Перадзе якобы сообщил неверные сведения о составе своей семьи при предоставлении спорной квартиры нельзя признать правильным.

Наконец, следует остановиться на нарушении судом норм материального права, допущенных при исчислении срока исковой давности.

Ордер на двухкомнатную квартиру был выдан Перадзе 8 октября 1971 г. Дело о признании его недействительным и о расторжении договора найма жилого помещения возбуждено по иску прокурора только 18 ноября 1975 г.

Как разъяснил Пленум Верховного Суда СССР в п. 18 постановления от 25 марта 1964 г. (в ред. от 27 июня 1975 г.), на требования о признании недействительным ордера, выданного на занятие жилого помещения, а также на требования о расторжении договора найма жилого помещения, распространяется предусмотренный ст. 16 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик (ст. 78 ГК РСФСР) общий трехгодичный срок исковой давности.

В соответствии со ст. 87 ГК РСФСР истечение срока исковой давности до предъявления иска является основанием к отказу в иске, причем согласно ст. 83 ГК РСФСР течение срока исковой давности начинается со дня возникновения права на иск, а право на иск возникает со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права.

Исполком Центрального Совета народных депутатов Сочи, выдавая Перадзе ордер на двухкомнатную квартиру, не мог не знать обо всех обстоятельствах предоставления жилой площади (отсутствие решения жилищной комиссии, предоставление квартиры вне очереди и т. д.). Поэтому время возникновения у исполкома права на иск о признании недействительным выданного ордера, а следовательно, течение срока исковой давности начинается для исполкома со дня выдачи Перадзе ордера на эту квартиру, т. е. с октября 1971 года.

Суд же при исчислении начала течения срока исковой давности допустил ошибку. В решении указано: «...суд считает, что истцом (т. е. прокурором) не пропущен срок исковой давности, так как о нарушении своего права он узнал лишь в 1975 году».

Между тем прокурор Сочи предъявил иск в интересах исполкома Центрального районного Совета народных депутатов.

В соответствии с ч. 2 ст. 33 ГПК РСФСР исполком Центрального районного Совета народных депутатов должен участвовать в этом процессе в качестве истца.

Независимо от того, кто обращается в суд — прокурор в порядке ст. 41 ГПК РСФСР либо само лицо, чьи интересы нарушены, дело рассматривается судом по правилам искового производства, а нормы материального права применяются к спорному правоотношению только в пределах прав такого лица. Это вытекает из ст. 83 ГК РСФСР, специально подчеркивающей, что право на иск возникает со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права.

Прокурор предъявил иск в защиту интересов исполкома Центрального районного Совета народных депутатов, для которого срок исковой давности уже истек. Очевидно, он истек и по требованиям, заявленным прокурором. Всякое иное толкование закона об исчислении начала течения срока исковой давности не со дня, когда лицо узнало о нарушении своего права, а со дня, когда о нарушении этих чужих прав стало известно органам, предъявившим иск в защиту интересов других лиц, является неправильным.

В противном случае оказалось бы, что сторона, пропустившая срок исковой давности без уважительных причин, не теряет права на удовлетворение иска, если таковой заявляется прокурором в порядке ст. 41 ГК РСФСР. Однако законодатель не делает из общего правила о сроках исковой давности никаких исключений.

Отсюда следует, что суд неправильно истолковал нормы, регулирующие институт исковой давности, и удовлетворил исковые требования прокурора, предъявленные через четыре года после возникновения права на иск.

Все перечисленные нарушения норм материального и процессуального права дают основание сделать вывод о незаконности и необоснованности обжалуемого решения суда. Поэтому я прошу отменить его и с учетом сложности дела принять его к производству краевого суда по первой инстанции.


* * *


Определением Судебной коллегии по гражданским делам Краснодарского краевого суда решение народного суда было отменено, а дело принято к производству краевого суда в качестве суда первой инстанции.

При новом рассмотрении дела в иске прокурору было отказано.


V. СПОРЫ В ЖСК


Выселение из дома ЖСК


Речь адвоката Н. В. Елизаровой по делу ЖСК «СТАРТ»


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


В 1969 году был расторгнут брак между супругами Соковыми.

В 1970 году Е. И. Соков вступил в ЖСК «Старт» и занял однокомнатную квартиру, а 3. И. Сокова с семьей своей дочери — двухкомнатную квартиру в ЖСК «Стальпроект». В 1973 году они переехали в четырехкомнатную квартиру в том же ЖСК.

В апреле 1976 года умирает член ЖСК «Старт» Е. И. Соков. После его смерти З. И. Сокова вселяется в квартиру и подает заявление о приеме ее в члены ЖСК «Старт». Решением общего собрания ей в этом было отказано.

В августе 1976 года ЖСК «Старт» обратился в суд с иском о выселении 3. И. Соковой.

Сокова предъявила встречное требование о признании за ней права на жилую площадь, ссылаясь на то, что она проживала на спорной площади как член семьи умершего, находилась на его иждивении и является наследницей.

Решением народного суда от 24 сентября 1976 г. ЖСК «Старт» в иске было отказано и удовлетворен встречный иск 3. И. Соковой о признании права на жилую площадь.

Определением Судебной коллегии по гражданским делам Московского городского суда от 26 октября 1976 г. решение народного суда было отменено и дело направлено на новое рассмотрение в тот же суд в ином составе судей.

Публикуемая речь произнесена в суде первой инстанции.


Уважаемые товарищи судьи!

В течение двух дней мы слушали дело по иску ЖСК «Старт» к Соковой о ее выселении из однокомнатной квартиры и по ее встречному иску о признании права на жилую площадь. Оно уже рассматривалось в народном и городском судах. Дело приобрело известную сложность вследствие множества фактов и обстоятельств, обосновывающих предъявленные иски, а также противоречивости подлежащих оценке доказательств.

В течение двух дней состав суда исследовал материалы дела: допрашивал стороны и свидетелей, изучал документы, представленные в подтверждение исковых требований и возражений. Судебное разбирательство закончено, и я как представитель истца могу утверждать правильность, законность и обоснованность принципиальной позиции ЖСК «Старт».

В апреле 1976 года умер член кооператива Соков. На его однокомнатную квартиру стала претендовать бывшая жена Сокова, которая просила принять ее в члены ЖСК по тем мотивам, что проживала вместе с Соковым, была членом его семьи и является наследницей умершего и поэтому приобрела право на жилую площадь. В июле 1976 года общим собранием членов кооператива ей было отказано в этом. Так возник настоящий судебный спор.

Действительно, п. 24 Примерного устава ЖСК, утвержденного Советом Министров РСФСР 2 октября 1965 г., определяется преимущественное право на вступление в ЖСК и право на пользование кооперативной жилой площадью членов семьи умершего пайщика и наследников по закону или по завещанию, пользовавшихся помещением при его жизни. Но именно эти обстоятельства не были доказаны Соковой на общем собрании членов кооператива и не подтвердились в судебном заседании.

Судебная коллегия по гражданским делам Московского городского суда, отменяя первоначальное решение, вынесенное в пользу Соковой, в определении от 26 октября 1976 г. обратила внимание народного суда на неправильное применение закона, в частности ст. 306 ГК РСФСР: суд первой инстанции применил закон, не подлежащий применению.

Очень важным является и другое обстоятельство, вытекающее из определения Судебной коллегии: материалы дела противоречат выводу суда о том, что Сокова являлась членом семьи умершего. Однако никаких новых фактов или новых доказательств, подтверждающих обоснованность требований по встречному иску, при новом рассмотрении дела представлено не было.

Обратимся к закону, определяющему понятие члена семьи нанимателя. В статье 301 ГК РСФСР, подлежащей применению к жилищно-кооперативным отношениям по аналогии, указано: «К членам семьи нанимателя относятся супруг нанимателя, дети и родители. Другие родственники, а также нетрудоспособные иждивенцы могут быть признаны членами семьи нанимателя, если они проживают совместно с нанимателем и ведут с ним общее хозяйство».

Очевидно, что этот перечень лиц, указанных в законе, является исчерпывающим и другого юридического понятия членов семьи, кроме указанного в ст. 301 ГК РСФСР, наше право не знает. Поэтому трудно согласиться с доводами ответчицы, разрушившей семью при жизни Сокова, по собственной инициативе расторгнувшей брак, прекратившей всякие отношения с бывшим мужем.

К настоящему делу приобщено дело о расторжении брака Соковых. Оно содержит важные для понимания истинных целей настоящего судебного спора Соковой материалы, раскрывающие ее действительные взаимоотношения с умершим членом кооператива, объясняющие непоследовательную оценку очевидных фактов в зависимости от меняющихся обстоятельств жизни.

В исковом заявлении о расторжении брака, подписанном Соковой, ею указаны мотивы прекращения семейных отношений: систематические скандалы, драки, пьянство, оскорбления человеческого достоинства. В заявлении говорится и о том, что супруги совместной жизнью не живут и находятся в разных комнатах. Аналогичные показания Соковой отражены в протоколе судебного заседания. По-видимому, ответчик не оспаривал мотивы расторжения брака, и суд пришел к выводу, что семью восстановить невозможно. Решением народного суда от 8 апреля 1969 г. брак был расторгнут. В 1970 году расторжение брака зарегистрировано в органах записи актов гражданского состояния. С этого времени Сокова не являлась супругой члена кооператива, умершего в 1976 году.

Граждане судьи! Обращаю ваше внимание на следующее: изложенные факты установлены вступившим в законную силу судебным решением и сегодня суд должен исходить из того, что эти факты имели место в действительности. Они не могут быть опровергнуты в данном судебном заседании с помощью показаний свидетелей или каких-либо других доказательств, как не могут быть приняты во внимание объяснения Соковой, что ее иск о расторжении брака — это «порыв души», или «желание попугать супруга», или стремление вообще использовать «воспитательные» меры воздействия. Именно Сокова расторгла брак.

С таких позиций было бы излишним анализировать в этой части показания свидетелей по делу, поскольку опровержение фактов, установленных вступившим в законную силу решением суда, не допускается (ст. 208 ГПК РСФСР). Позвольте, однако, отметить, что в судебном заседании со стороны Соковой и ее свидетелей явно обнаруживалась подмена юридического понятия «супруга» фактом состояния в фактических брачных отношениях. Это никого не должно ввести в заблуждение, поскольку в ст. 6 КоБС РСФСР указывается, что законом «признается брак, заключенный только в органах записи актов гражданского состояния». Фактические супружеские отношения лиц не порождают никаких юридических последствий. Следовательно, Сокова не может быть признана членом семьи нанимателя как супруга, поскольку не состояла с умершим в зарегистрированном браке.

Однако ст. 301 ГК РСФСР к лицам, которые могут быть признаны членами семьи, относит также нетрудоспособных иждивенцев, если они проживают совместно с нанимателем и ведут с ним общее хозяйство.

Иждивенцем может быть признано нетрудоспособное лицо, для которого заработок умершего являлся единственным или основным источником существования.

По запросу суда получена и приобщена к делу справка органов социального обеспечения, указывающая, что Сокова получает пенсию по старости в размере 91 руб. в месяц. Кроме того, Сокова не отрицает, что все эти годы она работала и ее заработок составлял 100 руб. Общий доход Соковой был не меньше дохода бывшего мужа.

При изложенных обстоятельствах сомнительным представляется факт иждивения Соковой и тем более факт ведения общего хозяйства с умершим членом кооператива.

Сокова не может быть признана иждивенцем умершего, поскольку получала пенсию и работала.

В постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г. указано, что преимущественное право на вступление в ЖСК и сохранение права на пользование жилым помещением имеют наследники, пользовавшиеся помещением при жизни наследодателя.

По запросу суда получено и приобщено к делу завещание, составленное Е. И. Соковым в 1971 году в пользу дочери Сокова на паенакопления в ЖСК «Старт».

Ответчица в подтверждение своих требований представила заявление дочери, адресованное в суд, об отказе от наследства.

Это заявление не может быть принято во внимание по ряду причин. Прежде всего такие заявления адресуются не в суд, а в нотариальную контору. Кроме того, существуют определенные сроки и круг лиц, в отношении которых может быть совершен отказ от наследства (ст. 550 ГК РСФСР).

Заявление датировано 11 декабря 1976 г., т. е. пропущен срок, установленный законом. Кроме того, 3. И. Сокова не является наследницей ни по закону, ни по завещанию и в пользу ее не может быть совершен отказ от наследства.

3. И. Сокова не является наследницей умершего и не имеет преимущественного права на вступление в ЖСК.

В Примерном уставе ЖСК указано, что в члены кооператива принимаются лица, нуждающиеся в улучшении жилищных условий. 3. И. Сокова не нуждается в улучшении жилищных условий, она обеспечена жилой площадью.

По-видимому, чтобы усилить свою позицию, после пересмотра дела в кассационной инстанции Сокова расширяет круг свидетелей. К участию в деле привлечены родные и друзья ответчицы, посторонние и заинтересованные лица, проживающие в ЖСК «Старт» и переехавшие с другого конца города, что-то знающие об обстоятельствах дела, и даже те, для которых источником информации была сама Сокова. Показания этих свидетелей противоречивы, в этом мы убедились в течение двух дней судебного разбирательства. С определенной долей уверенности можно сказать, что всех их объединяло стремление помочь Соковой получить квартиру в ЖСК «Старт», но свидетель обязан говорить суду только правду и только то, что ему известно по делу.

Показания свидетелей касаются последних лет жизни Сокова, а именно 1975—1976 гг. Можно допустить, что ответчица в этот период часто приезжала к Сокову, привозила к нему внучку, тем более что в 1976 году стало ясно, что Соков неизлечимо болен. Но эти факты не подтверждают обоснованности встречного иска.

Мы располагаем письменными доказательствами, бесспорными и объективными, чтобы сделать заключение об отсутствии у 3. И. Соковой преимущественного права на вступление в члены ЖСК.

Я прошу удовлетворить требования ЖСК «Старт» о выселении 3. И. Соковой и отказать ей во встречном иске о признании права на жилую площадь.


* * *


Решением народного суда иск ЖСК «Старт» о выселении был удовлетворен, во встречном иске отказано.

Судебная коллегия по гражданским делам Московского городского суда оставила решение без изменения.


О признании права на квартиру


Речь адвоката В. А. Клоковой по делу А. А. Ивакина


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Г р-н А. А. Ивакин предъявил в районном народном суде иск к ЖСК № 3 о предоставлении в пользование трехкомнатной квартиры, выделенной ему по решению общего собрания членов кооператива. В качестве третьего лица был привлечен исполком местного районного Совета народных депутатов, отказавший в выдаче ордера на указанную квартиру члену кооператива гр-ну А. А. Ивакину.

Обстоятельства дела подробно излагаются в речи адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

Мой доверитель вступил в члены ЖСК № 3 по объявлению, напечатанному в рекламном приложении газеты «Вечерняя Москва» весной 1973 года.

Из материалов дела видно, что Ивакин подал соответствующее заявление о приеме его в члены кооператива, приложив к нему необходимые документы: о составе семьи, размере площади, на которой проживал, количестве лиц, остающихся на площади, и справки с места работы с указанием заработка. Эти документы рассматривались в исполкоме районного Совета, причем никаких возражений при этом не было высказано. На общем собрании пайщиков Ивакина приняли в члены ЖСК, и он получил представленное вам для обозрения извещение о внесении пая в сумме 3150 руб. с указанием номера счета. Мой доверитель перечислил эту сумму и вступительный взнос, что подтверждается документами бухгалтерии ЖСК.

Строительство дома ЖСК закончилось в конце 1973 года, и в декабре дом приняла комиссия. Жеребьевка по распределению квартир между пайщиками состоялась 16 ноября 1973 г., и моему доверителю досталась квартира № 168 жилой площадью 44,1 кв. м. Талон жеребьевки вы также видели.

Еще до принятия дома комиссией был назначен день (в начале декабря 1973 года) для осмотра пайщиками квартир, предназначенных им по жеребьевке, в целях выявления недоделок в квартирах и представления замечаний комиссии по принятию дома.

Мой доверитель сдал свои замечания по квартире председателю правления ЖСК, что подтвердил в судебном заседании представитель кооператива.

Таким образом, до заселения дома он являлся полноправным членом ЖСК и готовился к переезду. Заселение началось в январе 1974 года, но новоселье у Ивакина не состоялось, так как председатель правления ЖСК объявил ему, что исполком не выдает ордер. Когда Ивакин обратился в исполком, ему сказали, что ордер не может быть выдан потому, что жилплощадь, на которой он ранее проживал, велика для остающихся двух человек.

Товарищи судьи! Обозрев представленные документы, вы убедились, что о размере прежней площади, где проживал с семьей мой доверитель, и количестве лиц, остающихся там, исполкому было известно при утверждении его в списке пайщиков ЖСК, никаких изменений не произошло и при повторном представлении документов перед заселением дома.

Мой доверитель с женой и двумя детьми проживал и был прописан в квартире родителей его жены в доме, принадлежащем местному Совету народных депутатов. Квартира состоит из двух изолированных комнат размером 20 и 16 кв. м. В нее Ивакин вселился десять лет назад, тогда в квартире проживали трое: жена моего Доверителя — в комнате размером 16 кв. м и ее родители в комнате размером 20 кв. м., а их сын в 1963 году в домовой книге был отмечен как выбывший в Советскую Армию.

С согласия родителей жены мой доверитель был прописан на их площадь и стал проживать с женой в ее комнате. Потом родились дети. Таким образом, мой доверитель фактически имел на семью из четырех человек 16 кв. м жилой площади, т. е. менее 5 кв. м на человека, и имел право на вступление в ЖСК как нуждающийся в улучшении жилищных условий согласно п. 6 Примерного устава ЖСК. Это не оспаривает и ответчик.

Принятие в члены ЖСК в установленном порядке порождает гражданско-правовые последствия и прежде всего право на выделенную по решению общего собрания пайщиков квартиру.

По делу доказано, что Ивакин имел право на вступление в члены ЖСК как действительно нуждающийся в улучшении своих жилищных условий согласно п. 6 Примерного устава ЖСК: был принят в члены ЖСК с соблюдением п. 3 того же Устава; внес пай, как предусмотрено п. 17 Устава, а также вступительный взнос, следовательно, нет законных препятствий к выдаче ему ордера на предназначенную по жеребьевке квартиру.

Считаю необходимым остановиться на возражениях представителя исполкома, который ссылался на то, что остающаяся у родителей жены Ивакина квартира велика для двух человек. Это возражение неосновательно. Как видно из ч. 2 п. 6 Примерного устава, за остающимися лицами сохраняется право пользования этой площадью в размерах, установленных санитарными нормами. В данном случае родители жены моего доверителя остались проживать в комнате размером 20 кв. м, что больше установленной нормы, а, следовательно, комната 16 кв. м является излишней. Наличие же излишней площади в виде отдельной изолированной комнаты может повлечь изменение договора жилищного найма в порядке, предусмотренном ст. 316 ГК РСФСР. Если родители жены Ивакина вместо заселения излишней комнаты в порядке самоуплотнения изъявят желание получить однокомнатную квартиру, то райисполком получит в свое распоряжение эту двухкомнатную квартиру.

Таким образом, мотив, послуживший к отказу моему доверителю в выдаче ордера на квартиру в ЖСК, без чего правление ЖСК не может предоставить ему спорную квартиру в пользование, не основан на законе или Примерном уставе ЖСК.

При таких обстоятельствах возражения исполкома районного Совета народных депутатов против выдачи Ивакину ордера на квартиру № 168 в доме ЖСК № 3 следует признать необоснованными.

Ответчик по делу— ЖСК № 3 — не возражает против удовлетворения иска, но ссылается на отказ исполкома выдать ордер Ивакину на эту квартиру.

После того как все обстоятельства выяснены с исчерпывающей полнотой, необходимо дать им надлежащую правовую оценку. Как член ЖСК № 3, выполнивший все обязанности, налагаемые на него Уставом кооператива, Ивакин имеет право па предоставление в пользование кв. № 168, выделенной ему по решению общего собрания пайщиков. Поэтому я прошу суд в соответствии с п. 17 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г. «О выполнении судами РСФСР постановления Пленума Верховного Суда СССР от 25 февраля 1967 г. «О некоторых вопросах применения законодательства при рассмотрении судами дел по спорам между гражданами и жилищно-строительными кооперативами»23 вынести решение о признании за моим доверителем права на кв. 168 в доме ЖСК № 3.

23 В настоящее время действует постановление № 6 Пленума Верховного Суда СССР от 16 июня 1978 г. «О применении судами законодательства при рассмотрении дел по спорам между гражданами и жилищно-строительными кооперативами». — Бюллетень Верховного Суда СССР, 1978, № 4, с. 12.


* * *


Решением народного суда иск был удовлетворен.

По вступлении решения в законную силу А, А. Ивакину был выдан ордер на квартиру.


Раздел жилой площади в ЖСК


Речь адвоката А. П. Порецкой по делу М. И. Валиной


(Московская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Б. С. Шерман состоял членом ЖСК и занимал вместе с женой М. И. Валиной и сыном Андреем две комнаты размером 19,6 и 12,4 кв. м. в трехкомнатной квартире.

В 1971 году брак между ними был расторгнут. Одновременно с расторжением брака суд утвердил мировое соглашение о разделе имущества, нажитого во время брака, в том числе и пая в ЖСК, согласно которому за М. И. Валиной было признано право на часть пая в сумме 850 руб., а за Б. С. Шерманом — в сумме 1065 руб.

Еще до расторжения брака между супругами сложились неприязненные, враждебные отношения, вследствие чего М. И. Валина с сыном вынуждена была проводить значительную часть времени у своей матери, а в апреле 1972 года перевезла к матери и большую часть своих вещей.

В июле 1972 года Б. С. Шерман предъявил к Валиной иск о признании ее утратившей право на жилую площадь в доме ЖСК. М. И. Валина обратилась в суд с встречным иском о разделе кооперативной жилой площади и выделении ей с сыном комнаты размером 19,6 кв. м.

Дело рассматривалось в судах неоднократно и было принято к производству Московскою городского суда по первой инстанции.


Уважаемые товарищи судьи!

Обстоятельства настоящего дела, которые были подробно исследованы вами в ходе двухдневного разбирательства, позволяют признать, что иск Шермана о признании Валиной утратившей право на жилую площадь не обоснован и не подлежит удовлетворению, а встречное требование Валиной о разделе спорной жилой площади нашло подтверждение и должно быть удовлетворено.

Иск Шермана о признании Валиной утратившей право на жилую площадь предъявлен по двум основаниям: во-первых, Шерман считает, что по мировому соглашению от 15 июля 1971 г., утвержденному судом, Валина согласилась получить свою долю пая деньгами и тем самым отказалась от права пользования спорной жилой площадью; во-вторых, он утверждает, что Валина не живет на спорной жилой площади свыше шести месяцев и поэтому утратила право на нее.

Мировое соглашение от 15 июля 1971 г. истолковано Шерманом неправильно. По его мнению, оно предусматривает выплату Валиной денежной компенсации за причитающуюся ей долю пая и это прекращает право пользования кооперативной жилплощадью. Но подобное толкование противоречит мировому соглашению, в котором ничего не сказано о денежной компенсации или о денежных расчетах за пай, а также об отказе Валиной от права пользования спорной жилой площадью и обязанности освободить ее.

В мировом соглашении записано, что за Валиной признается определенная доля в паенакоплении в ЖСК. Такая формулировка означает, что пай в ЖСК «Поиск-2», числящийся на счете Шермана, является общим имуществом обоих бывших супругов, в котором Валина имеет право на долю в размере 850 руб.

Пытаясь оспорить это, Шерман ссылается на то, что мировым соглашением предусмотрен только раздел пая. А это, по его мнению, означает, что Валина имеет право лишь на соответствующую денежную компенсацию и не имеет права на пользование жилплощадью. Однако согласно п. 7 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г. по просьбе супруга суд может признать за ним право на определенную часть паенакопления, без раздела его па два самостоятельных пая. В этом случае пай остается общим имуществом обоих супругов, на которыми сохраняется право пользования кооперативным помещением.

Именно это, а не выплата денежной компенсации и выселение Валиной из квартиры имелось в виду в мировом соглашении. Для этого достаточно указать, что Шерман не платил и не предлагал Валиной никакой денежной компенсации за ее долю пая, а Валина после заключения мирового соглашения не только не требовала никаких денег, но и пыталась даже оплачивать расходы по квартире. Кроме того, она подавала заявление о принятии ее в члены кооператива на признанную за ней долю пая, но заявление не было своевременно рассмотрено.

Все изложенное дает основание сделать вывод, что мировое соглашение сторон не может служить основанием для удовлетворения иска Шермана о признании его бывшей жены утратившей право пользования спорной жилой площадью.

Не может служить основанием для этого и утверждение Шермана о том, что Валина не проживала на этой жилой площади свыше шести месяцев. Оно вообще не соответствует действительности. Показаниями свидетелей Адамовой, Белолобовой, Костилина и др. установлено, что хотя Валина с апреля 1971 года постоянно не находилась в спорной квартире, но очень часто посещала ее и нередко оставалась ночевать, причем перерывы между посещениями не превышали двух-трех недель. Регулярно посещать спорную жилую площадь Валина прекратила лишь после того, как вывезла из нее свои вещи, т. е. с середины апреля 1972 года. Но с этого момента до дня предъявления Шерманом иска — до 11 июля 1972 г. прошло всего два с половиной месяца, что явно недостаточно для признания ее утратившей право на жилую площадь.

Вывоз Валиной своих вещей из спорной квартиры не может рассматриваться как отказ от дальнейшего пользования этой жилой площадью. Об отсутствии у Валиной намерения отказаться от права пользования помещением свидетельствует хотя бы то, что она уже после того, как вывезла вещи, обращалась в правление ЖСК с заявлением о приеме в кооператив и о принятии от нее платежа за квартиру. Действительной причиной вывоза вещей послужило то, что Шерман в отсутствие Валиной самовольно пользовался ее имуществом, в результате чего часть вещей оказалась испорченной. Это было подтверждено показаниями свидетелей Адамовой, Белолобовой и др.

При рассмотрении требования Шермана о признании Валиной утратившей право на жилую площадь необходимо учесть и то, что Шерман препятствовал Валиной пользоваться этой площадью: сменил замок на входных дверях, отказался выдать ей ключ от нового замка и т. п. Это подтверждено, в частности, показаниями нескольких свидетелей, справками правления ЖСК и другими доказательствами.

Но если бы даже Валина действительно не проживала в спорной квартире без уважительных причин свыше шести месяцев, все равно нельзя было бы признать, что она утратила право на эту площадь.

Как известно, в п. 5 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 25 февраля 1967 г.24 указано, что к членам жилищно-строительного кооператива не применимо правило ст. 306 ГК РСФСР о сроках сохранения жилой площади за лицами, временно выбывшими из жилого помещения (только в течение шести месяцев). За членами ЖСК кооперативные жилые помещения сохраняются в течение всего времени их отсутствия, в том числе и свыше шести месяцев, независимо от причин этого отсутствия.

24 См. п. 12 постановления № 6 Пленума Верховного Суда СССР от 16 июня 1978 г. «О применении судами законодательства при рассмотрении дел по спорам между гражданами и жилищно-строительными кооперативами». — Бюллетень Верховного Суда СССР, 1978, № 4, с. 16.

Но можно ли распространить рассматриваемое правило не на членов кооперативов, а на их супругов или даже бывших супругов. Шерман утверждает, что нельзя и по прошествии шести месяцев их отсутствия они могут быть признаны утратившими право пользования кооперативной площадью. При этом он ссылается на п. 14 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г., в котором сказано, что по иску пайщика ЖСК член его семьи может быть признан судом утратившим право на жилую площадь в доме кооператива в связи с длительным непроживанием применительно к ст. 306 ГК РСФСР.

Полагаю, что эта статья относится только к тем членам семьи, которые не имеют никакой доли в паенакоплении, и не может быть распространена на супругов или бывших супругов члена кооператива, которые участвовали во внесении пая и, следовательно, имеют в нем долю. Лишать их права пользования помещением только за то, что они отсутствовали какое-то время в месте своего постоянного жительства, так же неправильно и несправедливо, как и лишать по этой причине самого члена кооператива права на закрепленную за ним квартиру,

В п. 25 Примерного устава ЖСК сказано, что в случае расторжения брака между членом кооператива и его супругом последний вправе требовать раздела пая и жилой площади и принятия его в члены кооператива. Следовательно, такой супруг является потенциальным пайщиком кооператива. Поэтому за ним должно быть признано такое же право на сохранение жилой площади в случае длительного непроживания, какое имеет член кооператива.

Все сказанное относится и к Валиной. Она была женой члена кооператива Шермана, ей принадлежит доля в кооперативном пае. Поэтому ст. 306 ГК РСФСР на нее не распространяется.

Это значит, что иск Шермана о признании Валиной утратившей право на жилплощадь должен быть отклонен как не основанный на законе и не вытекающий из обстоятельств дела.

Встречный же иск Валиной о разделе жилой площади, закрепленной в настоящее время за Шерманом, является обоснованным и подлежит удовлетворению.

Валина просит выделить ей и малолетнему сыну Андрею в пользование комнату площадью в 19,6 кв. м, значащуюся по поэтажному плану под № 2, и оставить за Шерманом комнату в 12,4 кв. м (по плану — № 1).

Требование Валиной основано на упомянутом п. 25 Примерного устава ЖСК, а также на п. 5 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г.

Все условия, предусмотренные этими нормативными актами, налицо. Валина поселилась на спорной жилой площади в качестве супруги члена ЖСК Шермана. Пай за эту жилую площадь был внесен во время брака между Шерманом и Валиной, в основном за счет их общих средств. В настоящее время брак расторгнут. За Валиной признана доля пая в сумме 850 руб. Площадь, которую Валина просит разделить, состоит из двух комнат. То, что они смежные, не может служить препятствием к разделу. В п. 5, подп. «в» постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г. сказано, что раздел жилой площади между разведенными супругами может иметь место, если каждому из них может быть выделена отдельная комната, хотя бы и неизолированная.

Не является препятствием к разделу и то, что стоимость комнаты, которую Валина просит закрепить за ней, превышает долю пая, принадлежащую ей по мировому соглашению. Согласно п. 5, подп. «г» постановления от 28 января 1970 г. в таком случае разница может быть компенсирована другому супругу деньгами или другим имуществом.

Валина согласна выплатить Шерману разницу между стоимостью выделенной ей комнаты и принадлежащей ей долей пая в размере, определенном правлением ЖСК «Поиск-2».

Из сказанного видно, что к удовлетворению встречного иска Валиной нет никаких препятствий.

Об этом я и прошу Судебную коллегию.


* * *


Решением Судебной коллегии по гражданским делам Московского городского суда в иске Шерману было отказано, а встречный иск М. И. Валиной удовлетворен.

Оно оставлено без изменения Судебной коллегией по гражданским делам Верховного Суда РСФСР (см. Бюллетень Верховного Суда РСФСР, 1975, № 2, с. 4)25.

25 См. ч. 2 п. 12 постановления № 6 Пленума Верховного Суда от 16 июня 1978 г. «О применении судами законодательства при рассмотрении дел по спорам между гражданами и жилищно-строительными кооперативами».


Обмен жилой площади в ЖСК


Речь адвоката Б. В. Филиппова по делу И. Л. Красавиной


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Гр-ка М. Н. Машкова состояла членом ЖСК «Наука» и занимала в доме ЖСК двухкомнатную квартиру № 10. В том же доме проживал и был членом ЖСК ее сын, И. И. Машков, занимавший с семьей (из трех человек) однокомнатную квартиру № 22.

В течение 1967—1970 гг. вместе с М. Н. Машковой проживала без прописки ее 18-летняя внучка И. Л. Красавина, прописанная у своей матери (дочери М. Н. Машковой) в 19-метровой комнате коммунальной квартиры.

В январе 1970 года с разрешения общего собрания членов ЖСК М. Н. Машкова и ее сын И. И. Машков обменялись своими квартирами.

В феврале 1970 года М. Н. Машкова обратилась к общему собранию членов ЖСК с просьбой разрешить ей родственный обмен с внучкой Красавиной с тем, чтобы внучка вместо нее была принята в члены ЖСК с закреплением за ней квартиры № 22, а она сама переедет к своей дочери, матери Красавиной, которая сможет за ней ухаживать.

Решением общего собрания ЖСК от 11 февраля 1970 г. такой обмен был санкционирован, но не был осуществлен, так как на следующий день, 12 февраля 1970 г., М. Н. Машкова умерла.

По завещанию Машковой наследницей паенакопления в ЖСК стала И. Л. Красавина.

Общее собрание ЖСК «Наука» отказало Красавиной в приеме в члены ЖСК, в связи с чем она предъявила иск о признании за ней права на членство в ЖСК и о закреплении однокомнатной квартиры № 22. Правление ЖСК предъявило встречный иск о выселении И. Л. Красавиной.

Дело рассматривалось народным судом.


Уважаемые товарищи судьи!

Основным вопросом настоящего дела, от разрешения которого зависит удовлетворение иска моей доверительницы о приеме ее в члены ЖСК и встречного иска ЖСК к ней о выселении, является вопрос о том, имеет ли И. Л. Красавина как наследница умершей Машковой преимущественное право на принятие ее в члены ЖСК и на закрепление за ней квартиры, находившейся в пользовании наследодательницы.

В силу п. 24 Примерного устава ЖСК и подп. «в» п. 1 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г. пай умершего члена ЖСК переходит к его наследникам и тот из них, кто пользовался квартирой при жизни наследодателя, имеет право на вступление в ЖСК и сохранение дальнейшего права пользования кооперативной площадью и это его право подлежит судебной защите.

Правление ЖСК признает наследственные права Красавиной на пай умершей Машковой и согласно выплатить сумму пая Красавиной, но считает, что она не имеет права на вступление в члены ЖСК, так как не проживала в квартире Машковой постоянно, а лишь изредка приходила в эту квартиру и ухаживала за больной бабушкой на правах гостьи и никогда не была прописана в этом доме.

Правление ЖСК указывало, что факт возбуждения умершей Машковой ходатайства о родственном обмене жилой площади между Машковой и Красавиной доказывает их раздельное проживание, поскольку обмен возможен только между лицами, проживающими в разных жилых помещениях. Красавина признает, что ни она, ни умершая бабушка никогда в этой квартире не проживали, из чего якобы следует, что обмен квартиры № 22 и № 10 был фиктивным и фактически не состоялся. Наконец, правление ЖСК утверждает, что признание Красавиной членом ЖСК невозможно, так как это нарушило бы п. 6 Примерного устава ЖСК, поскольку Красавина имеет жилплощадь по месту жительства матери.

Общее собрание почти единогласно отказало Красавиной в ее ходатайстве о приеме в члены ЖСК. Оно не располагало всей информацией об обстоятельствах дела и взаимоотношениях сторон, не имело доказательств, представленных нами и подробно рассмотренных в судебном заседании.

Постоянное проживание Красавиной в квартире бабушки подтверждено допрошенными судом многочисленными свидетелями, жильцами квартир, выходящих на одну лестничную клетку дома, в том числе членами ЖСК и даже одним членом правления ЖСК. Это подтвердили и учительница английского языка, которая давала уроки Красавиной и для этого раз в неделю приходила в квартиру бабушки, а также врач и медсестра, посещавшие больную М. Н. Машкову последние три года по нескольку раз в неделю и всегда видевшие там Красавину. Соседки коммунальной квартиры, где живет мать Красавиной и прописана сама Красавина, рассказали о том, что И. Л. Красавина начиная с 1968 года в их квартире не проживает, так как выехала к бабушке, в связи с чем они даже не начисляют матери Красавиной долю дочери на оплату коммунальных услуг и очереди по уборке квартиры, как это было до 1968 года, когда Красавина в их квартире проживала.

По существу, представители ЖСК признали проживание Красавиной в квартире бабушки, М. Н. Машковой, но указывали, что оно «не было оформлено» и в «списке жильцов она не значилась».

В п. 24 Устава ЖСК и в п. 1 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г. говорится о преимущественном праве на вступление в ЖСК наследников, «пользовавшихся квартирой» при жизни умершего члена ЖСК.

А И. Л. Красавина не только пользовалась, но и в течение более трех последних лет постоянно проживала в квартире, за которую она унаследовала паенакопление.

На л. д. 42 имеется представленное нами подлинное извещение Управления внутренних дел Мосгорисполкома от 29 ноября 1968 г., адресованное М. Н. Машковой, об отказе в прописке И. Л. Красавиной. Это было за три с половиной года до смерти Машковой, причем на ее заявлении есть резолюция правления ЖСК на прописку Красавиной.

Такое же заявление Машкова написала вторично в начале января 1970 года, и правление вновь поддержало его, но это заявление Машкова не подала вследствие обострения ее болезни.

Отсутствие логики в утверждениях членов правления ЖСК, что Красавина жила у Машковой без прописки, как гостья, подтверждается и тем, что общее собрание ЖСК по предложению того же правления 11 февраля 1970 г. единогласно санкционировало семейный обмен жилой площади между М. Н. Машковой и И.Л. Красавиной, в связи с чем исключило Машкову из членов ЖСК, а И. Л. Красавину приняло вместо нее с закреплением за ней квартиры № 22. Но на следующий день после общего собрания, 12 февраля, Машкова умерла и обмен не был оформлен и реализован, так же как не был реализован прием Красавиной в члены ЖСК по обмену.

Но факт обмена и действия правления и общего собрания ЖСК, утвердивших такой обмен, показывают, что никто в ЖСК не рассматривал Красавину как гостью Машковой и эта «версия» возникла лишь после смерти бабушки.

Нам говорят, что И. Л. Красавина не вправе претендовать на квартиру № 22, в которой ни она, ни умершая Машкова никогда не проживали. Какое это имеет значение?

Свою квартиру № 10 Машкова в январе 1970 года обменяла со своим сыном, который проживал в кв. № 22. Этот обмен был санкционирован решением общего собрания членов ЖСК и разрешен райисполкомом. Обе обменивавшиеся стороны получили ордера. Паенакопления были взаимно перечислены и переоформлены в бухгалтерии ЖСК.

Таким образом, обмен был произведен в полном соответствии с подп. «г» п. 19 Примерного устава ЖСК.

В силу п. 11 Инструкции МКХ РСФСР от 9 января 1967 г. обмен считается совершенным с момента получения обменивавшимися сторонами обменных ордеров. С этого момента Машкова считалась пользователем кв. № 22, паенакопление было переведено правлением на ее имя на квартиру № 22, и, следовательно, эту квартиру Красавина как наследница должна получить в свое пользование.

Обеспечена ли Красавина жилой площадью по месту ее прописки?

Моей доверительнице И. Л. Красавиной 19 лет. Она с матерью прописана в коммунальной квартире в комнате размером 19 кв. м. Мать моей доверительницы молодая женщина и имеет право на дополнительную площадь.

Мы предъявили вам извещение Дворца бракосочетания о том, что через две недели назначено бракосочетание И. Л. Красавиной с ее женихом.

Нуждается ли она в том, чтобы ее новая семья с начала ее возникновения была обеспечена отдельной площадью? Думаю, что здесь двух мнений быть не может.

Я прошу суд удовлетворить иск И. Л. Красавиной и отказать в иске о ее выселении.


* * *


Решением народного суда иск И. Л. Красавиной был удовлетворен, а в иске правлению ЖСК о ее выселении отказано.

Судебная коллегия по гражданским делам Московского городского суда оставила это решение без изменения.

Прокурор Москвы принес протест в Президиум Московского городского суда об отмене вынесенных по делу судебных постановлений. Адвокат Б. В. Филиппов представил письменные объяснения на протест и принял участие в заседании Президиума Московского городского суда, постановлением которого протест был оставлен без удовлетворения.

Аналогичный протест прокурора РСФСР был отклонен Судебной коллегией по гражданским делам Верховного Суда РСФСР (см. Бюллетень Верховного Суда РСФСР, 1971, № 11, с. 4).


Взыскание пая


Речь адвоката Е. В. Нахимовой по делу И. А. Зорина


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


И. А. Зорин предъявил иск к жилищно-строительному кооперативу «Металлист» о взыскании 526 руб., считая, что указанная сумма неправильно удержана с него при возврате стоимости пая в связи с исключением его из членов ЖСК.

Обстоятельства дела подробно излагаются в речи адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

29 ноября 1973 г. решением общего собрания И. А. Зорин был принят в члены ЖСК «Металлист» на двухкомнатную квартиру.

19 ноября 1976 г. ему по жеребьевке выделена квартира № 501.

Через три месяца, т. е. в феврале-марте 1977 года, началось заселение дома, однако к этому моменту ввиду изменившегося семейного положения (расторжения брака с женой) И. А. Зорин был лишен возможности получить ордер.

Полагая, что со временем он может получить право на дополнительную жилую площадь, а из его объяснений вы знаете, что он в тот период готовился к защите кандидатской диссертации, Зорин просил руководство ЖСК не ставить вопрос о передаче квартиры другому лицу.

Объяснение Зорина в этой части полностью подтвердил представитель ответчика, который пояснил суду, что из уважения к Ивану Александровичу, который много сил, энергии и времени отдавал кооперативу в период строительства дома, правление ЖСК до июня 1978 года не поднимало вопроса о судьбе квартиры № 501, которая все это время пустовала.

8 июня 1978 г. Зорина исключили из членов ЖСК «Металлист» и вскоре после этого ему вернули стоимость пая. Тогда же кооператив из подлежащей возврату стоимости пая удержал: расходы на содержание и эксплуатацию дома за период с марта 1977 года по 15 июня 1978 г. в размере 378 р. 35 к., проценты по ссуде Стройбанка за тот же период в размере 43 р. 23 к. и стоимость амортизации квартиры — 104 р. 75 к., а всего 526 р. 32 к.

Считая, что указанная сумма удержана в нарушение п. 22 Примерного устава ЖСК РСФСР, утвержденного постановлением Совета Министров РСФСР от 2 октября 1965 г., И. А. Зорин обратился в народный суд.

Такова не отличающаяся особой сложностью фабула рассматриваемого вами спора.

Товарищи судьи! Представляется, что для того чтобы решить, законны ли требования, заявленные моим доверителем, вам необходимо ответить на следующие вопросы:

1) с какого момента возникают жилищно-правовые отношения между кооперативом и его членами-пайщиками;

2) возникли ли указанные правоотношения между истцом и ответчиком.

Как следует из возражений по заявленному иску, ответчик считает, что жилищно-правовые отношения между названными сторонами возникают в момент вынесения общим собранием решения о принятии лица в члены ЖСК.

Применительно к нашему случаю это означает, что жилищные правоотношения между И. А. Зориным и ЖСК «Металлист» возникли 29 ноября 1973 г. Ответчик полагает, что с этого момента и до исключения из членов кооператива И. А. Зорин должен нести все расходы, связанные как с эксплуатацией квартиры, так и с эксплуатацией дома в целом.

Такова точка зрения ответчика и такова его правовая позиция, положенная им в основу возражений против заявленных исковых требований.

Однако, если даже согласиться с изложенным, то суду следует признать действия ответчика незаконными, произведенными в нарушение законодательных актов, регулирующих деятельность ЖСК.

Так, согласно п. 4 постановления Совета Министров РСФСР от 11 марта 1976 г. № 171 «Об утверждении Перечня документов, по которым взыскание задолженности производится в бесспорном порядке на основании исполнительных надписей органов, совершающих нотариальные действия» платежи по ссудам, а также проценты за пользование ссудой при наличии обязательства взыскиваются с члена кооператива на основании исполнительных надписей органов, совершающих нотариальные действия.

Обязательство, подписанное И. А. Зориным, представлено в суд ответчиком и не оспаривается нами, однако правом исполнительной надписи кооператив не наделен.

Такой же порядок предусмотрен и для взыскания задолженности по просроченным более двух месяцев платежам в счет покрытия расходов на содержание и эксплуатацию дома (п. 20 постановления Совета Министров РСФСР от 11 марта 1976 г. № 171).

Что касается стоимости износа квартиры — 104 р. 75 к., то указанная сумма при наличии спора могла быть удержана с И. А. Зорина только на основании судебного решения, ибо этот спор подведомствен суду (п. 7 постановления № 6 Пленума Верховного Суда СССР от 16 июня 1978 г. «О применении судами законодательства при рассмотрении дел по спорам между гражданами и жилищно-строительными кооперативами»).

Однако представляется, что возражения ответчика против заявленных исковых требований противоречат закону по своей сути.

Считаю, что момент возникновения жилищных правоотношений между кооперативом и его членом-пайщиком не может быть отождествлен с моментом принятия лица в члены ЖСК.

Товарищи судьи! Вы знаете, что затронутый вопрос является дискуссионным в юридической литературе, однако большинство цивилистов придерживается той позиции, что право пользования кооперативной квартирой возникает у члена-пайщика ЖСК при наличии: 1) членства в кооперативе; 2) решения общего собрания о выделении конкретной квартиры; 3) ордера исполкома; 4) занятия квартиры.

Данной точки зрения придерживаются, в частности, И. С. Гуревич («О жилищных правоотношениях в домах жилищно-строительных кооперативов»), В. Ф. Чигир («Жилищное правоотношение»), Е. Н. Гендзехадзе («Жилищно-строительные кооперативы в городе и селе»), Б. С. Лесин («Право пользования жилой площадью в домах ЖСК») и др.

Указанная позиция представляется правильной.

Как известно из материалов дела, И. А. Зорин не получал ордера на спорную жилую площадь и в квартиру № 501 не вселялся. Это дает основание утверждать, что мой доверитель не стал пользователем кооперативной жилой площади, т. е. жилищные правоотношения между ним и ЖСК «Металлист» не возникли, а следовательно, на него не может быть возложена обязанность нести расходы по эксплуатации квартиры и дома.

Изложенные соображения позволяют мне просить суд об удовлетворении исковых требований моего доверителя о взыскании с ЖСК «Металлист» 526 руб.


* * *


Народный суд удовлетворил иск И. А. Зорина.

Решение вступило в законную силу.


Отказ в выдаче ордера на квартиру


Речь адвоката И. А. Трейстера по делу С. Г. Кириной


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


С. Г. Кирина и ее несовершеннолетняя дочь Ольга проживали в коммунальной квартире, где занимали комнату размером 18 кв. м.

Кирина подала заявление о приеме ее в жилищно-строительный кооператив, дав одновременно обязательство после получения квартиры в доме ЖСК сдать занимаемую комнату исполкому районного Совета народных депутатов.

Кирина внесла первый паевой взнос.

К моменту завершения строительства дома в семье Кириной произошли изменения: она вышла замуж и прописала мужа на свою жилую площадь. К моменту окончания строительства и заселения дома дочь Кириной, став совершеннолетней, отказалась переехать с матерью и отчимом в кооперативную квартиру.

В связи с этим Кирина обратилась в исполком районного Совета народных депутатов с просьбой включить в ордер на выделенную кооперативную квартиру только ее мужа.

Решением райисполкома Кириной было отказано в выдаче ордера и отменено решение общего собрания жилищно-строительного кооператива о приеме в члены ЖСК.

С. Г. Кирина обратилась в народный суд с иском к правлению ЖСК о признании за ней права на выделенную квартиру.

В качестве третьего лица был привлечен исполком районного Совета народных депутатов.


Уважаемые товарищи судьи!

Истица Кирина является старшим научным сотрудником, имеет ученую степень кандидата наук, проживает в многонаселенной квартире, где вместе с дочерью и мужем занимает одну комнату размером 18 кв. м.

Несколько лет назад Кирина вступила в жилищно-строительный кооператив «Яуза».

Решением исполкома районного Совета народных депутатов был утвержден список членов — учредителей названного кооператива. Для Кириной, которая в то время не была замужем, и ее дочери предназначалась малогабаритная трехкомнатная квартира. При получении квартиры Кирина должна была сдать ранее занимаемую ими комнату, о чем дала письменное обязательство.

Строительство дома закончилось и состоялась жеребьевка.

Решением общего собрания за Кириной была закреплена трехкомнатная квартира в 34 кв. м.

К этому времени Кирина вышла замуж и прописала мужа на занимаемую ею и дочерью жилую площадь. Дочь стала совершеннолетней, приступила к трудовой деятельности. Она не пожелала жить вместе с матерью и отчимом и отказалась переехать в кооперативную квартиру. Тогда Кирина обратилась в райисполком с просьбой включить в ордер только мужа.

Однако решением райисполкома от 28 июня 1978 г. Кириной отказали в выдаче ордера и одновременно постановили отменить решение общего собрания членов ЖСК о принятии Кириной в члены ЖСК и прежнее решение райисполкома об утверждении Кириной членом-пайщиком кооператива.

Лишение Кириной права быть членом ЖСК райисполком мотивировал тем, что Кирина не выполнила обязательства о сдаче жилой площади.

В связи с этим необходимо решить два вопроса: обязана ли совершеннолетняя дочь следовать за своей матерью в предоставленную кооперативную квартиру и какие последствия может повлечь для С. Г. Кириной отказ дочери оставить комнату.

Ответить на первый вопрос нам поможет постановление № 51 Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 января 1970 г., в соответствии с которым при предоставлении нанимателю другого жилого помещения в него переселяются и члены семьи, если они дали письменное согласие на проживание во вновь предоставляемом жилом помещении.

Как видно из материалов дела, в момент дачи С. Г. Кириной обязательства об освобождении комнаты ее дочь Ольга была несовершеннолетней.

В соответствии со ст. 11 ГК РСФСР для Ольги Кириной гражданская дееспособность в полном объеме возникла лишь через два года после того, как ее мать дала обязательство. Достигнув совершеннолетия, она не может быть принудительно переселена в предоставленную ее матери кооперативную квартиру.

Вот почему жилищные органы не ставят вопрос о выселении Ольги Кириной из ныне занимаемой комнаты.

Отвечая на второй вопрос, подробно остановимся на тех последствиях, которые создает для Кириной указанное решение райисполкома.

В соответствии с п. 16 Примерного устава ЖСК, утвержденного постановлением Совета Министров РСФСР от 2 октября 1965 г. № 1143, каждому члену кооператива, выполнившему свои обязательства по внесению установленных вступительных и паевых взносов, предоставляется в постоянное пользование жилая площадь.

В этом же пункте записано, что жилая площадь предоставляется по ордерам, выдаваемым исполкомами районных Советов народных депутатов.

Какое юридическое значение имеет выдача ордера на занятие кооперативной квартиры?

Можно ли оспорить в судебном порядке отказ исполкома в выдаче ордера?

Эти вопросы неоднократно рассматривались в судебной практике высших судебных органов, а также в теории.

Анализируя нормы Примерного устава жилищно-строительного кооператива, авторы, как правило, обоснованно указывают, что членство в кооперативе может быть прекращено только по решению общего собрания и лишь по основаниям, предусмотренным в Уставе (п. 20 и п. 29, подп. «а» Примерного устава ЖСК РСФСР). Примерный устав предусматривает возможность прекращения членства гражданина в кооперативе (вопреки его воле) только вследствие исключения пайщика из ЖСК. Исключение из кооператива является прерогативой общего собрания пайщиков.

Поэтому отмена исполкомом местного Совета народных депутатов решения общего собрания о приеме гражданина в кооператив нельзя рассматривать как исключение его из кооператива, поскольку закон не предоставляет исполкому права на исключение пайщика из ЖСК. Выдача же ордера является формой контроля за правильностью распределения помещений в домах ЖСК. Отказ в выдаче ордера может быть оспорен в судебном порядке.

Это следует из постановления № 6 Пленума Верховного Суда СССР от 16 июня 1978 г. «О применении судами законодательства при рассмотрении дел по спорам между гражданами и жилищно-строительными кооперативами», в ч. 1 п. 4 которого даны разъяснения, что член жилищно-строительного кооператива вправе обратиться в суд с иском о защите нарушенного или оспариваемого права на пользование жилым помещением, выделенным ему как члену кооператива по решению общего собрания членов ЖСК.

Пленум Верховного Суда СССР указал, что такой иск подведомствен суду и в случаях отказа в выдаче члену кооператива ордера на жилое помещение, отмены исполкомом местного Совета народных депутатов решения общего собрания членов кооператива о приеме гражданина в члены кооператива.

В ч. 2 п. 4 названного постановления разъясняется, что при разрешении таких споров суды должны учитывать мотивы решения, принятого исполкомом, который в соответствии с Примерным уставом ЖСК вправе отменить решение общего собрания членов ЖСК, если оно противоречит действующему законодательству.

Основным мотивом, которым руководствовался исполком при отмене решения общего собрания членов жилищно-строительного кооператива «Яуза», было нарушение моей доверительницей обязательства о сдаче ныне занимаемой ею комнаты. Однако это произошло по причинам, от нее не зависящим, и упрекать ее в недобросовестности нет оснований.

Исходя из сложившейся в семье Кириной ситуации она и сейчас нуждается в улучшении жилищных условий, так как проживание в одной комнате с мужем и взрослой дочерью создает для Кириной большие неудобства. Вступая в жилищно-строительный кооператив, С. Г. Кирина просила выделить ей квартиру размером 34 кв. м на двоих с учетом того, что она как кандидат наук имеет право на дополнительную жилую площадь размером до 20 кв. м. И теперь на эту жилую площадь въедут двое.

Исковые требования С. Г. Кириной являются законными и обоснованными.

Поэтому на основании п. 16 Примерного устава жилищно-строительного кооператива, п. 4 постановления № 6 Пленума Верховного Суда СССР от 16 июня 1978 г. прошу признать за С. Г. Кириной право на выделенную ей квартиру в доме ЖСК «Яуза» и обязать отдел учета и распределения жилой площади райисполкома выдать на нее ордер.


* * *


Решением народного суда иск С. Г. Кириной был удовлетворен.

Решение вступило в законную силу.


VI. ДЕЛА О ВОЗМЕЩЕНИИ ВРЕДА


Замена автомобиля


Речь адвоката Л. Г. Могилянского по делу А. Н. Приймака


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


А. Н. Приймак предъявил иск к универмагу «Березка» и автозаводу им. Ленинского комсомола (АЗЛК) о замене купленною автомобиля «Москвич-427 ИЭ» (из-за дефектов производственного характера).

Народный суд отказал в иске, а кассационная инстанция оставила ею жалобу без удовлетворения.

Президиум Московского городского суда вынесенные по делу постановления отменил и направил дело на новое рассмотрение в Судебную коллегию по гражданским делам Московского городского суда по первой инстанции.


Уважаемые товарищи судьи!

А. Н. Приймак купил в универмаге «Березка» автомобиль «Москвич-427 ИЭ». Изготовитель — автозавод им. Ленинского комсомола.

Вскоре он обнаружил в автомобиле ряд дефектов производственного характера, а затем установил и несоответствие маркировки на деталях документам, оформленным в магазине. В своих первых письмах на автозавод Приймак указал на это и просил разобраться в том, какой же автомобиль ему продан в магазине. Но тогда речь шла лишь о производственных дефектах и несоответствии маркировки. Об экспортном исполнении впервые упомянул начальник бюро иногороднего обслуживания завода. В ответе он рекомендовал Приймаку обратиться по этому вопросу в магазин. Заместитель директора АЗЛК подтвердил это в ответе на письмо Приймака.

По поводу дефектов купленного Приймаком «Москвича» Харьковская станция гарантийного обслуживания автомобилей дважды составляла рекламационные акты. По первому акту три дефекта были устранены, а один — течь масла из картера рулевого механизма — устранить не смогли, и владелец вынужден был сам замазать эти места эпоксидной смолой. Во втором рекламационном акте перечислены новые производственные дефекты, и в нем отражено отсутствие маркировки «ИЭ». Наконец, в это же время Приймак обнаружил и неправильное комплектование автомобиля, в частности радиоприемник в нем был более дешевый, чем тот, что идет на экспорт.

Просьба Приймака заменить автомобиль в связи с большим количеством неустранимых производственных дефектов и несоответствием маркировке была отклонена магазином и заводом, а потому он до истечения гарантийного срока обратился в народный суд. Но в иске Приймаку отказали, а кассационная инстанция оставила его жалобу без удовлетворения.

Президиум Московского городского суда, отменяя в порядке надзора ранее состоявшиеся по делу решения, указал, что суд не дал оценки заключению первой экспертизы, которая утверждала, что проданный автомобиль не соответствует кондициям экспортного исполнения, и, кроме того, суд не выяснил, можно ли устранить обнаруженные производственные дефекты в гарантийных мастерских.

Этим вопросам и было уделено основное внимание Судебной коллегией по гражданским делам Московского городского суда, рассматривавшей это дело по первой инстанции.

Как известно, с маркировкой связаны определенные права и обязанности предприятий, вопросы качества, комплектации и т. п.

Представители завода утверждают, что все автомобили выпускаются в экспортном исполнении. Однако мы утверждаем, что Приймаку был продан автомобиль не экспортного исполнения как по качеству, так и по маркировке.

Эксперт Ильиных считает, что при ответе на вопрос, изготовлен ли этот автомобиль в экспортном исполнении, надо исходить как из маркировки, которую требует ГОСТ, так и из дефектов автомобиля, а они свидетельствуют о том, что автомобиль был не экспортного исполнения.

В соответствии с ГОСТ 10.15-69 к изделиям, идущим на экспорт, предъявляются особые требования. Среди них проверка качества продукции экспертной комиссией, назначаемой приказом директора завода-изготовителя; технический контроль всех деталей, сборочных единиц, изделий и т. д.

Можно было бы сослаться еще на Положение о поставках товаров народного потребления от 9 апреля 1969 г., согласно п. 41 которого Универмагу запрещено продавать в розничной сети немаркированную продукцию даже надлежащего качества.

Возникают вопросы, возможно ли устранить обнаруженные производственные дефекты в гарантийных мастерских.

Почти все допрошенные в суде представители завода признали, что около 20 серьезных дефектов — это дефекты производственного характера.

Их можно устранить на заводе-изготовителе. Когда говорят об устранении дефектов, то подразумевают оставление у Приймака того же автомобиля. Но существуют еще Правила обмена, в которых предусмотрена возможность замены автомобиля, если гарантийные мастерские не в состоянии устранить обнаруженные дефекты. Приймак и просит заменить автомобиль. В комментарии к ст. 246 ГК РСФСР рассматривается вопрос о безвозмездном устранении недостатков проданной вещи. Там указано: «Это требование обычно заявляется в случаях, если при ремонте или доставке недостающих частей качество вещи может быть восстановлено» (см. Комментарий к ГК РСФСР, 2-е изд. М., 1970, с. 359).

Но существенные дефекты автомобиля невозможно устранить так, чтобы была обеспечена заданная техническая характеристика по прочности, товарному виду, весу, как это и указал эксперт Кореневич.

Об автомобиле Приймака эксперты высказались так:

«Если будет произведен ремонт, эксплуатировать можно, но нельзя дать гарантию безопасности» (Ильиных).

«Автомобиль к дальнейшей эксплуатации непригоден — нет гарантии его надежной работы» (Кореневич).

Кроме того, «ремонт сокращает срок службы автомобиля. Любой ремонт нарушает сопряжение деталей» (Ильиных).

Ленинградская научно-исследовательская лаборатория судебных экспертиз разработала нормы утраты товарного вида при ремонте автомобиля. При этом исходят из того, что любой нагрев металла ухудшает его качество, сокращает срок службы, увеличивает возможность коррозии, ухудшает эстетическое восприятие вещи и т. д.

Приймак покупал новый автомобиль, к тому же в экспортном исполнении, а теперь ему говорят: давайте отремонтируем и дадим вам вещь худшего качества. Уже пытались устранить дефекты автомобиля в гарантийных мастерских, но там, как указывают эксперты, нет возможности отремонтировать автомобиль Приймака.

Итак, следует прийти к выводу, что Приймаку продали автомобиль не экспортного исполнения и с дефектами, которые не могут быть устранены в гарантийной мастерской.

Согласно ст. 245 ГК РСФСР «вещь, продаваемая торговой организацией, должна соответствовать государственному стандарту, техническим условиям...». Кроме того, согласно ст. 246 ГК РСФСР, регламентирующей права покупателя в случае продажи ему вещи ненадлежащего качества, при определенных условиях, предусмотренных в Правилах обмена промышленных товаров, покупатель имеет право на замену купленной им вещи.

В связи с тем, что для Приймака эти условия наступили, он вправе требовать замены купленного автомобиля.

Приймак с универмагом заключил договор купли-продажи, но продавец передал ему автомобиль ненадлежащего качества. Магазин и должен заменить его.

При этом в соответствии со ст. 171 ГК РСФСР исполнение данного обязательства должно быть возложено на завод, который в данном случае выступает как третье лицо, состоящее в договорных отношениях с универмагом по поставке этих автомобилей. На основании ст. 223 ГК РСФСР ответственность магазина остается, если завод, на который суд возложит исполнение данного решения по замене машины, не исполнит его.

Итак, суд должен обязать универмаг заменить Приймаку неисправный автомобиль «Москвич-427» на исправный «Москвич-42/ ИЭ», возложив исполнение этого решения на завод АЗЛК, а с универмага (ответчика) взыскать все судебные расходы по делу.


* * *


Решением Московского городского суда универмагу «Березка» было предложено заменить проданный автомобиль, а исполнение решения возложено на автозавод им. Ленинского комсомола.

Это решение вступило в законную силу и исполнено.


Возмещение ущерба, причиненного пожаром


Речь адвоката Л. С. Хейфеца по делу Г. Б. Маркова


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Г. Б. Марков предъявил иск к родителям несовершеннолетних И. Половцева, 1968 года рождения, С. Кожевникова, 1969 года рождения, и Е. Рукавишникова, 1971 года рождения, о возмещении вреда, причиненного его автомашине этими несовершеннолетними, не достигшими 15-летнего возраста.

В дальнейшем по ходатайству истца и его адвоката к участию в деле в качестве соответчиков были привлечены Передвижная механизированная колонна треста «Спецмонтаж» (ПМК треста «Спецмонтаж») и Научно-исследовательский институт автоматизированных систем управления (НИИАСУ).

Обстоятельства дела подробно излагаются в речи адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

День 6 декабря 1978 г. начался для моего доверителя Маркова с радостного события: в тот день он приобрел автомашину «Жигули» ВАЗ 2101. Хотелось как можно скорее поставить ее на учет в ГАИ, так как давно было решено, что очередной отпуск он проведет за рулем автомашины.

В ГАИ Марков решил ехать на следующий же день, т. е. 7 декабря 1978 г. Предстояло позаботиться и о месте стоянки автомашины, а пока по договоренности со своим фронтовым другом Акуловым он поставил автомашину на ночь в его гараж, поскольку автомашина Акулова находилась в то время в ремонте.

Гараж Акулова непосредственно примыкает к обнесенной деревянным забором строительной площадке, где Передвижная механизированная колонна треста «Спецмонтаж» строит новое здание НИИАСУ. Ворота гаража выходят во двор дома № 5 по Радиаторной улице, а задняя стенка практически соприкасается с деревянным забором строительной площадки. Гараж Акулова имеет деревянную основу и обшит железом.

В судебном заседании было установлено, что на строительной площадке, за забором, находилось также три бесхозных гаража, которые должны были быть снесены, так как они мешали строительству. Для правильного решения настоящего дела немаловажное значение имеет то обстоятельство, что все эти бесхозные гаражи также непосредственно примыкали к деревянному забору строительной площадки.

Свидетель Комов, участковый инспектор отделения милиции, показал, что территория строительной площадки никем не охранялась, поэтому посторонние лица довольно часто приходили в эти гаражи, были случаи, когда они жгли костры. Со своей стороны отделение милиции неоднократно обращало внимание и заказчика (НИИАСУ), и подрядной организации (ПМК треста «Спецмонтаж») на необходимость сноса бесхозных гаражей и организации охраны строительной площадки. Однако ни заказчик, ни подрядчик никаких мер не предпринимали.

Вечером 6 декабря 1978 г. на строительной площадке возник пожар. В акте о пожаре отмечено, что площадь, охваченная пожаром, составляла 100 кв. м, в результате пожара сгорели дотла все три бесхозных гаража, расположенных на строительной площадке, и часть деревянного забора, примыкающая к ним, прогорела задняя стенка и потолок расположенного вне строительной площадки гаража, принадлежащего Акулову, а стоящая в нем автомашина Маркова существенно повреждена огнем. Из акта и показаний свидетелей усматривается, что очаг пожара возник на строительной площадке в одном из бесхозных гаражей, отмеченном на схеме № 2, затем пламя распространилось на остальные гаражи, расположенные рядом, в дальнейшем огнем был охвачен забор и примыкающий к нему гараж Акулова.

Ущерб, причиненный Маркову повреждением автомашины, составляет 1712 р. 00 к.: стоимость ремонта автомашины согласно калькуляции Консультационного отдела объединения «Мосавтотехобслуживание» 1410 руб. и стоимость утраты автомобилем товарного вида согласно экспертному заключению — 302 руб.

По поводу размера причиненных Г. Б. Маркову убытков ни у кого из участников процесса спора не возникало.

В соответствии со ст. 444 ГК РСФСР вред, причиненный личности или имуществу гражданина, подлежит возмещению в полном объеме лицами, причинившими вред.

Г. Б. Марков считает, что ответственными за вред являются все лица, привлеченные в качестве ответчиков по настоящему гражданскому делу, т. е. супруги Половцевы А. Н. и И. И., родители двенадцатилетнего Половцева Ивана, супруги Кожевниковы А. П. и В. Я., родители одиннадцатилетнего Кожевникова Сергея, супруги Рукавишниковы В. М. и Т. В., родители девятилетнего Рукавишникова Евгения, а также Передвижная механизированная колонна треста «Спецмонтаж» и Научно-исследовательский институт автоматизированных систем управления.

Однако все ответчики иск в судебном заседании не признали, пояснив, что они не являются лицами, ответственными за причиненный вред.

Мой доверитель указывает в исковом заявлении, что постановлением об отказе в возбуждении уголовного дела в отношении И. А. Половцева, С. А. Кожевникова и Е. В. Рукавишникова в связи с недостижением ими возраста, по достижении которого наступает уголовная ответственность, на основании п. 5 ст. 5 УПК РСФСР установлено, что они вечером 6 декабря 1978 г. купили спички, проникли на строительную площадку и в бесхозных гаражах жгли бумагу. Далее Марков указывает, что, как явствует из того же постановления, несовершеннолетние ушли со строительной площадки, не затушив костер, разведенный ими в одном из гаражей, в результате чего возник пожар. Это постановление никем из родителей детей не было обжаловано и никем не отменено. Оно, по нашему мнению, является доказательством того, что пожар возник именно в результате действий несовершеннолетних И. Половцева, С. Кожевникова и Е. Рукавишникова.

В соответствии со ст. 450 ГК РСФСР за вред, причиненный несовершеннолетними, не достигшими пятнадцати лет, отвечают их родители или опекуны, если не докажут, что вред возник не по их вине. В п. 5 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 февраля 1967 г. № 36 «О некоторых вопросах, возникших в практике судов при применении норм ГК РСФСР, регулирующих возмещение вреда» под виной родителей и опекунов, влекущей их ответственность за вред, причиненный несовершеннолетними, понимается как неосуществление должного надзора за несовершеннолетними в момент причинения вреда, так и безответственное отношение к их воспитанию или неправомерное использование своих прав по отношению к детям, результатом которого явилось неправильное поведение детей, повлекшее вред.

В данном конкретном случае вина всех родителей выражает-: ся в неосуществлении ими должного надзора за поведением своих несовершеннолетних детей в момент причинения вреда.

Какие же возражения представляют родители в опровержение исковых требований? Никто из них не утверждает, что вред возник не по их, родителей, вине. Все они единодушно заявляют, что по делу не добыто доказательств о возникновении пожара в результате неправомерных действий их несовершеннолетних детей. Родители утверждают, что их дети на дознании оговорили себя, так как давали объяснения в отсутствии педагога. Такое утверждение не соответствует действительности, поскольку из приобщенных к материалам гражданского дела объяснений несовершеннолетних И. Половцева, С. Кожевникова, Е. Рукавишникова, данных ими в отделении милиции, видно, что педагог присутствовал.

Таким образом, в опровержение исковых требований родители несовершеннолетних не приводят никаких убедительных доводов.

В прошлом судебном заседании мы просили суд привлечь к участию в деле в качестве соответчиков Передвижную механизированную колонну треста «Спецмонтаж» и Научно-исследовательский институт автоматизированных систем управления, поскольку, по нашему мнению, следует считать установленным, что очаг пожара возник в бесхозных гаражах, расположенных на строительной площадке строящегося нового здания НИИАСУ. Это ходатайство было удовлетворено судом.

Представитель Передвижной механизированной колонны пояснил в судебном заседании, что между ней и НИИАСУ в 1978 году был заключен договор подряда на капитальное строительство, по которому Передвижная механизированная колонна взяла на себя обязательство по строительству нового здания НИИАСУ. Строительная площадка была огорожена забором, на ней действительно находилось три, не имеющих владельцев, полуразрушенных гаража, которые ПМК собиралась снести, так как они мешали строительству.

Пожарно-сторожевая охрана подрядчиком не осуществлялась, ее должен был обеспечить заказчик. Очаг пожара 6 декабря 1978 г. действительно возник в бесхозных гаражах на строительной площадке.

Представитель ПМК заявил, что все эти обстоятельства не имеют отношения к возмещению убытков Г. Б. Маркову, поэтому ПМК треста «Спецмонтаж» иска не признает. Его возражения, по нашему мнению, не могут быть приняты во внимание, поскольку из имеющихся в деле материалов явствует, что Передвижная механизированная колонна треста «Спец- монтаж» допустила грубые нарушения законодательства о капитальном строительстве, результатом чего явилось беспрепятственное проникновение несовершеннолетних И. Половцева, С. Кожевникова и Е. Рукавишникова на территорию строительной площадки, игра с огнем и возникновение пожара.

В соответствии с п. 38 Правил о договорах подряда на капитальное строительство, утвержденных постановлением Совета Министров СССР от 24 декабря 1969 г. № 973, подрядная организация обязана своими силами и за свой счет выполнить работы. Но подрядчик нарушил п. 46 Правил о договорах подряда на капитальное строительство и п. 34 Положения о взаимоотношениях организаций — генеральных подрядчиков с субподрядными организациями, утвержденного Госстроем и Госпланом СССР 31 июля 1970 г. № 94/81. В соответствии с указанными пунктами при производстве строительно-монтажных работ на действующем предприятии в случае невозможности изолировать строительную площадку заказчик обязан осуществить пожарно-сторожевую охрану.

Если строительная площадка изолирована от действующего предприятия, как это имело место в данном случае, пожарно-сторожевая охрана строительной площадки осуществляется подрядчиком, который устанавливает соответствующую дислокацию постов.

Следовательно, ссылка ПМК треста «Спецмонтаж» на то, что пожарно-сторожевая охрана должна была осуществляться заказчиком — НИИАСУ не основана на законе.

Представитель Научно-исследовательского института автоматизированных систем управления справедливо отметил в своих объяснениях, что обязанности по сносу препятствующих строительству бесхозных гаражей и по обеспечению пожарно-сторожевой охраны строительной площадки лежали в данном случае на подрядной организации — Передвижной механизированной колонне треста «Спецмонтаж». Однако из этого не следует, что организация-заказчик не допустила никаких нарушений и не должна нести ответственность за причинение вреда имуществу Г. Б. Маркова.

Согласно ст. 69 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 370 ГК РСФСР и п. 4 Правил о договорах подряда на капитальное строительство заказчик осуществляет контроль и технический надзор за соответствием объема, стоимости и качества выполняемых работ проектам и сметам. Он вправе в любое время проверять ход и качество строительно-монтажных работ, а также количество используемых материалов.

Как видно из материалов дела, представители Научно- исследовательского института автоматизированных систем управления посещали строительную площадку нерегулярно. Установив, что ПМК треста «Спецмонтаж» не принимает никаких мер к сносу бесхозных гаражей, НИИАСУ ограничилось двумя письмами, направленными в адрес ПМК в апреле 1978 года.

Институту было известно, что бесхозные гаражи так и не были снесены, однако в вышестоящую организацию подрядчика по этому поводу он не обращался и не принимал действенных мер к незамедлительному устранению отмеченных недостатков.

Из сообщений отделения милиции НИИАСУ было известно также, что пожарно-сторожевая охрана строительной площадки подрядчиком не осуществляется, но и здесь институт проявил равнодушие.

Невыполнение своих обязанностей по сносу препятствующих строительству сооружений, необеспечение пожарно-сторожевой охраны строительной площадки подрядчиком, отсутствие должного контроля со стороны заказчика и привели к тому, что вечером 6 декабря 1978 г. несовершеннолетние И. Половцев, С. Кожевников и Е. Рукавишников беспрепятственно проникли на территорию строительной площадки в указанные гаражи, играли с огнем и жгли костры. Следствием этого явилось возникновение пожара и причинение Г. Б. Маркову имущественного ущерба. Все эти нарушения находятся в прямой причинной связи с фактом причинения вреда.

В заключение я хочу изложить суду свои соображения относительно исполнения обязательства по возмещению причиненного Г. Б. Маркову ущерба всеми ответчиками. Долевую или солидарную ответственность они должны нести?

В соответствии со ст. 455 ГК РСФСР лица, совместно причинившие вред, несут солидарную ответственность перед потерпевшим.

Я полагаю, что в данном конкретном случае следует применить солидарную ответственность, и прошу суд взыскать в пользу Г. Б. Маркова причиненные ему убытки в сумме 1712 руб. солидарно.

Кроме того, должны быть взысканы расходы по госпошлине 102 р. 72 к. (ст. 90 ГК РСФСР), а также расходы по оплате помощи адвоката, внесенные Г. Б. Марковым в юридическую консультацию (ст. 91 ГПК РСФСР).

В связи с тем что при рассмотрении настоящего гражданского дела были установлены факты бесхозяйственности, существенные недостатки в работе ПМК треста «Спецмонтаж» и НИИАСУ, на основании ст. 225 ГПК РСФСР прошу суд вынести частные определения в адрес вышестоящих органов этих организаций для применения к конкретным виновным лицам мер дисциплинарного взыскания и обсуждения вопроса о возмещении причиненного ущерба по действующим нормам трудового законодательства.


* * *


Решением народного суда с Передвижной механизированной колонны треста «Спецмонтаж» были взысканы полностью причиненные Г. Б. Маркову убытки в сумме 1712 руб., расходы по госпошлине 102 р. 72 к. и 60 руб., внесенные Марковым Г. Б. в юридическую консультацию, а всего 1874 р. 72 к.

В части взыскания указанных сумм с родителей несовершеннолетних И. Половцева, С. Кожевникова, Е. Рукавишникова и с Научно-исследовательского института автоматизированных систем управления было отказано.

Решение суда вступило в законную силу.


VII. АВТОРСКИЕ СПОРЫ


Дело о взыскании постановочного вознаграждения


Речь адвоката, кандидата юридических наук В. Л. Черткова по делу Леонова и др.


(Московская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Истцы составляли съемочную группу многосерийного телевизионного фильма, созданного на киностудии по заказу телевидения. Поскольку последняя серия не была включена в план Госкино, студия отказала в оплате постановочного вознаграждения за эту серию.

Дело рассматривалось в народном суде.


Уважаемые товарищи судьи!

Это своеобразное дело возникло из тройственности правоотношений, существующей в системе заказов телевидения на постановку многосерийных телефильмов. Телевидение заказывает фильмы киностудиям, которые располагают соответствующими возможностями. Между телевизионным объединением «Экран» и киностудией заключается договор заказа. Киностудия вступает в авторско-трудовое правоотношение с киносъемочной группой, создает ей условия работы, принимает от нее созданный фильм и выплачивает вознаграждение. Таким образом, киностудия оказывается связующим, промежуточным звеном, выступает в роли работодателя для киносъемочной группы и исполнителя заказа для телевидения. У телевидения же как плательщика непосредственно с постановочной группой правоотношений нет.

И в данном случае телевидение в лице объединения «Экран» предложило ответчику поставить телевизионный фильм о мужественной борьбе советского разведчика в фашистском логове с интересным детективным сюжетом в 13 серий. Ответчик- киностудия сообщила об этом Госкино как своей вышестоящей инстанции и просила откорректировать план из расчета именно 13 серий. На это ответа не последовало, и киностудия заключила с телевидением — заказчиком несколько неопределенный договор, где хотя и был обусловлен объем — 9 серий, но имелась оговорка, что по соглашению сторон количество серий впоследствии при съемках может быть увеличено. Гостелерадио как вышестоящая по отношению к заказчику инстанция дала заключение на 12 серий и просило Госкино откорректировать план из этого расчета. Но Госкино отказал включить в план 12-ю серию со ссылкой на «принятый порядок планирования». Пока шла эта переписка, съемки 12-й серии на киностудии уже закончились, и Госкино счел для себя неприемлемым менять план, поскольку съемки планируются заранее.

Тем временем 12-я серия была принята по акту ответчиком от съемочной группы, т. е. от истцов. Но оплатить им проделанную работу ответчик отказался из-за позиции своей вышестоящей инстанции.

Между тем объединение «Экран» перечислило киностудии деньги и за 12-ю серию, включая постановочное вознаграждение. Так возник спор между киностудией и постановочной группой. Его следует считать искусственным потому, что в действительности нет спора между истцами и ответчиками в том, что работа сделана истцами и принята ответчиком. Значит, казалось бы, нужно оплатить.

О сумме иска спора нет. Она основана на твердых установленных расценках, определяющих размер вознаграждения каждого члена съемочной группы.

Поскольку заказчик перечислил ответчику постановочное вознаграждение за 12-ю серию, то, если в иске будет отказано, эти деньги составят неосновательное обогащение для ответчика.

Позиция Госкино, из-за которой может возникнуть такое положение, не имеет ни моральной, ни правовой базы.

Работа проделана, фильм выпущен и пользуется у зрителей успехом.

Можно ли упрекнуть истцов в искусственном растягивании фильма с целью увеличения количества серий? В фильме действительно много кажущихся длиннот, замедленных проходок. Но это фильм о подвиге советского разведчика, долго действующего в тылу врага, выполняющего серьезнейшие рискованные и тщательно продуманные операции.

В ходе съемок некоторые эпизоды в целях сокращения были исключены. Ужать же то, что отснято, означало бы скомкать интереснейший и очень удачный фильм, т. е. испортить его. Это, к счастью, не произошло.

Следует учесть и то, что по сложившейся мировой практике многосерийные телевизионные фильмы создаются из расчета 13 серий. В таком объеме происходит и международный обмен. Значит, во внешнеторговом плане он соответствовал бы мировым стандартам не при 12, а при 13 сериях. Так и было первоначально задумано. В договоре телевидения с киностудией не говорится об ограничении объема. Значит, объем 12 серий нельзя рассматривать как увеличение какого-либо норматива или как нарушение какой-либо договоренности.

Ответчик-киностудия, выполняя указания своей вышестоящей инстанции, отказывает в оплате, ссылаясь на п. 11 Временного положения о порядке выплаты постановочного вознаграждения за постановку телефильмов. В нем говорится: «В тех случаях, когда количество первоначально запланированных частей в производстве увеличено, постановочное вознаграждение работникам выплачивается исходя из первоначально запланированного количества частей фильма, а при уменьшении—исходя из количества фактически принятых частей».

Однако из этого же пункта видно, что он распространяется на короткометражные телефильмы. Данный же фильм к таковым не относится. Многосерийные телефильмы идут обычно отдельными сериями в пределах одного часа каждая, тогда как короткометражные фильмы идут единовременно и продолжительность показа определяется количеством входящих в них «частей». Как видим, понятие «серия» здесь не упоминается. Разница очевидна. Расширительное толкование здесь было бы недопустимым и неправомерным. Это возможно только путем распространения данного положения на многосерийные телефильмы. Пока этого нет.

Значит, правовых оснований к отказу в оплате не имеется.

Правоотношение в данном случае сложилось только между ответчиком как работодателем и истцами как исполнителями. Истцы выполнили свои обязанности, они сделали работу и получили право на оплату; у ответчика, принявшего от них работу по акту, возникла обязанность оплатить ее.

Ни телевидение как заказчик, ни тем более Госкино как административный орган и вышестоящая по отношению к ответчику инстанция в этом правоотношении не участвуют. Значит, их позиция не имеет юридического значения.

Позиция телевидения как заказчика в данном споре положительна в отношении истцов, в его план включено 12 серий. Именно оно финансировало создание фильма.

Поскольку для оплаты их работы нет пи правовых, ни этических препятствий, я прошу иск удовлетворить полностью.


* * *


Решением народного суда иск был удовлетворен.

Решение ответчиком не обжаловано и исполнено.


VIII. НАСЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЛА


Смерть «фактического» супруга


Объяснения адвоката Д. П. Ватмана по делу А. И. Котова


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


С 1939 года А. И. Котов состоял в зарегистрированном браке с М. Н. Котовой. В 1942 году семейные отношения между ними были прекращены, однако расторжение брака в органах загса оформлено не было.

А. И. Котов вступил в фактические брачные отношения с А. С. Петровой и стал проживать с нею совместно, одной семьей, но без регистрации брака.

В феврале 1976 года Петрова умерла.

После смерти осталось имущество в виде паенакопления в дачно-строительном кооперативе. Претензии на это имущество заявил Е. П. Петров — сын Петровой от первого брака.

А. И. Котов обратился в суд с иском к Е. П. Петрову о признании за ним как за пережившим супругом права на часть паенакопления по праву наследования. Одновременно А. И. Котов просил суд установить факт прекращения его брака с М. Н. Котовой в 1942 году и факт состояния его в фактических брачных отношениях с А. С. Петровой с 1942 года по день ее смерти 21 февраля 1976 г.

Решением народного суда в иске А. И. Котову было отказано. На это решение была подана кассационная жалоба в Московский городской суд.


Уважаемые товарищи судьи!

Не вызывает сомнений, что пренебрежение требованиями норм процессуального права крайне отрицательно сказывается на разрешении судами гражданских дел. Нельзя постановить правильное по существу решение, если при исследовании и оценке фактического и доказательственного материала будут нарушены императивные веления закона о всестороннем, полном и объективном рассмотрении в судебном заседании всех материалов дела, а обстоятельства, имеющие значение для правильного разрешения правового конфликта, суд обойдет в решении молчанием, несмотря на исследование многочисленных доказательств, выдвинутых сторонами в их подтверждение. Решение, законность и обоснованность которого вам предстоит обсудить, вынесено в условиях, когда предписания процессуального закона, а также разъяснения, содержащиеся в постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 26 сентября 1973 г. № 9 «О судебном решении», не учтены судом с должным вниманием, что не могло не сказаться на важнейшем процессуальном документе, являющем собой итог рассмотрения дела по существу в суде первой инстанции. Вот почему критические доводы, выдвинутые в кассационной жалобе моего доверителя, свидетельствуют об ошибочности решения народного суда и должны повлечь его отмену и направление дела на новое рассмотрение.

Позвольте прежде всего изложить те юридические факты, установить которые просил Алексей Иванович Котов и на коих основывается его притязание на признание права на часть паенакопления в дачно-строительном кооперативе, оформленного па имя Анны Степановны Петровой, бывшей более 30 лет самым близким ему человеком, делившей с ним радости и горести семейной жизни, проживавшей с ним под одним кровом, однако без регистрации брака в органах загса.

Во-первых, Котов утверждал, что его брак с Марией Николаевной Котовой, в который супруги вступили в 1939 году, был прекращен спустя три года, в 1942 году; когда их семья распалась, супруги стали проживать отдельно, не поддерживая между собой никаких отношений, и только сейчас в связи с рассмотрением данного гражданского дела эти давно минувшие дни вновь всплыли в их памяти. В настоящее время, через 35 лет, обстоятельства, столь отдаленные во времени, подлежат оценке и учету с той точки зрения, имеет ли факт прекращения брака между супругами Котовыми в 1942 году юридическое значение, может ли он быть установлен судом, а также нашел ли он свое подтверждение в результате исследования судом доказательств, выдвинутых в пользу его признания. Поскольку фактические брачные отношения с Петровой возникли у моего доверителя после прекращения ранее зарегистрированного брака, факт его прекращения, несомненно, является юридическим: только при установлении, что брак с Котовой был фактически расторгнут без оформления развода в органах загса, может быть признан доказанным и второй юридический факт — факт состояния Котова с Петровой в фактических брачных отношениях до дня ее смерти. Наконец, третье исковое требование моего клиента заключалось в признании за ним как за пережившим супругом Петровой права на часть паенакопления в дачно-строительном кооперативе, оформленного на ее имя.

Если обратиться к решению народного суда, то можно усмотреть, что в описательной его части воспроизведены все три притязания, за защитой которых обратился в суд мой доверитель, в мотивировочной части говорится только о двух из них — о факте состояния его с Петровой в фактических брачных отношениях и его претензиях как наследника, а резолютивная часть содержит только краткое указание об отказе Котову в иске о признании права на наследственное имущество. Совершенно очевидно, что такое изложение решения не соответствует требованиям ст. ст. 192, 194 и 197 ГПК РСФСР. Однако дело не только в этом, но и в ошибочном подходе к анализу исследованных доказательств и определению круга тех обстоятельств, которые суд должен был установить либо отвергнуть, убедительно мотивировав свое суждение по указанным вопросам. Я полагаю, что таким требованиям вынесенное по делу решение не отвечает, в чем можно убедиться, проанализировав его выводы в отношении всех трех требований моего доверителя.

Народный суд, указав в описательной части решения на иск Котова в части установления факта прекращения его брака с Котовой в 1942 году, почему-то не высказал своего суждения по данному вопросу: из решения нельзя усмотреть, считает ли суд этот факт подтвердившимся либо объяснения истца были опровергнуты в ходе судебного разбирательства. Между тем суд допросил свидетелей Голева и Захарову, подтвердивших прекращение семейных отношений Котовых в 1942 году, выслушал объяснения ответчика Петрова, который этот факт не оспаривал и никаких доказательств в его опровержение не выдвигал, запросил интернат для престарелых, где находится Котова, и из письма его директора мог убедиться, что Котова о своем муже с 1942 года ничего не знает, и... никакой оценки всем перечисленным доказательствам не дал. Между тем в соответствии со ст. 20 КЗоБСО РСФСР, действовавшей в 1942 году в редакции от 10 мая 1937 г. и подлежащей применению в данном случае, суд может устанавливать факт прекращения брака в то время с указанием момента его прекращения, если развод не был зарегистрирован в органах загса. Следовательно, у суда были и фактические и правовые основания для разрешения вопроса об установлении факта прекращения брака между супругами Котовыми в 1942 году. Однако, упомянув об указанной части исковых требований моего клиента, суд не высказал своего мнения по поводу доказанности этого обстоятельства, но записал в решении, что как у Котова, так и Петровой имелось «два не расторгнутых брака». Если первый из браков — это брак супругов Котовых, который действительно не был расторгнут в органах загса, но фактически был прекращен, как видно из всех указанных материалов дела, то что имеет в виду суд под вторым «не расторгнутым» браком?

Здесь необходимо перейти к анализу доводов судебного решения в отношении второй части исковых требований Котова — установления факта состояния его в фактических брачных отношениях с Петровой с 1942 года по 1976 год. В мотивировочной части решения суд указывает, что установлению данного факта препятствует, с одной стороны, наличие «двух не расторгнутых браков» и возникновение указанных отношений только с 1945 года — с другой. Вопрос о моменте, с какого фактически сложились семейные отношения между Алексеем Ивановичем Котовым и Анной Степановной Петровой, я освещу позднее, а сейчас позвольте перейти к анализу доводов, содержащихся в решении о двух браках, в которых, по мнению суда, находились в 1942 году Котов и Петрова, что исключает возможность установления факта состояния их в фактических брачных отношениях.

О первом браке — браке супругов Котовых — я уже говорил. Теперь следует остановиться на «втором браке». Как видно из решения, суд при этом имеет в виду брак между А. С. Петровой и ее первым мужем П. А. Петровым, зарегистрированный задолго до войны, который, по мнению суда, существовал до 14 марта 1947 г., когда в органах загса была зарегистрирована смерть Петрова. Если такой вывод суда верен, то факт состояния Котова и Петровой в фактических брачных отношениях с 1942 года не может быть установлен в судебном порядке, так как это означало бы по существу признание законной силы за двумя браками А. С. Петровой: ее брака с П. А. Петровым, смерть которого была зарегистрирована только в 1947 году, и фактических брачных отношений с Котовым с 1942 года, что противоречит принципу моногамии. Обратимся, однако, к анализу тех соображений, по которым суд сделал вывод о состоянии А. С. Петровой в не расторгнутом браке до 1947 года.

К такому заключению суд пришел на том основании, что до 1947 года в органах загса смерть П. А. Петрова не была зарегистрирована. А поскольку супруги Петровы состояли в браке, суд посчитал, что этот брак был прекращен только с установлением факта смерти П. А. Петрова в судебном порядке в 1947 году с последующей регистрацией его смерти в книгах загса, при этом в решении содержится ссылка на ст. 17 КЗоБСО РСФСР 1926 года. Представляется, однако, что такой вывод сделан судом вопреки материалам дела, а также в противоречии с законом. Народный суд, ссылаясь на установление факта смерти Петрова П. А. в 1947 году, упустил из виду весьма важные обстоятельства. Согласно справке райвоенкомата от 28 января 1942 г. выплата по аттестату мужа Петровой А. С. была прекращена в связи с тем, что он был убит в январе того же года. Очевидно, что гибель Петрова на фронте означала прекращение его брака с Петровой, как это вытекает из ст. 17 КЗоБСО РСФСР. Такому выводу не противоречит то обстоятельство, что смерть Петрова была зарегистрирована только в 1947 году, когда его вдове потребовалось узаконить свое право на пай в дачно-строительном кооперативе и оформить свое членство в нем. Именно в этих целях Анна Степановна Петрова обращалась в суд в 1947 году, по решению которого смерть П. А. Петрова была зарегистрирована в органах загса. Поскольку, однако, Петров погиб в январе 1942 года, именно с этого времени, а не с момента регистрации его смерти в установленном законом порядке брак между супругами Петровыми должен считаться прекращенным. Ошибочное понимание судом указанных обстоятельств привело к неправильному выводу, будто бы до регистрации смерти первого мужа его вдова не могла вступить в другой брак. Анна Степановна, получив извещение о гибели мужа на фронте, вправе была зарегистрировать новый брак в органах загса либо вступить в фактические брачные отношения, которые законодательство того времени приравнивало к зарегистрированному браку (ст. 11 КЗоБСО РСФСР 1926 года). Следовательно, как первый брак А. И. Котова, фактически прекращенный в 1942 году, так и брак А. С. Петровой с. ее первым мужем, погибшим на фронте в январе 1942 года, очевидно, не могли явиться юридическим препятствием для установления факта состояния их в фактических брачных отношениях с этого же года и вплоть до смерти Петровой в 1976 году.

Перехожу к анализу решения суда в той его части, в которой изложены выводы о времени возникновения семейных отношений между Котовым и Петровой. И вот что обращает на себя внимание в первую очередь. Поскольку с изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 г. закон признавал юридические последствия только за браком, зарегистрированным в органах загса, фактические брачные отношения, сложившиеся после указанной даты, не имеют никакого правового значения, а потому и не могут устанавливаться судом. Как видно из решения, суд признал доказанным, что такие отношения между Котовым и Петровой сложились только с 1945 года. Не говоря уже о весьма неудачном термине («сожительство»), каким эти отношения названы в решении, следует подчеркнуть, что для мотивировки своего вывода о времени их возникновения суд счел необходимым оценить доказательства, исследованные в ходе рассмотрения дела. Но тем самым суд по существу подорвал свое собственное утверждение о том, будто бы установлению таких отношений препятствовали два «не расторгнутых» брака, по поводу которых я уже высказал свои соображения. Если подобное «препятствие» действительно существует, то время возникновения семейных отношений вообще не имеет какого-либо значения. А если эти отношения сложились только с 1945 года, то они не могут быть установлены судом, а потому ссылка на какие-то «препятствия», очевидно, лишена смысла.

Чем же суд обосновал свой вывод о времени возникновения фактических брачных отношений между Алексеем Ивановичем Котовым и Анной Степановной Петровой? В решении содержится ссылка на показания ряда свидетелей со стороны ответчика, которые до 1945 года Котова «не знали» и в квартире Петровой «не видели». Что же касается показаний свидетелей, вызванных моим доверителем, то суд им «не доверяет» либо оценивает их «критически». Вряд ли было бы уместным в суде кассационной инстанции приводить доводы, по которым показаниям одной группы свидетелей следует отдать предпочтение перед другой. Вы, товарищи судьи, свидетелей не видите, с данными ими показаниями знакомитесь только по протоколам, а потому оценить их не можете. Но вы имеете полную возможность проверить, правильно ли подошел к их оценке народный суд. Не говоря уже о том, что подробные показания ряда свидетелей, знавших семью Котова и Петровой с 1942—43 годов и присутствовавших на их «серебряной» свадьбе, не получили в решении суда, по существу, никакой оценки, следует отметить одно немаловажное обстоятельство. По инициативе суда было истребовано и приобщено уголовное дело по обвинению Котова, рассмотренное 30 лет назад в Литовской ССР, в материалах которого имеются данные, касающиеся спорного по делу вопроса о времени возникновения семейных отношений между Алексеем Ивановичем и Анной Степановной. Я имею в виду прежде всего показания самой А. С. Петровой на допросах 19 января и 21 февраля 1948 г. (л. д. 64 и 197 т. 1), в которых она называет себя женой А. И. Котова с декабря 1943 года и определяет их отношения как незарегистрированный брак, а также акт описи имущества от 17 января 1948 г., составленный с участием дворника Лопатиной. В акте, предъявленном в судебном заседании свидетелю Лопатиной (ставшей уже почтенной пенсионеркой и подтвердившей свою подпись, а также содержащиеся в нем сведения), сказано, что Котов состоит с Петровой в незарегистрированном браке и проживает в ее квартире с 1943 года (л. д. 61 т. 1). Все эти материалы приобщенного уголовного дела были исследованы судом, что подтверждается записями в протоколе судебного заседания, и следовало ожидать их надлежащей оценки в решении, поскольку они свидетельствуют о правильности объяснений Котова о возникновении его семейных отношений с Петровой до издания Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 г., а также дают объективный критерий для оценки объяснений ответчика Петрова Е. П. и его свидетелей, которые, как я уже указывал, «не видели» и «не знали» Котова до 1945 года. При этом должно было быть объяснено известное разноречие в отношении начала семейной жизни между Котовым, назвавшим в качестве такой точки отсчета 1942 год, и Петровой, которая отнесла этот момент к концу 1943 года, возможно потому, что ее первый муж погиб на фронте в 1942 году. Как это ни удивительно, в решении суда показаниям А. С. Петровой, данным при расследовании дела Котова в 1948 году, а также другим материалам уголовного дела не дано никакой оценки, более того — о них даже не упомянуто. Совершенно очевидно, что тем самым были нарушены требования ст. 197 ГПК РСФСР, предписывающей суду дать оценку всем исследованным доказательствам и привести доводы, по которым отдельные из них отвергнуты. При таких обстоятельствах, когда суд оставляет без внимания фактические данные, свидетельствующие о начале семейных отношений между Котовым и Петровой до издания Указа Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 г., вывод суда в решении, что эти отношения сложились только в 1945 году, находится в очевидном противоречии с фактическими и доказательственными материалами дела.

Заканчивая изложение своих доводов, я прихожу к заключению, что вынесенное по делу решение не может быть признано законным и обоснованным, а потому подлежит отмене с передачей дела на новое рассмотрение.


* * *


Судебная коллегия по гражданским делам Московского городского суда решение народного суда отменила и дело направила на новое рассмотрение.

При новом рассмотрении дела народный суд признал установленным факт прекращения брака между супругами Котовыми в 1942 году и факт состояния А. И. Котова с А. С. Петровой в фактических брачных отношениях с 1943 года по день смерти последней, 21 февраля 1976 г., а также признал за Котовым как наследником право на часть паенакопления в дачно-строительном кооперативе после смерти жены.

Суд кассационной инстанции оставил это решение без изменения, а кассационную жалобу Е. П. Петрова без удовлетворения.


РЕЧИ ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ


I. ДЕЛА О ХИЩЕНИЯХ


Хищение в магазине и его поджог


Речь адвоката В.И. Алексеева в защиту И. М. Коровиной


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


И. М. Коровина обвинялась в хищении государственного имущества на сумму 6420 руб. (ч. 2 ст. 92 УК РСФСР) и умышленном уничтожении государственного имущества путем поджога (ч. 2 ст. 98 УК РСФСР).

Фабула дела изложена в речи адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

Задачу защиты я вижу в том, чтобы убедить вас в несостоятельности доводов обвинения, доказать, что обвинение Коровиной в хищении 6420 руб. и в поджоге магазина ошибочно.

Как вы знаете, 3 июля прошлого года в магазине, где подсудимая работала старшим продавцом, около 18 час. 15 мин. был замечен пожар. Но его сразу же ликвидировали. В тот же день по подозрению в поджоге была задержана Коровина, хотя никаких оснований для такого подозрения не имелось.

Статья 122 УПК РСФСР допускает задержание подозреваемого до предъявления ему обвинения в случаях: когда лицо застигнуто при совершении преступления, когда очевидцы прямо укажут на подозреваемого как на лицо, совершившее преступление, и когда на подозреваемом или в его жилище обнаружены явные следы преступления.

В судебном заседании вы, товарищи судьи, имели возможность убедиться в том, что в данном случае ничего подобного не было. В постановлении о задержании Коровиной было сказано, что она подозревается в умышленном поджоге магазина «как материально-ответственное лицо». Но в трикотажном отделе работало четыре материально-ответственных лица: Копытова, Косаченко, Маковенко и Коровина. Почему подозрения пали на мою подзащитную, трудно сказать.

На первом этапе расследования эти подозрения отпали, и 4 сентября следователь вынес постановление о прекращении дела. Но с этим постановлением не согласился прокурор, и 6 сентября оно было отменено. В постановлении прокурора указано, что Коровина совершила тяжкое преступление, и предложено привлечь ее к уголовной ответственности... Но в нем ничего не сказано, какое преступление совершила Коровина. И это дело передали другому следователю. Выполнив указание прокурора, следователь привлек ее и за хищение 6420 руб., и за поджог магазина с целью сокрытия хищения...

Обвинение основано на путаных показаниях материально ответственных работников магазина, заинтересованных в обвинении Коровиной, поскольку они понимают, что если обвинят Коровину, то ущерб возместит она, а если не обвинят ее, то 6420 руб. придется выплачивать им.

Закон требует, чтобы свидетели допрашивались порознь и чтобы они до их допроса не могли общаться между собой. Такой порядок допроса должен затруднить сговор между свидетелями. А следователь допрашивает свидетельницу Копытову, передает протокол ее допроса свидетельнице Косаченко, и та дословно повторяет эти показания. Вы имели возможность в судебном заседании сопоставить указанные показания.

Прокурор говорил о том, что свидетели допрашивались об одном и том же, знали одно и то же, отсюда и совпадения в показаниях. Но известно, что случайных совпадений, буквально слово в слово, не бывает. А значит, показания Косаченко и Копытовой сомнительны. Здесь необходимо обратить внимание на другое: Копытова и Косаченко — главные свидетели обвинения Коровиной.

Перехожу к конкретным обвинениям подсудимой. В формуле обвинения приведены доказательства, которыми, по мысли следователя, подтверждается вина Коровиной в умышленном поджоге магазина. Мой уважаемый процессуальный противник привел доводы из обвинительного заключения. Я отвечу на них в той последовательности, в какой они изложены в формуле обвинения.

Первый довод сводится к тому, что Коровина желала скрыть недостачу и 3 июля «в 17 час. 40 мин. умышленно, с целью поджога магазина, оставила среди товаров... в торговом зале непогашенную папиросу» (цитирую по формуле обвинения). В результате этого и возник пожар. Но это лишь предположение, и оно не подтверждается доказательствами. У нас есть три заключения пожарно-технической экспертизы: письменное заключение, данное на предварительном следствии, показания эксперта Михайлова на предварительном следствии и заключение эксперта в судебном заседании. Все заключения противоречивы, и на их основании невозможно сделать твердого вывода о причине пожара.

Возьмем первичное заключение экспертизы. В нем записано, что «...возникновение пожара от попадания окурка на сложенные на полу товары исключается фактором времени». В этом заключении приводятся расчеты времени с момента закрытия магазина до обнаружения пожара. И на основании таких расчетов и технических данных о горении трикотажных изделий делается обоснованный вывод о невозможности возникновения пожара от непогашенной папиросы.

По формуле же обвинения за 35 мин. до закрытия магазина Коровина оставила непогашенную папиросу среди трикотажных изделий. Пожарно-техническая экспертиза исключила возможность возникновения пожара от папиросы. Следовательно, подсудимая в поджоге магазина невиновна... Но дело не только в выводах первичной экспертизы, но и в том, что не доказан факт оставления подсудимой непогашенной папиросы. В суде никто из свидетелей не подтвердил, что Коровина бросила папиросу на лежащие товары. Наоборот, свидетельница Турчанская, видевшая, как курила Коровина, показала, что она курила в противоположной стороне от лежащего товара и выбросила папиросу за дверь.

Приведу данные из обвинительного заключения, при помощи которых следователь, а затем и прокурор пришли к выводу о поджоге магазина подсудимой.

Как вы знаете, товарищи судьи, свидетели Пигулов, Степин и Сидорин, проходя мимо магазина, увидели дым, просачивавшийся через дверь магазина, это было в 18 час. 15 мин.

В обвинительном заключении записано, что причиной пожара «явился поджог товаров таким источником огня, как непотушенная папироса или сигарета, оставленная за 40— 50 мин. до пожара среди товара...» Но по расчетам экспертов тление тканей при попадании горящей папиросы или сигареты начинается через 3—5 сек. и через 40—50 мин. «наступает пламенное горение». Следовательно, в случае попадания непогашенного окурка на трикотажные вещи перед закрытием магазина горение должно наступить в 18 час. 40 мин.— 18 час. 50 мин. и пожар был бы обнаружен позже этого времени.

Между тем он был замечен свидетелями в 18 час. 15 мин., т. е. через 10 мин. после закрытия магазина. А для наступления горения нужно 35 мин. Отсюда и вывод эксперта о том, что от попадания окурка на трикотажные вещи возникновение пожара «исключается фактором времени»... Тогда отчего же возник пожар? Ответить на этот вопрос должна экспертиза. И она ответила: «учитывая быстроту распространения пожара, его причиной явился поджог...»

Но если это так, то кто же и когда совершил поджог? Пожар, как известно, возник внутри магазина. А магазин закрыт на замок, опломбирован. Запоры не повреждены. Пломбы целы. Обвинение считает, что это сделала сама подсудимая. Но когда? Из магазина она вышла вместе со всеми и вместе со всеми ехала домой.

На помощь следствию приходит эксперт Михайлов. На предварительном следствии он показал, что поджог мог быть совершен папиросой или «другим подобным источником», оставленным «на месте возгорания» «минут за 40—50 до обнаружения пожара».

Вызывает возражение, во-первых, утверждение эксперта о том, что «источник», вызвавший пожар, был оставлен в магазине за 40—50 мин. «до обнаружения пожара». Обнаружение пожара зависит от того, как скоро после его возникновения кто-то оказался вблизи магазина и заметил пожар. Во-вторых, есть уже заключение экспертизы о том, что от брошенного окурка пожар возникнуть не мог. В-третьих, пожар был обнаружен (будем считать, что обнаружен вовремя) в 18 час. 15 мин. Значит, «источник» был оставлен на трикотажных изделиях в 17 час. 25 мин.—17 час. 35 мин., когда в магазине было еще много людей: шесть продавцов, три члена инвентаризационной комиссии, кассир, уборщица, а в галантерейный отдел, который работал, заходили и покупатели. Человек 15, а может и больше. Из магазина они ушли в 18 час. 15 мин. А «источник» положен на трикотажные вещи за 30—40 мин. до ухода сотрудников. Значит, и течение 30—40 мин. трикотажные изделия горели и никто не заметил этого... Больше того, при горении выделяется дым с сильным, неприятным запахом и его никто не чувствовал... Напомню вам, товарищи судьи, ответы эксперта на вопросы участников процесса в судебном заседании. Они в совокупности с двумя заключениями, данными на предварительном следствии, опровергают собственные же выводы.

Ответ на первый вопрос защиты:

«Тление начинается через 3—5 сек. после соприкосновения с материалом» оставленной горящей папиросы или сигареты...

«При этом выделяется дым, имеющий специфический неприятный запах...»

«Обильное выделение дыма от горящих трикотажных изделий начинается через 7—10 мин. после начала их тления, и запах (кисловатого вкуса) будет ощущаться людьми, находящимися в непосредственной близости от места тления трикотажных изделий...»

Как мы уже знаем, тление начинается через 3—5 сек. после соприкосновения изделий с огнем. Здесь эксперты единодушны. Значит, максимум через 10 мин. после попадания «источника» огня на трикотажные изделия начинается уже обильное выделение дыма. Продолжается это, как мы подсчитали, 30—40 мин. Полчаса, что называется, валит дым, рядом люди просчитывают товар и ничего не видят... А за полчаса дым должен был бы заполнить все помещение, но никто не чувствовал запаха.

Возникло даже предположение, что трикотажные изделия были облиты какой-то жидкостью, ускорившей загорание... И его высказали Копытова и Косаченко, которые вдруг вспомнили, что, когда стирали обгоревшие трикотажные изделия, видели на них пятна и чувствовали запах керосина или чего-то подобного. Они высказывали предположение, что Коровина, «возможно», что-то взяла и не заплатила, что они «думают», «уверены», «считают», хотя ничего конкретного сказать здесь не могли. Поскольку при стирке обгоревших изделий почувствовали запах керосина, то обязательно должны были почувствовать и запах дыма от горящих трикотажных изделий: до закрытия магазина они находились в помещении, где через 10 мин. после их ухода возник пожар... Но запаха никто не почувствовал...

Судебное следствие закончено. Вы, товарищи судьи, вскоре должны удалиться в совещательную комнату, чтобы вынести приговор, указав в нем и причину пожара, а мы так и не знаем, от чего же он возник...

Из всего сказанного можно сделать вывод: вина подсудимой в поджоге магазина не доказана и она подлежит оправданию.

Теперь остановлюсь на обвинении подсудимой в хищении 6420 руб. Прокурором приведены доказательства, подтверждающие не хищение, а недостачу названной суммы. А это ведь не одно и то же. Поэтому я постараюсь отграничить доказательства, которыми подтверждается недостача товаров, от доказательств, которыми может подтверждаться хищение, если, разумеется, они окажутся.

У меня нет оснований оспаривать недостачу. По-видимому, она установлена правильно в сумме 6420 руб. Но ее причина не выяснена. Допрошенные свидетели высказывали лишь предположения, догадки. Так, Копытова показала, что подсудимая брала вещи из магазина, но утверждает, что никто из нашей бригады не знает, платила ли она деньги за них. Косаченко к этому добавляет: «Я уверена, что она нередко брала товар импортный и дефицит».

Одним из способов хищения следователь и прокурор считают торговлю товарами на улице. В формуле обвинения записано, что, посылая торговать товарами на улицу, Коровина «всячески препятствовала» продавцам проверять полученный товар по накладным, «категорически запрещала» сдавать выручку в кассу, «забирала у них всю выручку» и часть выручки «сдавала в кассу магазина», а часть денег отдавала продавцам для сдачи в кассу по чекам. Часть выручки — от 25 руб. до 50 руб.— присваивала (цитирую по формуле обвинения).

В подтверждение обвинений ссылаются на показания Копытовой, Косаченко и Маковенко.

Что же они показали? Что «не знают», что «думают», что Коровина «возможно, присваивала» деньги и приводят другие подобные догадки, домыслы, предположения...

Все три свидетельницы допрошены в судебном заседании, и никто из них не подтвердил ни хищение, ни присвоение Коровиной по 25—50 руб. из выручки от продажи товаров вне магазина. Кто же подтверждает хищение? Никто. Свидетели не подтвердили и того, что Коровина не разрешала проверять по накладным товары, полученные для продажи на улице.

Как вы помните, товарищи судьи, они сказали, что «могли проверить» накладные, но не всегда делали это.

Бухгалтер магазина Посохова заявила, что она проверяла отпуск товаров для торговли на улице и товары «сходились с накладной»...

Я ответил на доводы прокурора, которыми он пытался обосновать обвинение в хищении 6420 руб. Выдвигались и другие предположения в подтверждение хищения. Так, говорилось, что дефицитные товары продавались из подсобного помещения, а деньги сдавались в кассу, но неизвестно, все ли деньги сдавались. Однако законодатель не допускает ссылок на предположения. Верховный Суд СССР всегда подчеркивал, что приговор не может быть основан на предположениях. А в этом деле предположения и догадки заняли очень большое место. Не сомневаюсь, что вы, товарищи судьи, отвергнете их.

Недостача 6420 руб. образовалась за два с половиной месяца— с 16 апреля по 1 июля. Какими суммами нужно было брать деньги, чтобы за этот небольшой период растратить столько денег? На что могла надеяться Коровина? Ведь это же грозит строгим наказанием. А на ее иждивении находятся двое малолетних детей. Да какая же мать пойдет на такое явное преступление, которое, несомненно, будет раскрыто и станет горем для ее детей... Обвинения И. М. Коровиной ни в хищении 6420 руб., ни в поджоге магазина не доказаны. И я прошу оправдать ее...


* * *


Суд признал И. М. Коровину виновной в полном объеме предъявленного ей обвинения и приговорил к восьми годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии с конфискацией имущества.

Кассационная инстанция оставила приговор без изменения.

По жалобе адвоката председатель областного суда принес протест в Президиум областного суда, который отменил состоявшиеся судебные решения и направил дело на дополнительное расследование, в ходе которого дело было производством прекращено.


Соучастие в особо крупном хищении


Речь адвоката И. Б. Любимовой в защиту Л. И. Негиной


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Московский городской суд рассматривал дело по обвинению работников сбытовой конторы, обвинявшихся в том, что они по договоренности с представителями потребителей — промышленных предприятий похищали ценную радио- и звукозаписывающую аппаратуру с целью последующего сбыта ее частным лицам.

Организатором этой группы являлся Ю. Негин, работавший старшим инженером конторы.

Помимо сотрудников конторы Потапова, Фролова и других к уголовной ответственности были привлечены за участие в хищении и жена Негина — Лариса Негина, Муратов и др.

Все они были преданы суду по ст. 931 УК РСФСР.

Хищение производилось по подложным документам при получении груза с товарных станций железной дороги и в аэропортах.

Представитель государственного обвинения считал, что Негина принимала участие в пяти эпизодах хищения в особо крупных размерах и в одном покушении на хищение и просил определить ей по ст. 931 и ст. ст. 15—931 восемь лет лишения свободы.


Уважаемые товарищи судьи!

Лариса Негина виновна, но в какой степени и какое наказание может быть назначено ей — это вопросы, которые решаете только вы. И весь ум и судейскую совесть, опыт и знания употребите вы на то, чтобы найти правильные ответы на них.

Теория уголовного права дает понятие состава преступления, стадий его совершения. Но она не может охватить внутреннее содержание конкретного преступления, мотивы, переживания человека, идущего на совершение преступления, перечислить те пути, которыми он приходит к преступлению.

Эта тяжелая задача ложится на суд. Только он, исследуя обстоятельства дела в их совокупности по каждому рассматриваемому преступлению, личность человека, его совершившего, может сделать вывод о степени виновности и соответствующем мере наказания. Поэтому законодатель и вводит ст. ст. 38, 43, 44 УК РСФСР.

Трудно постичь сердце человеческое с его горем, высказанным и невысказанным, трудно измерить глубину несчастья, постигшего человека, толкающего его подчас на непредвиденные им самим поступки. И тем не менее суд должен делать это и делает на основе фактических обстоятельств дела, лежащего на его столе, на основании непосредственного восприятия жизни, проходящей перед ним в судебном заседании. Без психологического анализа материалов дела, относящихся к каждому подсудимому, невозможно вынести справедливый приговор.

Такой психологический анализ предполагает именно исследование обстоятельств дела, а не вольную импровизацию, в отрыве от жизненных фактов, которые становятся предметом вашего рассмотрения. Только по тому отражению, которое находит в материалах дела и ум, и характер человека, вы можете судить о его внутреннем мире, о скрытых от первого взгляда побудительных причинах его поступков, а следовательно, и определить его вину в совершенном преступлении.

Все это относится и к Негиной.

Особенность ее положения в рассматриваемом деле объясняется именно теми внутренними мотивами, которыми она руководствовалась в своих действиях, той целью, которую пыталась достичь этими действиями, ничего общего не имеющими с корыстью, обычно являющейся движущей силой хищения.

Я не сомневаюсь, товарищи судьи, что при решении судьбы Негиной вы будете исследовать не только обстоятельства, непосредственно относящиеся к событию преступления, но и ее личную жизнь. Поэтому вы обратите внимание на то, как сложилась жизнь Негиной к моменту совершения преступления.

Отношение Негиной к мужу — это жизненное кредо, определяющее и предопределяющее все ее помыслы и поступки, это начало и конец всей ее жизненной правды.

Брак с Негиным явился для Ларисы осуществлением ее давней мечты, достижением вершины счастья. Для нее перестало существовать понятие «я», а существовало только понятие «мы». Она жила мыслями, чувствами, делами мужа, видя в этом смысл своей жизни. Ее счастье было полным...

И вдруг неожиданно для Ларисы в их семейной жизни появилась такая трещина, которая грозила полным развалом семьи.

Обнаружила она это, вернувшись с новорожденным сыном из больницы, где пробыла долго. Она вернулась как будто не в тот дом, полный атмосферы тепла и взаимопонимания, из которого уходила, не к тому человеку, любящему и преданному, которого знала до больницы. Все было другим. Муж был отчужден и скрытен, раздражителен и постоянно чем-то озабочен. Это она почувствовала сразу. А потом ей открылось и другое — муж жил своей, отдельной от нее, жизнью, был поглощен какими-то своими делами, о которых не рассказывал ей, играл на бегах, пил, был занят выигрышами по облигациям, приобретаемым им на появлявшиеся свободные деньги. Это была жизнь игрока, ничего не признающего, кроме азарта.

Страсть игрока едва ли не самая опасная человеческая страсть. Это — страсть, иссушающая душу, отторгающая ее от всего ранее дорогого, заставляющая безоглядно стремиться только к одному — к игре, жаждать только одного — выигрыша, приучающая видеть смысл жизни только в одном — риске. Это — страсть, превращающая человека в своего раба. И, повинуясь ей, Негин, не желая того, погубил Ларису, легкомысленно считая, что, скрывая от нее свои дела, он не допустит, чтобы она стала причастна к преступлению.

Он не хотел, да, вероятно, и не мог думать о том, что Лариса, которая его любила, Лариса, для которой «любить» значило «жить», никогда не смирится со страшной для нее переменой в его отношении к ней, что в борьбе за него она всегда будет стремиться быть там, где он, и, следовательно, рано или поздно столкнется с преступлением.

И, действительно, Лариса, несмотря на душевный надлом, в растерянности, в сумятице чувств мучительно искала способ возвратить прежнего мужа, того, которого всегда понимала и который понимал ее. В отчаянии она готова была ухватиться за любую соломинку, казавшуюся ей реальной возможностью удержать его и вернуть в колею прежней счастливой жизни.

Гонясь за призраком уходящего счастья, пытаясь спасти мужа, она, незаметно для себя, переступила границу дозволенного и оказалась в том замкнутом круге, где уже совершалось преступление, причем совершалось до нее и без нее.

Этим страданием женщины, теряющей любовь, продиктованы все действия Негиной, вменяемые ей как эпизоды преступной деятельности.

Первый эпизод с ее участием обвинение относит к 23 июня, когда муж находился в нервно-психиатрической клинике. Именно это и явилось той случайностью, которая обусловила присутствие Негиной при получении груза.

Болезнь Негина — алкоголизм, это еще одна ее боль, еще одна забота, которая поглощала остатки ее душевных сил. По ее настоянию Негин лег в клинику, и Лариса, охраняя его репутацию, скрывала от сотрудников характер заболевания и название больницы. Поэтому когда Фролов позвонил Негину, чтобы сообщить о прибытии груза, и, не застав его, просил дать адрес больницы, Лариса вызвалась поехать к мужу и передать все сведения, а также получить соответствующие указания. Она записала все вопросы Фролова и обещала привезти письменные ответы. О том, что все происходило именно так, свидетельствуют в своих показаниях и Негин, и Фролов.

Лариса, отправляясь к мужу в больницу, чувствовала себя полезной, ей казалось, что это явится шагом к сближению с ним. И когда Негин заявил, что выйдет из больницы, чтобы присутствовать при получении груза, она, испугавшись, не только записала все адресованные Фролову инструкции, но и поехала с Фроловым за грузом, чтобы успокоить мужа и рассказать ему в подробностях о происшедшем. Вот так, думая только о спокойствии мужа, она и оказалась соучастницей преступления.

К этому сводилась ее роль в этом эпизоде, роль посредника между Негиным и Фроловым, принятая ею на себя только ради мужа, ради его спокойствия.

Это подтверждается всеми материалами дела, которые не содержат ни одного намека на какую-либо иную, например корыстную, заинтересованность Негиной. Никто из проходивших по делу лиц — ни подсудимые, ни свидетели никогда не говорили о получении ею денег или даже о ее осведомленности о суммах, получаемых Негиным и другими участниками хищения. Сам Негин, как явствует из всех его показаний, никогда не сообщал ей о полученной доле, тратя деньги на удовлетворение своей страсти к игре на бегах и к выигрышам по облигациям. Поток получаемых им денег несся мимо Негиной, только пугая ее и отдаляя от нее мужа.

Следователь и представитель государственного обвинения квалифицируют действия Негиной как непосредственное участие в хищении по ст. 931 УК.

Такая квалификация не соответствует существующему в теории уголовного права понятию соучастия. Учение о соучастии дает возможность индивидуализировать роль каждого действующего лица в преступлении.

Вина соучастников определяется действиями исполнителя, но в то же время каждый из них имеет свою индивидуальную вину в зависимости от его участия в достижении преступного результата. Этим он и отличается от соисполнителя.

И действия Негиной, не являющейся работником конторы, не могут быть однородны с действиями ее сотрудников, поскольку в силу своего служебного положения только они и могут быть исполнителями как при достижении договоренности с заказчиками, так и при получении груза по оформленным соответствующим образом документам.

Поэтому Негина должна нести ответственность за свои конкретные действия, выразившиеся в пособничестве при совершении преступления, квалифицируемые по ст. 17 и ст. 931 УК.

Второй эпизод обвинения, относящийся к 2 октября, заключается в том, что Негина вместе с Муратовым поехала в багажную контору, где последний получил груз. И в этом случае поездка Негиной оказалась случайной, в ней не было надобности. Но в отличие от первого эпизода Негина на этот раз вообще никакой роли не играла, не участвовала в происходящем, оставаясь в машине, не присутствуя при получении груза, не зная, как и что получается. Она не совершила ни действия, ни бездействия, которые находились бы в причинной связи с конечным результатом преступления.

Об этом свидетельствуют не только ее показания, но и показания Муратова, утверждающего, что для получения груза присутствие Негиной не вызывалось необходимостью, что большую часть груза он уже получил со Шмелевым — экспедитором конторы и дополучал оставшуюся часть по давно оформленным документам. А если это так, то о виновности Негиной в данном случае не может быть и речи, несмотря на ее собственное признание, продиктованное, безусловно, обостренным чувством своей вины вообще.

Поэтому я прошу исключить из обвинения Негиной этот эпизод.

Третий эпизод относится к 4 октября, когда по версии обвинения Негина вместе с мужем и Фроловым ездила за грузом. Она не признает себя виновной по данному эпизоду, утверждая, что 4 октября при получении груза не присутствовала. Негин также отрицал и отрицает факт ее присутствия в тот момент. Указанный эпизод вменяется Негиной только по показаниям Фролова, данным на предварительном следствии, вернее по тем из них, в которых он говорил, что ездил с Негиным и Негиной. Но в деле есть и другие показания, а именно, что он ездил только с Негиным. Возникшие в его показаниях противоречия уже тогда делали обвинение шатким. Теперь же, восстановив в памяти минувшие события, Фролов категорически заявил, что груз получал только с Негиным. Таким образом, обвинение потеряло даже и эту шаткую опору. Других данных в материалах дела нет. Следовательно, и рассмотренный эпизод должен быть исключен из обвинения Негиной.

Четвертый эпизод — поездка Негиной вместе с мужем и Фроловым в аэропорт, где последние получили груз. Факт ее поездки не отрицается никем из лиц, проходивших по данному эпизоду. Она действительно ездила с ними, но только ездила.

Обвинение считает, что факт совместной поездки делает ее соисполнительницей преступления, не конкретизируя при этом, в чем выразилось ее участие в хищении.

Негина ехала потому, что ехал ее муж, которого она старалась не оставлять одного. Она оставалась в машине, когда Негин и Фролов получали груз по заранее подготовленным ими документам. О преступном характере операции ей никто не сообщал.

Неужели одно только нахождение Негиной поблизости от совершавшегося без нее и помимо нее можно расценивать, как привходящую силу, нужную для наступления преступного результата?

Ответ однозначен и отрицателен, в противном случае вопреки принципам социалистической законности можно оказаться на зыбкой почве объективного вменения.

Поэтому и данный эпизод должен быть исключен из обвинения.

Эпизод пятый. 19 марта Негина вместе с Негиным и Потаповым была в аэропорту, присутствовала при получении груза и в этот раз не только присутствовала, но и помогала переносить его в машину, раскладывать, т. е. способствовала завершению операции, о незаконности которой она догадалась, по ее словам, по дороге в аэропорт.

Хищение совершено, но совершено без ее участия. Она — пособница, а не исполнительница, и ее действия должны быть квалифицированы по ст. 931 и ст. 17 УК.

И, наконец, шестой эпизод обвинения, квалифицированный как покушение на хищение груза, который должен был прибыть по договору конторы с поставщиком.

Этот эпизод Негина не признала ни на предварительном следствии, ни в судебном заседании. Известно, что покушение — это не замысел, родившийся в голове человека, готовящегося совершить преступление, это конкретные действия, им совершенные и раскрывающие его намерение, его умысел на то или иное преступление.

В рассматриваемом деле покушение на хищение груза могло быть совершено только в конторе, при создании излишков товара и составлении соответствующих документов. Субъектом такого покушении мог являться только работник конторы

С точки зрения обвинения Негина виновна в покушении, поскольку, со слов мужа, знала о предстоящем прибытии незаконного груза, который должен был стать предметом хищения. Материалы дела, проверенные в судебном заседании, не подтверждают выдвинутой версии. Но допустим, что она знала. Разве осведомленность о готовящемся преступлении равнозначна покушению на него? Какое действие или бездействие совершила Негина, чтобы его можно было считать покушением? Никакого.

В рассмотренных действиях Негиной нет состава преступления.

Таким образом, из предъявленных шести эпизодов я прошу по двум из них переквалифицировать действия Негиной на ст. 17 и ст. 931 УК, а четыре исключить из обвинения.

Негина готова нести ответственность за то, в чем она виновна, и даже за то, в чем невиновна, настолько велика сила ее самоосуждения, сила раскаяния.

Вероятно, для человека, ожидающего наказания, определяемого судом, неизбежно наступает час внутренней расплаты за содеянное, когда собственная совесть назначает свое наказание.

Такой час пробил для Ларисы давно, после ареста Негина, когда перед пей открылись все его преступления, от которых она не смогла спасти мужа своей «близорукой» опекой, приведшей и ее к преступлению. Она поняла всю несостоятельность своей жизненной позиции, поняла, что к своей правде шла путем неправды, который не мог не привести ее вслед за мужем на скамью подсудимых. И поняв это, она старалась исправить совершенную ошибку — помогала следствию в установлении отдельных фактов, добровольно выдала все имевшиеся у Негина облигации на крупную сумму, была предельно искренна перед вами.

Раскаяние Негиной действенно, оно идет от сознания своей вины, за которую она расплачивается крахом семьи, ради сохранения которой шла на недозволенное, пренебрегая собственной безопасностью.

Возмездие неизбежно следует за преступлением.

Но я не верю, не могу, не хочу верить, что мерой искупления вины обезумевшей от горя матери может стать сиротство и страдания ее беспомощных малолетних детей.

Я прошу вас определить Негиной, применив ст. 43 УК РСФСР, такую меру наказания, которая дала бы возможность применения к ней Указа об амнистии, сохранив ей свободу.


* * *


Суд, исключив четыре эпизода из обвинения Негиной, по остальным двум признал ее соучастницей преступления и осудил по ст. 17 и ст. 931 УК РСФСР с применением ст. 43 УК РСФСР к трем годам лишения свободы и применил Указ Президиума Верховного Совета СССР от 16 мая 1975 г. «Об амнистии в связи с Международным годом женщин».


Хищение или злоупотребление служебным положением?


Речь адвоката В. И. Шингарева в защиту 3. А. Киселевой


(Московская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


3. А. Киселева была предана суду по обвинению в трех хищения по ч. 2 ст. 92 УК РСФСР.

З. А. Киселева, директор хозяйственного магазина, в числе других работников торга обвинялась в хищении по трем эпизодам: 1) хищение на сумму 997 руб.; 2) хищение на сумму 399 руб.; 3) хищение на сумму 230 руб.

В судебном заседании прокурор просил по первому и третьему эпизодам квалифицировать действия 3. А. Киселевой по ч. 2 ст. 92 УК РСФСР, а по второму — по ч. 1 ст. 170 УК РСФСР и назначить ей по совокупности преступлений четыре года лишения свободы.


Уважаемые товарищи судьи!

Приступая к защите Зинаиды Александровны Киселевой, заранее оговорюсь, что не считаю Киселеву совсем ни в чем не виновной.

Ее вина в злоупотреблении служебным положением по первому эпизоду (997 руб.) подтвердилась в судебном заседании, однако эти ее действия надлежит квалифицировать по ч. 1 ст. 170 УК РСФСР, а не по ч. 2 ст. 92 УК РСФСР.

В то же время защита пришла к твердому убеждению, что обвинение Киселевой по другим эпизодам, квалифицируемым по ч. 2 ст. 92 УК РСФСР, не подтверждено какими-либо конкретными, убедительными и достоверными доказательствами.

Верховный Суд СССР в своих руководящих указаниях предлагает судам все сомнения в отношении доказанности обвинения толковать в пользу подсудимых, подчеркивает, что обвинительный приговор не может быть основан на предположениях.

Защита находит, что как второй, так и третий эпизоды обвинения, квалифицированные по ч. 2 ст. 92 УК РСФСР, вообще не содержит состава преступления.

Теперь, когда вам, товарищи судьи, предельно ясна позиция защиты Киселевой, позволю себе подкрепить ее тщательным и объективным анализом материалов дела, ссылками на бесспорные факты и обстоятельства, указаниями на сомнительные моменты в версии обвинения, противоречивость этой версии.

Суд не связан никакими выводами предварительного следствия. Судьи непосредственно заслушивают показания и оценивают их, исследуют вещественные доказательства и решают, насколько они вески, производят Судебные эксперименты и решают, насколько они убедительны. Поэтому судебное следствие может подтвердить выводы предварительного следствия, а может и признать обвинение неубедительным и даже несостоятельным как полностью, так и частично.

Отметим, что обвинение Киселевой по эпизодам, квалифицированным как хищение, было бы юридически неправильным.

Это мнение не только защиты, но и товарища прокурора, который вынужден был в своей обвинительной речи уменьшить сумму хищения у подсудимых Лукиной, Бородиной, Киселевой, Дашиной.

В ходе судебного процесса мы убедились в том, что что-то в этом деле у вас вызывало обоснованное сомнение, и увидели, как вы настойчиво искали путь к истине, без которой нет правосудия.

Мы верим в то, что мудрость и большой жизненный опыт не может не подсказать вам, что всякая судебная ошибка — это трагедия для ее жертвы, страшное горе для семьи такой жертвы. Защита убеждена, что судебный процесс должен быть всегда школой справедливости: в этом его огромное воспитательное значение.

Выполняя свой профессиональный долг, защитник обязан использовать все указанные в законе средства и способы защиты в целях выяснения обстоятельств, которые или оправдывают подсудимого, или смягчают его ответственность.

Именно с этих позиций перехожу непосредственно к анализу некоторых особенностей этого дела.

Товарищ прокурор утверждает, что на протяжении четырех лет в торге действовала организованная группа расхитителей государственных средств, в которую кроме Лукиной и Бородиной якобы входили Киселева и Дашина.

На основании исследования материалов дела считаю, что этот тезис обвинения выдвинут необоснованно. Даже по формуле обвинения, которой придерживался прокурор, Киселевой не вменялась в вину какая-либо преступная деятельность в первые два года исследуемого периода.

Здесь, в суде, государственный обвинитель признал, что по второму эпизоду (399 руб.) Киселева не повинна в хищении, не находилась в сговоре с кем-либо из подсудимых и, следовательно, не была членом «группы расхитителей» и в третьем году рассматриваемого периода.

Даже по формуле обвинения преступление по первому эпизоду (997 руб.) совершено Киселевой и Дашиной без сговора с Лукиной и Бородиной, которым и не вменялся в вину этот эпизод.

И, наконец, государственный обвинитель утверждал, что из крупной суммы, похищенной Лукиной, последняя при соучастии Киселевой присвоила лишь 230 руб., что составляет лишь незначительный процент от всей суммы похищенного.

Из сказанного (даже без учета категорических утверждений Лукиной и Бородиной о том, что они в сговоре с Киселевой на хищение не состояли, без учета отрицания вины Киселевой в предварительном сговоре с кем-либо по поводу хищения, без учета того, что в действиях Киселевой по второму эпизоду (399 руб.) и третьему (230 руб.) вообще нет состава преступления) следует, что на основании одного лишь изолированного третьего эпизода (230 руб.), имевшего место на четвертом году исследуемого периода, неправильно, нелогично и, наконец, незаконно выдвигать тезис, что якобы Киселева входила в организованную преступную группу расхитителей.

Понятие «совершение преступления по предварительному сговору группой лиц» отличается от понятия «совершение преступления организованной группой».

Как же в законе определяется «организованная группа»?

Для «организованной группы» кроме количественного признака (участие в ней не менее 2-х лиц) и предварительного сговора требуется еще, чтобы такая группа была устойчивой, а совершению преступления должна предшествовать тщательная предварительная разработка организационных мероприятий для облегчения совершения хищения.

Материалы дела не дают никаких оснований для утверждения, что Киселева входила в такую группу.

Особенность обвинения Киселевой заключается и в том, что у нее, как и у Дашиной, никогда не было умысла и цели похитить 997 руб., в чем ее обвиняли.

Как Киселева, так и Дашина на предварительном и судебном следствии утверждали, что они не похищали деньги из выручки магазина № 6, а брали заимообразно, на какое-то время. Об этом свидетельствовал тот факт, что и Киселева, и Дашина погасили всю свою задолженность по магазину № 6 задолго до ревизии и, следовательно, задолго до того, как органам БХСС и следствия стали известны эти факты.

По данному эпизоду нет гражданского иска, поскольку ущерб никому не причинен.

Однако следователь и прокурор квалифицируют действия Киселевой по первому эпизоду (997 руб.) как хищение.

Какие же конкретные действия вменены 3. И. Киселевой?

Как вы знаете, ей вменены в вину три эпизода. Главный на них сформулирован так:

"Заведующая магазином № 6 Киселева и продавец того же магазина Дашина по сговору между собой похитили из выручки магазина 997 руб., воспользовавшись тем, что стиральный порошок в ряде случаев продавался с лотка, минуя кассу».

В результате этого на день инвентаризации и день передачи магазина № 6 от Киселевой Бородиной образовалась недостача в сумме 1396 руб. (включая сумму 399 руб., проходящую по второму эпизоду обвинения Киселевой, — за счет принятия ею со склада торга от Бородиной бестоварной накладной № 000 240).

Для сокрытия этой недостачи Киселева и Дашина якобы приняли со склада от Бородиной 50 точил на сумму 100 руб., не оформив это документами.

Оставшуюся после этого большую часть недостачи на сумму 1296 руб. Киселева и Дашина скрыли при передаче магазина от Киселевой Бородиной путем получения со склада уже от Лукиной непосредственно перед инвентаризацией и в момент инвентаризации товаров на 1296 руб. без оформления документами.

Но как в описательной части обвинительного заключения, так и в формуле обвинения умалчивалось о том, что вся сумма недостачи 997 руб. была погашена Киселевой и Дашиной задолго до ревизии по магазину № 6 и, следовательно, задолго до возбуждения данного уголовного дела.

Эти действия Киселевой полностью охватываются ч. 1 ст. 170 УК РСФСР, предусматривающей злоупотребление служебным положением.

В судебном заседании подзащитная, не отрицая факта образования по магазину № 6 недостачи в сумме 997 руб. и факта ее сокрытия путем завоза в магазин бездокументального товара, не признала себя виновной в хищении этой суммы, объяснив, что у нее не было умысла на хищение государственных средств, что в сговоре с Дашиной по поводу хищения таковых она не состояла и что эта недостача образовалась по следующим причинам: 240 руб.— недоставало за счет ошибочной продажи краски «охра» по заниженной цене и небольшого недо- воза товара; 380 руб.— недоставало за счет временного позаимствования Дашиной денег из выручки магазина с ее (как заведующей магазином) согласия и согласия других продавцов— материально-ответственных лиц; 277 руб.— недоставало за счет временного позаимствования ею — Киселевой на личные и производственные нужды с согласия всех материально-ответственных лиц магазина; 100 руб.— долг Киселевой за полученные без документов точила.

Причем, как пояснила далее Киселева, все названные суммы были погашены еще до проведения инвентаризации, в частности 240 руб. были погашены ею путем взноса этих денег в кассу магазина (150 руб. внесла она и по 30 руб.— Илларионова, Козлова и Дашина), а 380 руб. были погашены Дашиной через кассу магазина.

Киселева показала также, что суммы из выручки магазина она, как и Дашина, брала заимообразно и ставила об этом в известность других материально-ответственных лиц, записывала свои долги в соответствующую книгу, а когда погашала их, то в книге тоже делалась отметка, о чем знали все материально-ответственные лица магазина.

Киселева показала, что у нее и мысли не было взять безвозмездно самой или передать безвозмездно Дашиной хоть один рубль из выручки магазина и что она, как и Дашина, не могла раньше погасить свою задолженность, так как Лукина затянула выписку соответствующей накладной.

Эти показания Киселевой не только не опровергнуты материалами дела, но и нашли подтверждение в собранных судом доказательствах.

Так, Дашина подтвердила, что временное заимствование ею и Киселевой денег из выручки магазина не скрывалось от других материально-ответственных лиц с солидарной ответственностью; ни она, ни Киселева не имели умысла и цели на присвоение или безвозмездное обращение в свою пользу взятых денег; когда они брали деньги, Киселева делала соответствующую отметку в журнале; они не имели возможности относительно быстро погасить свой долг только потому, что Лукина по неизвестным мотивам многократно уклонялась от выписки соответствующей бестоварной накладной в магазин; она — Дашина, полностью погасила свой долг 380 руб., пробив чеки через кассу магазина, это было сделано добровольно и задолго до возбуждения уголовного дела. Дашина подтвердила, что Киселева в ее присутствии также погасила через кассу весь свой долг еще до начала инвентаризации. Кроме того, она показала, что в 997 руб. входит недостача 240 руб., которая образовалась от ошибочной продажи краски «охра» по заниженной цене, и что недостача была погашена, когда продавцы (она, Илларионова и Козлова) внесли по 30 руб., а Киселева 150 руб.

Бородина подтвердила, что, приняв магазин, она знала лишь о недостаче у Киселевой 399 руб., но не знала, что по магазину есть еще недостача на 757 руб., а всего на 1156 руб. Но после сдачи магазина Киселева сказала ей, что Лукина спишет на магазин путем бестоварной накладной 757 руб., а они — Киселева и Дашина — внесут свой долг в кассу магазина.

Бородина подтвердила, что после того, как Лукина наконец выписала накладную, Киселева и Дашина погасили свой долг через кассу магазина и после этого она — Бородина зачеркнула их в книге.

Бородина показала также, что после принятия магазина она узнала от продавцов, что они (Дашина, Козлова и Илларионова) внесли по 30 руб. за обнаруженную недостачу по краске, а Киселева — 150 руб.

Кроме того, Бородина заявила, что она как заведующая магазином и материально-ответственное лицо была заинтересована в погашении Киселевой и Дашиной их долга в сумме 757 руб., что в этом были заинтересованы также продавцы и поэтому последние ставились в известность, что Киселева и Дашина вносят деньги в кассу и пробивают чеки и что, поскольку они свой долг полностью погасили, она к ним претензий не имеет.

Аналогичные показания Бородина давала и в стадии предварительного расследования.

Лукина по этому эпизоду также подтвердила показания Киселевой, отрицая лишь свою идею и инициативу в определении способа сокрытия недостачи у Киселевой.

Свидетель Зайцева показала, что, когда она заменяла кассира Шорину, Киселева пробила через кассу более 300 руб.

Свидетель Шорина подтвердила, что Дашина пробивала через кассу несколько раз чеки на суммы около 100 руб. и что Бородина также пробивала такие же суммы через кассу.

Свидетель Илларионова — старший продавец магазина сообщила, что Дашина взяла один раз заимообразно из выручки магазина 360 руб. или 380 руб., а Киселева — один раз 100 руб., а потом брала еще какие-то суммы. Киселева говорила о своем долге всем продавцам и записывала взятые суммы в книгу, т. е. вела их учет.

Илларионова подтвердила, что уже при Бородиной Киселева и Дашина, внося деньги в кассу и передавая ей чеки, говорили: «Это мы платим долги». Причем она рассказала, что был случай, когда она приняла от Киселевой три чека по 99 руб. 99 коп. и еще один чек на какую-то сумму.

Илларионова заявила, что, со слов Бородиной, она знала, что Киселева и Дашина полностью внесли взятые заимообразно суммы.

Все эти обстоятельства подтверждаются и показаниями свидетелей Белозеровой, Коплитиной и Шараповой.

В опровержение установленных объективных и бесспорных доказательств государственный обвинитель привел лишь общие рассуждения, которые в основном сводились к тому, что:

хотя краска «охра» по заключению судебно-бухгалтерской экспертизы и была в исследуемый период в магазине, но как работники торговли могли ошибиться в сторону занижения стоимости краски;

хотя Киселева и Дашина и брали из выручки деньги, не скрывая это от других продавцов, таких же материально-ответственных лиц, и заносили свои долги в книгу магазина, но это еще ничего не значит;

погашение долга Киселевой и Дашиной еще до ревизии и, следовательно, до возбуждения уголовного дела ни о чем не говорит;

Киселева и Дашина якобы не доказали суду, что у них не было умысла на присвоение государственных средств по этому эпизоду.

Чтобы показать ошибочность такой позиции прокурора, сошлемся на закон.

Статья 20 УПК РСФСР говорит, что прокурор не вправе перелагать обязанность доказывания на обвиняемого.

Значит, отсутствие у Киселевой умысла на хищение обязан доказывать государственный обвинитель.

Он этого не сделал, да и не мог сделать, поскольку таких доказательств нет.

Кроме того, ст. 309 УПК РСФСР устанавливает, что «обвинительный приговор не может быть основан на предположениях».

Резюмируя сказанное и давая правовую оценку действиям Киселевой по первому эпизоду (997 руб.), который не причинил никакого материального ущерба торгу, считаю, что действия Киселевой в этой части обвинения полностью охватываются ч. 1 ст. 170 УК РСФСР.

Теперь разрешите, товарищи судьи, кратко остановиться на двух других, весьма ограниченных эпизодах обвинения Киселевой.

Обвинение по второму эпизоду сформулировано так:

«Бородина и Лукина продали со склада различных товаров на сумму 399 руб. Вырученные деньги они присвоили.

В целях сокрытия недостачи этих товаров на складе Бородина оформила на магазин Киселевой накладную № 000240, частично (на 399 руб.) бестоварную».

Как показала Киселева еще в стадии предварительного расследования, Бородина просила ее дать согласие на то, чтобы выписать такую частично бестоварную накладную, поскольку якобы этот товар она отпустила в магазин № 15 Лукиной, но накладную забыла оформить, а та ушла в отпуск. Данные показания Киселевой не были опровергнуты.

В судебном заседании Киселева, подтвердив свои показания, данные на предварительном следствии, виновной себя по рассмотренному эпизоду не признала.

Государственный обвинитель, отказавшись от обвинения Киселевой в соучастии в хищении 399 руб., предложил квалифицировать ее действия по ч. 1 ст. 170 УК РСФСР. Но защита полагает, что в действиях Киселевой по второму эпизоду вообще нет состава уголовного преступления, а есть лишь дисциплинарный проступок, поскольку: в ее действиях не усматривается корыстной или иной личной заинтересованности и прокурор даже не пытался доказать это; ими не причинен существенный вред государственным интересам. А без названных элементов с точки зрения диспозиции ст. 170 УК РСФСР нет и состава уголовно наказуемого злоупотребления служебным положением.

Поэтому защита просит вас исключить этот эпизод из обвинения.

Конечно, на первый взгляд может показаться странным, что по эпизоду, где сама подсудимая вроде признавала свою вину в хищении, прокурор отказывается от этого обвинения — просит переквалифицировать на ч. 1 ст. 170 УК РСФСР, а защита просит вообще исключить данный эпизод из обвинения. Но признание обвиняемого лишь тогда имеет доказательственную силу, когда оно подтверждается совокупностью других доказательств.

Наконец, третий и последний эпизод обвинения Киселевой. По версии обвинения, дело происходило так: «Лукина похитила со склада стиральный порошок «Светлана» и «Астра» на общую сумму 92 руб. 16 коп., 7 раковин на 24 руб. 36 коп. и 1200 штук крышек от банок на 36 руб., а также неустановленных товаров на 77 руб. 48 коп., а всего на 230 руб. Эти товары Лукина передала Киселевой.

Впоследствии Лукина выписала эти товары па 230 руб. в магазин № 6, где заведующей была уже Бородина, по частично бестоварной накладной № 00325 (на 152 руб. 52 коп.) и по другой неустановленной бестоварной накладной (на 77 руб. 48 коп.)». Но по данному эпизоду следователь умолчал, что после выписки указанных накладных Киселева тут же внесла в кассу магазина 230 руб., т. е. полную стоимость полученного от Лукиной товара, и, таким образом, ни о каком хищении в данном случае не может быть речи.

В отношении Киселевой нельзя говорить и о злоупотреблении служебным положением, поскольку она в тот период не являлась должностным лицом и действовала как частное лицо, а поэтому не может быть субъектом преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 170 УК.

В суде Лукина не признала себя виновной по этому эпизоду обвинения, ссылаясь на то, что товары на сумму 230 руб. она передала Киселевой не безвозмездно, без цели и умысла на хищение, что подтверждается дальнейшими ее действиями по выписке бестоварных накладных на 180 руб. в магазин и действиями Киселевой, которая внесла полную стоимость этих товаров в кассу магазина задолго до возбуждения данного уголовного дела.

Киселева также отрицала свою вину, утверждая, что сговора на хищение товаров на 230 руб. у нее ни с Лукиной, ни с другими лицами не было, умысла и цели хищения этих товаров не имела, что брала их у Лукиной не безвозмездно, а с оплатой их, но поскольку Лукина задержала выписку соответствующих накладных в магазин, то и она вынужденно задержала оплату этих товаров, но как только накладные были выписаны, она — Киселева тут же внесла 230 руб. в кассу магазина.

Показания Киселевой по рассматриваемому эпизоду подтверждены показаниями Лукиной, Бородиной, Демидовой, Зайцевой, Весельской, Сотниковой, Илларионовой.

Указанными действиями Киселевой, которая совершила все это в интересах своих знакомых и родственников как частное лицо, материальный ущерб торгу не причинен.

Все приведенные доказательства в их совокупности дают основания сделать вывод, что в действиях Киселевой и по этому эпизоду нет состава преступления.

Защита Киселевой закончила анализ доказательств по всем эпизодам обвинения, изложение своих возражений по некоторым положениям как фактической стороны обвинения, так и по юридической квалификации действий Киселевой.

Бесспорно, что Киселева оказалась в этом многотомном деле случайно. Наличием у нее двух небольших эпизодов (399 руб. и 230 руб.) она чисто внешне связана с главными обвиняемыми по делу.

Прошу вас действия Киселевой по первому эпизоду (997 руб.) переквалифицировать с ч. 2 ст. 92 УК РСФСР на ч. 1 ст. 170 УК РСФСР, а второй и третий эпизоды (399 руб. и 230 руб.) из обвинения исключить за отсутствием состава преступления.

Вы знаете, что у Киселевой есть хорошее трудовое прошлое как до исследуемых нами событий, так и после них.

Прошу принять во внимание обстоятельства, смягчающие ее ответственность, а именно: признание своей вины и чистосердечное раскаяние, активное способствование своими объяснениями раскрытию преступления, совершение преступления впервые, безупречное прошлое и положительные характеристики, отсутствие фактического ущерба в результате ее действий и, наконец, наличие у нее двух малолетних детей, находящихся на ее иждивении.

Все это обязывает меня просить, а вам дает право назначить ей меру наказания в пределах уже отбытого срока предварительного заключения.

Защита считает, что назначение Киселевой наказания в пределах фактически отбытого пятимесячного срока не только является достаточной карой за совершенное, но и выполнило цель исправления и перевоспитания подсудимой в духе уважения законов, является достаточной гарантией предупреждения совершения ею какого-либо правонарушения в будущем.


* * *


Суд, исключив из обвинения 3. Л. Киселевой третий эпизод, переквалифицировал ее действия с ч. 2 ст. 92 УК РСФСР на ч. 1 ст. 170 УК РСФСР, назначив ей один год лишении свободы в исправительной трудовой колонии общего режима с зачетом предварительного заключения под стражей.

Определением кассационной инстанции приговор был оставлен без изменения.


II. ДЕЛА О ПРЕСТУПЛЕНИЯХ ПРОТИВ ЖИЗНИ, ЗДОРОВЬЯ И ДОСТОИНСТВА ЛИЧНОСТИ


Убийство из ревности


Речь адвоката О В. Дервиза в защиту К. Г. Верховского


(Ленинградская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Казимир Верховский был предан суду по обвинению в том, что в нетрезвом состоянии на почве ревности и мести во время ссоры с женой Людмилой убил ее ударом кухонного ножа в область сердца, т. е. в умышленном убийстве по ст. 103 УК РСФСР.

Верховский, признавая себя виновным, объяснял, что убил жену из-за того, что ее поведение пагубно сказывалось на их ребенке. Он также отрицал и совершение убийства в нетрезвом состоянии.

Прокурор в своей речи счел доказанной виновность Верховского в умышленном убийстве на почве ревности и мести из-за нежелания потерпевшей продолжать с ним совместную жизнь и просил приговорить его по ст. 103 УК РСФСР к лишению свободы сроком на девять лет и лишить родительских прав.


Уважаемые товарищи судьи!

Мы только что выслушали представителя государственного обвинения, призывавшего вас сурово покарать моего подзащитного. Товарищ прокурор говорил об эгоизме Верховского, его собственнических инстинктах, неуважении им права женщины на свободный выбор спутника жизни. Его вывод был однозначным: из ревности Верховский решил отомстить жене за нежелание продолжать с ним совместную жизнь и на этой почве созрел умысел на убийство.

Вы знаете, товарищи судьи, что Верховский полностью признает себя виновным, не оспаривает ни одного факта из тех, которые положены в основу обвинения. Защита видит свою задачу в том, чтобы показать вам неправильность предлагаемой прокурором правовой оценки совершенного Верховским преступления. А для этого необходимо еще раз восстановить в памяти обстоятельства жизни супругов Верховских, особенно последних дней Людмилы Верховской. Товарищ прокурор ошибается, приписывая Верховскому черты характера, чувства и побуждения, которых у него нет.

Понимаю, что трудно, очень трудно отвлечься от мысли, что на скамье подсудимых находится человек, лишивший жизни молодую, красивую женщину, мать четырехлетней девочки. Так надо ли нам скрупулезно разбираться во всех деталях его жизни, выявлять побуждения, руководившие им при совершении тех или иных поступков. И уж совсем могут показаться излишними некоторые подробности личной жизни покойной, подробности, рисующие ее в непривлекательном виде. Народная мудрость говорит, что «о мертвых говорят или хорошо, или ничего».

Но здесь идет суд и вы — судьи призваны решить судьбу человека на основании полного и всестороннего исследования всех обстоятельств дела. А это значит, что сегодня для нас нет и не может быть запретных тем, и мы не должны бояться потревожить память о покойной, если это необходимо для дела.

Казимир Верховский и Людмила Полякова познакомились шесть лет назад. Оба были молодые, красивые, здоровые, и жизнь улыбалась им. Казимир закончил техникум и имел хорошую специальность, а Людмила училась в техникуме общественного питания. Они полюбили друг друга и через несколько месяцев поженились.

С самого начала они решили жить самостоятельно, отдельно от родственников. И это можно понять, так как большая семья Верховских занимает не очень просторную квартиру в Вильнюсе, а родители Людмилы живут в деревне под Костромой, где супруги не могли бы работать по специальности. Поэтому Верховский поехал работать на Крайний Север.

Людмила закончила техникум и приехала к мужу, устроилась работать официанткой. Все шло хорошо, вскоре сбылась мечта Казимира: у них родилась дочь Наташа. Вы помните, товарищи судьи, что говорили свидетели об отношении подсудимого к ребенку — девочку он очень сильно любил; трогательно заботился о ней, проводил с ней все свое свободное время.

В первые годы совместной жизни ничто, казалось, не омрачало счастья Верховских: их связывала любовь друг к другу и к дочери, материально они были обеспечены, жилищные условия были нормальные. Однако разница в характере супругов (Казимир трудно сходился с людьми, старался как можно больше времени проводить с семьей, а Людмила — общительная, любящая веселое застолье, компании, внимание мужчин) начинала понемногу сказываться. Мы знаем из показаний свидетелей, что уже я те годы часто бывали вечера, когда Казимир одни оставался с дочкой дома, а Людмила «задерживалась на работе", приходила веселая, слегка под хмельком.

Казимиру не правилось такое поведение жены, иногда он высказывал свое неудовольствие, по Людмила в ответ только смеялась, и все хорошо кончалось. Свидетели показывали, что Казимир никогда не ревновал жену. По их словам, скорее он обижался на недостаточное внимание Людмилы к ребенку.

Но с течением времени вечерние развлечения Людмилы начали очень тревожить Верховского. Ему стали говорить, что жена после работы встречается не только со своими подругами и сослуживцами, но и с летчиком, с командированным из Москвы инженером. Однажды Верховский случайно встретил жену с подругой, которые выходили из гостиницы. Объяснения Людмилы о причинах ее визита туда были неубедительными, и он, мучаясь от стыда, решил проверить.

Мы знаем, что это был первый случай, когда подсудимый понял, что жена лжет ему.

Я не могу согласиться с обвинителем, который этот эпизод представляет как толчок к пробуждению в Верховском «звериной» ревности. По-моему, ничего звериного в дальнейшем поведении подсудимого не было: он не ругал жену, не стал следить за ней, но серьезно поговорил с Людмилой, предупредил ее, что разведется и будет добиваться передачи ему на воспитание ребенка, лишения ее материнства, если она Не изменит своего образа жизни.

Товарищ прокурор говорил, что в этой угрозе Верховского проявилась его жестокость, поскольку для матери нет и не может быть ничего страшнее, чем лишиться ребенка. Обвинитель считает, что Людмила продолжила совместную жизнь с подсудимым только из страха. Я не могу понять, откуда у обвинителя такие данные — в материалах дела ничего подобного нет. Наоборот, даже сестра убитой, крайне враждебно относящаяся к Верховскому, рассказала, что в письмах Людмила сообщала о полученном у мужа прощении, писала, что у них все в порядке и живут хорошо.

Так прошло несколько месяцев. Людмила стала вести себя скромнее, чаще, чем раньше, бывала дома. И тут, как мы знаем, заболел ребенок. Врачи единодушно сказали, что девочке необходимо окрепнуть, а для этого надо жить в средней полосе. Верховскому остался еще год до истечения срока договора. Он не хотел расставаться с семьей, но жена уговорила его остаться, а сама решила ехать к родителям, пожить с Наташкой в деревне. И Казимир остался... Сейчас он проклинает себя за проявленную слабость, за то, что не бросил все и не уехал с женой и дочкой. Все могло бы быть иначе.

Итак, начался наиболее интересующий нас период жизни Людмилы и Казимира Верховских, продолжавшийся восемь месяцев и закончившийся так трагически. На событиях этого периода я остановлюсь подробнее.

Людмила с дочкой по дороге в Костромскую область остановилась в Ленинграде, где случайно встретила подругу по техникуму. Людмила поинтересовалась, каким образом она, не ленинградка, получившая распределение в Кировскую область, сумела устроиться на работу в Ленинграде. Та объяснила, что сначала работала в области, потом удалось перебраться в город. Сейчас она работает поваром в крупном ресторане, получила комнату, живет хорошо и интересно. Да что там говорить — Ленинград есть Ленинград.

Людмила рассказала про себя, о жизни на Севере. Поделилась радостью: через год-два у них с мужем будет трехкомнатная кооперативная квартира в Вильнюсе, есть сбережения. Но подруга сказала, зачем квартира и деньги, если нельзя «красиво» пожить, использовать столичные возможности, «В Вильнюсе у Казимира родители, братья, сестра, там ты шагу не сможешь сделать, чтобы все не кинулись спрашивать, куда, зачем, с кем. Загубишь молодость и красоту», — подвела итог подруга.

Верховская задумалась, но билет в Кострому лежал в сумочке и надо было ехать. Она взяла у подруги адрес, расцеловалась с ней и, уходя, сказала: «Если будет место для меня, дай знать». Та обещала.

Приехав к родителям в деревню, Верховская быстро заскучала. Но как уехать? Казимир в письмах спрашивает о здоровье Наташи, радуется, что девочка пьет парное молоко. Если уехать из деревни без серьезной, уважительной причины, никто этого не поймет, осудят и родители, и муж. Нужно что-то придумать. И Верховская придумала: она хочет, чтобы маленькая Наташа была под наблюдением квалифицированных врачей. Ради этого надо ехать в Ленинград. Мужа она извещает об этом письмом и просит его писать пока до востребования.

Казимир категорически против, он считает, что в большом городе, не имея родственников, которые помогли бы ей с ребенком, при бытовой неустроенности Людмиле и дочке будет плохо. Он требует немедленно ехать в Вильнюс, вызывает Людмилу на переговоры, но она не реагирует на это и лихо радочно ищет жилье и работу.

Нам известно, что через две недели после приезда в Ленинград Людмила устроилась на работу в совхозе «Щеглово», на хорошую работу — заведующей производством столовой. Там ей выделили приличную комнату. Правда, в детском саду совхоза пока не было места для Наташи, но Людмила договорилась с соседкой, что та будет присматривать за ребенком, пока она на работе. Теперь Людмила могла сообщить мужу спой адрес.

Верховская пишет мужу, что устроилась работать по специальности, дочка здорова, и указывает обратный адрес. Кази

мир удивлен: как же Ленинград, врачи, под наблюдением которых должна находиться Наташа? Поведение жены ему непонятно, и он решает на месте все посмотреть. Взяв отгулы, он садится в самолет и летит к семье.

Подсудимый рассказал нам, что никогда еще за все годы совместной жизни Людмила не была с ним так нежна, так заботлива, как в те три дня. Но три дня прошли быстро, Верховский улетал успокоенный, будущее казалось безоблачным. Конечно, разлука с любимыми женой и дочерью тяжела, но это ненадолго. Оставшиеся до конца срока его договора месяцы. Пройдут быстро, ребенок за это время окрепнет, Людмила приобретет необходимый опыт работы по специальности, и тогда они все вместе поедут в Вильнюс...

Первый месяц после возвращения на Север Верховский получал письма от жены регулярно, по письму, а то и по два в неделю. И вдруг в ответ на письма и тревожные телеграммы от Людмилы пришла только одна телеграмма «Мы здоровы, не беспокойся», а после этого опять молчание.

Верховский волновался. Его беспокоила не возможная измена жены, как это пытался представить здесь товарищ прокурор, а здоровье дочери. Чем дольше молчала Людмила, тем больше он убеждался, что она не хочет огорчать его ухудшением здоровья дочери. О том, что это именно так и было, нам известно из сохранившихся и представленных суду писем моего подзащитного. Мне могут возразить, что в них есть вопрос о других мужчинах, есть и напоминание о том предупреждении, которое он сделал Людмиле раньше, — о лишении материнства.

Но, по-моему, любой человек, ознакомившийся с этими письмами, без колебаний скажет: «Это писал любящий и заботливый отец».

Верховский берет отпуск на несколько дней по семейным обстоятельствам и снова летит в Ленинград.

Подсудимый рассказал вам, товарищи судьи, о чем он думал в самолете, какие ужасные картины представлял себе: Наташа в больнице, ей очень плохо, врачи не в состоянии помочь ей, Людмила в отчаянии, не знает, что делать, растерялась. Мы знаем, что перед отлетом Верховский снял со сберкнижек все деньги, оформил аккредитивы, так как собирался истратить любые деньги на лечение Наташи, если это понадобится.

Казимир послал телеграмму о своем прибытии, но в аэропорту его никто не встретил. Он едет в Щеглово, но комната заперта, на столе Людмилы в кухне слой пыли — им давно не пользовались, телеграмма и два последних письма не распечатаны. Соседи ведут себя как-то странно, явно чего-то не договаривают. Все же ему удается узнать, что Людмила уже больше месяца не живет здесь, только заходит изредка, но вещи не вывезла, продолжает работать в столовой, на работу приезжает на электричке, но откуда — не знают.

А что с Наташей? Она вроде здорова, но вообще ее давно не видели и где она — не известно. Все это загадочно и необъяснимо.

Время было позднее, столовая уже закрыта и узнать, где живет Людмила, не у кого. Верховский переночевал в комнате жены, а утром пошел встречать ее на платформу.

Они встретились. Людмила не ожидала приезда мужа и несколько смутилась. Она объяснила, что все в порядке, Наташа здорова, живет у одной женщины, которая ухаживает за ней. На вопрос: «Где она живет сама?», — ответила, что ей отсюда пришлось уехать и сейчас не может объяснить почему. Ей пора на работу, вечером они поговорят подробно.

Казимир ничего не мог понять, он терялся в догадках. Дожидаясь вечера, ходил по поселку, встретил Анисимову, которая жила раньше в квартире с Людмилой, — они познакомились в его первый приезд. Анисимова сообщила ему, что Людмила живет с Кузнецовым в Дубровке, там же находится и Наташа. Кузнецов сидел за хулиганство, сейчас работает на стройке в Ленинграде, любит выпить.

Верховский верил и не верил этому. Да, у Людмилы были «приключения» с мужчинами и раньше, но это были встречи, мимолетные связи, а здесь — «живет»... «Жить» в его представлении — это значит семья, устойчивые отношения, дети. Там находится их Наташа, у чужого человека, у пьяницы...

Казимира терзали гнев, обида, он был растерян. Встретившись с Людмилой по окончании рабочего дня, спросив ее о Кузнецове и получив вызывающий ответ — «Да, живу, с кем хочу — с тем и живу»,— Верховский бьет ее по лицу. Впервые в жизни он ударил женщину, любимую жену. Это сразу меняет их роли — Людмила становится обиженной стороной, а он — обидевшей. Потерпевшая ловко пользуется этим и переходит в наступление: она одна, ей тяжело, скучно, одиноко, приходится много работать и воспитывать Наташу. Словно забыв о том, что она сама поставила себя в трудное положение, что муж остался на Севере с ее согласия в интересах семьи, Верховская упрекает его, обвиняет в несуществующих грехах, заявляет, что не простит ему «публичного избиения».

И Верховский проявляет слабость: он, обманутый муж, оскорбленный отец, вместо того чтобы ясно показать жене, что ее поведение аморально, начинает просить прощения за то, что ударил, обидел ее. Может быть, прояви подсудимый в тот момент твердость, трагедии и не произошло бы. Характер у Людмилы неустойчивый, капризный, податливый. Вспомните: в Воркуте она шла за мимолетно понравившимся ей мужчиной, изменяла с ним мужу, потом каялась; ехала в деревню отпаивать Наташу парным молоком, ее позвала в Ленинград знакомая,— а это было связано с серьезной ломкой намеченных планов,— она почти сразу согласилась; вспомните, наконец, ее метания последних дней между мужем и Кузнецовым. Вот почему я считаю, что, почувствовав непреклонность мужа, а она любила его — я в этом уверен, Верховская могла одуматься, трезво взглянуть на свое поведение, и взвесить свои последующие действия. Результатом было бы возвращение к мужу, сохранение семьи, собственной жизни.

Ударить женщину — мерзко, а потому я далек от мысли оправдывать своего подзащитного. Мне понятны его стыд после случившегося, ощущение вины перед женой.

Из показаний свидетеля Кузнецовой, матери Анатолия Кузнецова, нам известно, что Людмила на следующий день, рассказывая им о встрече с мужем, говорила: «Ударив меня, он сразу задрожал, стал просить прощения, чуть не плакал. Ну, я его и поставила на место, а он на все согласен, только бы я его простила. Я с ним все, что хочу, могу сделать». Вот в этой уверенности потерпевшей, сознании своей власти над мужем и кроется причина ее последующего поведения, приведшего к трагическому финалу.

События последних четырех дней жизни Людмилы Верховской мы исследовали особенно тщательно. И это понятно, так как действующие лица вели себя иногда весьма странно, и нам необходимо было выяснить мотивы подобного поведения. Позднее я остановлюсь на этих событиях, а сейчас мне хочется поделиться с вами, товарищи судьи, мыслями о физиологическом аффекте и возможности его возникновения именно у подсудимого.

Люди по-разному реагируют на одинаковые раздражители как физического, так и психологического характера. Выдержка, умение держать себя, выработанные воспитанием, самодисциплиной, играют большую роль, но значение темперамента, характера человека тоже весьма велико.

Поэтому и возможность возникновения у человека физиологического аффекта в ответ на те или иные действия или слова другого человека во многом зависит от индивидуальных качеств этого человека. Ситуация, оставляющая одного абсолютно спокойным, даже равнодушным, другого доводит до «белого каления».

Свидетели показали, что Верховский очень болезненно реагировал на все, что затрагивало интересы его семьи. Когда Наташа заболела, он, казалось, тоже заболел, ходил «сам не свой». Тяжело переживал разлуку с женой, дочерью. Вспомните рассказ брата подсудимого о том, как реагировал Верховский, когда кто-то из знакомых позволил себе неуважительно отозваться о Людмиле — он побледнел, потом покраснел и закричал: «Какое ваше дело, это вас не касается!» Тот же свидетель говорил о ранимости Казимира, о болезненном переживании им даже мелких обид как в детстве, так и в последующие годы.

В диспозиции ст. 104 УК указано, что аффект виновного лица принимается во внимание только в том случае, когда это состояние возникло вследствие насилия или тяжкого оскорбления со стороны потерпевшего. Вы, товарищи судьи, в каждом конкретном случае должны определить, явились ли действия или слова потерпевшего тяжким оскорблением именно для данного виновного лица. Вам предстоит и сейчас решить, явились ли действия и слова покойной Верховской тяжким оскорблением для ее мужа и вызвали ли они у него состояние физиологического аффекта.

Я прервал последовательное изложение событий, предшествовавших совершению моим подзащитным преступления, на встрече супругов Верховских, когда Людмила призналась мужу в связи с Кузнецовым, он ударил ее, а потом стал просить прощения. Он добивался у жены встречи с дочерью. Верховская «смилостивилась» и пригласила мужа на следующий день приехать к ней в Дубровку. После этого они расстались.

В семь часов вечера на следующий день с тортом, бутылкой вина и куклой для дочери подсудимый вошел в дом сожителя своей жены. Он дал себе слово быть образцом сдержанности, и это ему удалось. Знакомство состоялось. Посидели за столом, выпили бутылку водки, принесенное Верховским вино, пили чай с тортом. Наташа обрадовалась отцу, забралась к нему на колени и беседовала с ним о своих детских делах.

Верховский рассказал нам, что больше всего он расстроился из-за дочки, увидев своего ребенка в грязном фланелевом сарафанчике, рваной курточке. Никто из взрослых не проследил, чтобы Наташа перед едой вымыла руки. Такой же неопрятный вид был и у детей сестры Анатолия Кузнецова. Вообще в этом доме было грязно, неуютно, в коридоре и на кухне валялись пустые бутылки. И Наташа живет здесь...

Когда Людмила пошла в другую комнату укладывать спать дочку, между Казимиром и Анатолием состоялся мужской разговор. Кузнецов заявил, что Людмила любит его, они будут жить вместе и Верховский должен подать на развод. Казимир сказал, что это еще не решено, что ради Наташи необходимо сохранить их семью.

Когда Людмила вернулась в столовую, разговор продолжался, причем она ничего определенного не говорила. Казимир вызвал ее на улицу поговорить, но и там она ему ничего конкретного не сказала. На упреки мужа, что она не заботится о дочери, что девочка запущена, Людмила немного смутилась и стала оправдываться, ссылаясь на свою занятость и на то, что в этой семье так уж принято. Договорились, что она подумает и завтра после работы придет к Казимиру и скажет свое решение. Верховский уехал в Щеглово.

На следующий день Людмилу как будто подменили: придя к мужу вечером, она сказала, что виновата перед ним, ей жалко все то хорошее, что было у них за прошедшие годы, жалко Наташу, которая вчера долго не могла уснуть и все спрашивала, где папа. Казимир обрадовался, готов был простить ей все, никогда не вспоминать о случившемся и просил ее вернуться к нему. Он говорил о том, как они заживут втроем, как будут счастливы. Казалось, Людмила решила порвать с Кузнецовым, осталась на ночь с мужем, говорила ему слова любви... Утром она ушла на работу с тем, чтобы вечером съездить в Дубровку за Наташей и вернуться в Щеглово.

Радость Казимира продолжалась недолго — не прошло и часа, как к нему явился Кузнецов. Он был в нетрезвом состоянии и сказал, что не поехал на работу, так как «жена» не ночевала дома, что Наташа плачет и просит «бабушку» не отдавать ее. Он похвалялся перед подсудимым, что «стоит ему свистнуть и Людка прибежит». На просьбы Казимира оставить в покое его жену ответил, что и не подумает, и ушел к Людмиле в столовую. Когда подсудимый перед закрытием столовой пошел встречать Людмилу, ему сказали, что она ушла раньше, потому что поехала в Дубровку.

Верховский тоже поехал к Кузнецовым. На этот раз его уже никто не угощал, мать Анатолия в присутствии Наташи обрушилась на Казимира с бранью, кричала, чтобы он не мешал Людке жить с Толькой. Девочка плакала, цеплялась за ноги отца, просила его не уходить.

Людмила сказала мужу, что останется здесь, что она устала «все время что-то решать», просила мужа уехать в Воркуту, а она ему туда напишет. Казимир отказался уехать, пока он с ней не решит все, и в первую очередь, с кем из них будет жить Наташа. Верховский сказал, что, если она не отдаст ему дочь, он подаст в суд. На этом они расстались.

Утром следующего дня Казимир пошел на платформу встречать жену. Она приехала с Кузнецовым, была приветлива, сказала, что после работы они все втроем спокойно обсудят, она придет в свою комнату.

Весь вечер они говорили втроем. Казимир снова просил жену оставить Кузнецова, вернуться с дочкой к нему. Анатолий был мрачен, изредка вставлял слово, а про Наташу сказал, что она будет жить с ними. Людмила то упрекала мужа, то плакала и говорила, что не знает, как ей поступить, что устала. В тот вечер они договорились о том, что Людмила утром скажет свое последнее слово, а чтобы никто не мог повлиять на ее решение, она проведет ночь в столовой, Казимир же с Анатолием будут спать в комнате.

Верховский рассказал нам, что они не спали всю ночь. Кузнецов выпил бутылку портвейна, предлагал выпить и ему, но он не стал. Подсудимый пытался убедить Кузнецова отказаться от Людмилы, не ломать их семью, не лишать Наташу одного из родителей. Кузнецов возражал, доказывал, что Людмила не любит Казимира, а его, Кузнецова, любит, требовал, чтобы подсудимый уехал.

Кузнецов подтвердил в судебном заседании объяснения Верховского, но говорил, что вино они пили вместе. Думаю, что у вас, товарищи судьи, нет оснований доверять в этой части показаниям Кузнецова. Ни один из свидетелей, общавшихся с Верховским рано утром, не показал, что чувствовал от него запах спиртного или заметил бы признаки хотя бы легкого опьянения. Состояние Верховского не вызвало подозрения и у работников милиции, задержавших его, а потому и не направивших его на медицинское освидетельствование. Состояние опьянения у подсудимого не доказано.

О чем думала в ту ночь Верховская, спала ли она, мы не знаем. Но около шести часов утра Казимир и Анатолий пошли к ней в столовую. Верховский попросил Кузнецова подождать его на улице, тот нехотя согласился. Людмила открыла на стук и впустила мужа. Они прошли внутрь помещения и остановились на кухне у разделочного стола. «Ну как решила?» — спросил Казимир. И в ответ услышал: «Как вы оба мне надоели!»

Это переполнило чашу терпения подсудимого. Как он объяснял и на следствии, и в судебном заседании, у него потемнело в глазах, вдруг очень сильно закружилась голова, он пошатнулся и, чтобы не упасть, оперся руками на разделочный стол. Под руку попался нож, рука схватила его, зажала рукоятку и замахнулась...

Все это подсудимый сделал «не помня себя». Он нанес Людмиле удар в грудь, но тут же выдернул нож, зажал рукой рану, из которой хлестала кровь, стал звать на помощь.

Вбежавший Кузнецов увидел Верховского, одной рукой поддерживавшего Людмилу, а другой — зажимающего рану на ее груди. Он кинулся к телефону звонить в «скорую помощь». Через несколько минут появились еще люди, а вскоре приехала и «скорая».

Все свидетели подтвердили, что Верховский был бледен, его трясло, он с трудом говорил. На вопросы не отвечал, а только бессвязно бормотал: «Что я наделал». Верховская плакала, гладила мужа по голове и говорила всем, кого видела, что он не виноват, это она его довела.

Прибывшим работникам милиции Верховский сказал, что ударил жену ножом, и показал нож. На этом изложение событий этой печальной истории можно закончить и сделать некоторые выводы.

Все, что происходило между подсудимым и Людмилой на протяжении последних нескольких дней, постепенно подготавливало взрыв. Известие об измене жены, ее манера говорить об этой измене, вид дочери, живущей золушкой в чужой неопрятной семье, колебания Людмилы, то отталкивавшей его, то снова Любящей и ласковой, как в их Лунине дни, ее обман и наконец, нежелание принять решение и прекратить мучить и унижать Верховского — все это накапливалось у Казимира, рождало в нем безысходность и отчаяние. Он сдерживал себя, проявлял терпение, готов был все простить, все забыть и просил только одного: не мучить его неопределенностью. Он справедливо считал, что имеет право па понимание — ведь он ничем не провинился перед женой. Она разрушила семью, вредила ребенку, проявляла удивительную черствость и эгоизм. И она же крикнула ему: «Вы оба мне надоели», поставив его наравне с пьяницей Кузнецовым. Этого-то он и не выдержал, это оказалось последним в цепи оскорблений, нанесенных ему как мужу и отцу.

Я утверждаю, что оскорбление может быть необязательно выражено в непосредственно унижающих достоинство человека словах, оскорбительным может быть смысл таких слов или действий. Именно с последним случаем мы и столкнулись в рассматриваемом деле.

Подсудимый не готовил свое преступление заранее, еще за несколько секунд до нанесения рокового удара у него и в мыслях не было ничего подобного. На протяжении последних дней он только угрожал жене, что отберет дочь. Судьба ребенка была главным в его жизни.

Итак, мне представляется установленным, что преступление совершено в состоянии аффекта и в силу случайного стечения обстоятельств — под рукой у подсудимого оказался нож.

Ревность и месть как мотивы преступления не имеют к данному делу отношения, поскольку они предполагают вынашивание умысла на протяжении определенного времени, а этого здесь не было. Поэтому действия подсудимого должны быть переквалифицированы на ст. 104 УК РСФСР.

Законодатель предоставляет суду очень широкий выбор видов и мер наказания и требует индивидуального подхода к лицам, совершившим преступление. Наказание не только является карой, но и имеет целью исправление и перевоспитание. А разных людей и воспитывать надо по-разному.

Есть люди, и Верховский, бесспорно, относится к их числу, для которых сам факт совершения преступления становится на всю жизнь наказанием. Муки совести — самое страшное наказание для Верховского.

Я прошу вас учесть, что к совершению преступления привело моего подзащитного стечение исключительно тяжелых семейных обстоятельств, что никогда раньше он не преступал закон. Данные, характеризующие личность Верховского, вами исследованы подробно.

Наташа осталась без матери. Она очень любит отца, для него девочка — единственный смысл жизни. Надо дать Верховскому возможность воспитывать дочь, лишить его родительских прав было бы бесчеловечно, для этого нет оснований.

Я прошу вас, товарищи судьи, определить моему подзащитному по ст. 104 УК РСФСР наказание, не связанное с лишением свободы.


* * *


Приговором суда К. Г. Верховский был признан виновным в убийстве из ревности, мотив мести из обвинения был исключен, исключено было и упоминание о нетрезвом состоянии в момент совершения преступления, и в соответствии со ст. 103 УК РСФСР ему было назначено наказание шесть лет лишения свободы. Родительских прав Верховский лишен не был.

Кассационная инстанция приговор оставила без изменения.


Дело об изнасиловании


Речь адвоката П. А. Дроздова в защиту О. М. Кадуева


(Ленинградская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела

О. М. Кадуев был предан суду по обвинению в покушении на изнасилование, сопряженном с угрозой причинения тяжкого телесного повреждения (ч. 2 ст. 117 УК РСФСР), хулиганстве (ч. 1 ст. 206 УК РСФСР) и сопротивлении представителю власти (ст. 191 УК РСФСР).

Публикуемая речь произнесена адвокатом в народном суде26.

26 Речь публикуется с сокращениями по сравнению с первым ее изданием (см. Судебные речи адвокатов. Л., 1972, с. 115).

Фабула дела изложена в речи адвоката.


Уважаемые товарищи судьи!

Подсудимый и потерпевшая почти ровесники. Ему 20 лет, ей — 22 года. Он студент, она работница. Познакомились они на танцах во Дворце культуры, а на следующий день свершилось то, что привело их теперь в зал судебного заседания. Его в качестве подсудимого, ее в качестве потерпевшей.

Что же случилось? Что привело его на скамью подсудимых? Какое преступление он совершил?

Он обвиняется в покушении на изнасилование, она — потерпевшая подтверждает это тяжкое обвинение. А подсудимый не отрицает того, что пытался вступить в интимную связь, по только с согласия потерпевшей. И, не получив согласия, от этой попытки добровольно отказался. Следовательно, в данном деле основным и решающим является вопрос—было ли в действиях Кадуева покушение, которое он не довел до конца по причине, от пего не зависящей, или это была попытка, от которой он добровольно отказался? От правильного ответа на этот вопрос зависит правильность вашего приговора, справедливое решение участи подсудимого.

Поэтому вспомним все, что нам известно о подсудимом и о потерпевшей. Вспомним как они познакомились и каков был финал этого знакомства. Заглянем не только в анкетные данные, но и в душу каждого из них. Моему подзащитному 20 лет. Он студент III курса. Имеет хорошую академическую успеваемость, комсомолец, с безупречным поведением. Кадуев — спортсмен, лыжник высокого класса, имеющий немало спортивных достижений. В этом скупом перечне я хочу особенно подчеркнуть два обстоятельства. Первое — это положительность общей характеристики подсудимого и второе — его спортивные данные, которые обусловливают его исключительную физическую силу. Мне хочется напомнить показания свидетеля Смирнова, который сказал, что у подсудимого руки как стальные, их не разогнешь.

Помня это, не забудьте, пожалуйста, что потерпевшая, Нина Виролайнен — девушка маленького роста и довольно хрупкого телосложения. Поэтому уместно поставить вопрос, как могло случиться, что Олег Кадуев, обладающий столь большой физической силой, решив изнасиловать Нину Виролайнен, не довел свое намерение до конца. Что толкнуло Кадуева на попытку изнасилования? И было ли у него вообще подобное намерение? На этот вопрос нам точно и исчерпывающе отвечал сам подсудимый. Он рассказал откровенно обо всем, что произошло, начиная с того, как он ушел с танцев, и кончая тем, как он попал в отделение милиции.

Так пойдемте же следом за ним и проследим все, что случилось. Итак, в зале Дворца культуры Олег Кадуев случайно встретил Нину Виролайнен, с которой там же во время танцев познакомился накануне. Мы не знаем, была ли здесь «любовь с первого взгляда» или это было начало зарождающихся чувств, но это была не просто очередная встреча...

В 3-м часу ночи молодежь стала расходиться с танцев. Вышла из Дворца культуры и потерпевшая, а вместе с нею подсудимый и его приятель, тоже студент. Это было в самом разгаре ленинградских «белых ночей», и потерпевшая приняла предложение подсудимого пройтись по городу, проводить его приятеля с тем, что потом подсудимый проводил ее домой. Когда наши путники, проводив товарища, шли по направлению к дому Нины, начал моросить дождь. Чтобы укрыться от дождя, они вошли в подворотню. Дождь словно издевался над ними: он то прекращался, то снова шел. Словом, это была та наша ленинградская погода, которая в официальных сводках называется «проходящие осадки».

Мы помним, что, когда подсудимый провожал Нину домой, они по пути сидели на скамейке, а затем ввиду дождя дважды стояли в подворотнях домов и однажды в парадном подъезде. Они выжидали, когда пройдут эти «проходящие осадки», и во всех этих случаях Олег не просто сидел рядом с Ниной на скамейке и не просто стоял рядом с ней, но и прижимался к ней, обнимал ее за талию и даже был настойчив настолько, что порвал у нее резинку на чулке. Она отстраняла его, говорила, что так делать не нужно, и продолжала следовать с ним от одной подворотни до другой, а затем до парадной какого-то дома все дальше и дальше по направлению к своему дому, где Нину ждала мама и, видимо, волновалась, так как время подходило к 3 часам ночи, а раньше Нина так поздно домой не возвращалась. Я пока намеренно не делаю никаких замечаний о поведении Нины, хотя очень трудно удержаться и не сказать, что ей давно следовало быть дома и что ни дождь, ни очарование белых ночей не могут оправдать ее поведение как потерпевшей. Кстати, когда я называю Нину потерпевшей, я отдаю дань процессуальной терминологии. По существу же она не является ни потерпевшей, ни пострадавшей.

Но не будем пока никого ни обвинять, ни оправдывать, пойдемте за ними и посмотрим, что будет дальше, тем более, что до дома Нины осталось пять минут ходьбы.

Вот мы и подошли к тому дереву, под которым разыгралось все то, что составляет суть обвинения. Опять прыснул дождь, и наша пара, чтобы укрыться от дождя, встала под густое, тенистое дерево... Подсудимый снова пытается обнять Нину, он прижимает ее к себе, и тут Олега словно ударило электрическим током. Это его поцеловала Нина. Тогда после поцелуя этот геркулес, как перышко, как пушинку, кладет Нину на траву и ...делает все, чтобы вступить в интимную связь. Нина оказывает сопротивление. Да, да, физическое сопротивление, я не боюсь это утверждать, она сопротивляется. Конечно, этого сопротивления надолго не хватило бы. Ведь он же силач со «стальными руками», тогда она применяет последнее средство, которое решает исход дела. Она говорит ему одно слово, и это одно единственное слово сразу отрезвляет его «Я — девушка», — сказала она. После этого Олег поднялся с земли и помог подняться Нине. На этом закончилось то, что обвинение называет «покушение на изнасилование», а защита именует «добровольно оставленная попытка».

Дальше будут еще детали, связанные с приходом милиционера и с другими обстоятельствами, но центр тяжести здесь в том, чтобы правильно оценить эту часть событий.

В схематическом изложении точки зрения представителя обвинения все сводится к следующему.

Потерпевшая — сопротивлялась или не сопротивлялась?

Да, сопротивлялась. Подсудимый — преодолевал это сопротивление или он не преодолевал его. Преодолевал. Значит, факт покушения установлен. Казалось бы, логика неумолимая. Если было сопротивление и имело место преодоление этого сопротивления, значит покушение было вне всякого спора.

Позиция прокурора была изложена красочно и темпераментно, и это усиливало кажущуюся убедительность, но она исходит из оценки начала события, оставляя вне поля зрения то, чем кончилось событие. И этому незаконченному ходу логических рассуждений дается юридическая опенка.

Закон предусматривает покушение. Подсудимый предан суду за покушение... Товарищ прокурор рассуждает: если бы Кадуев довел покушение до конца, было бы законченное преступление, но так как он не довел до конца своего намерения, то наступает ответственность за покушение. Следовательно, Кадуев должен за это отвечать.

Возражая против такой позиции государственного обвинителя, следует сказать, что закон предусматривает и случаи добровольного отказа от совершения преступления... Что собой представляло сопротивление потерпевшей и почему подсудимый не довел своего намерения до конца? Было ли сопротивление потерпевшей действительно реальным, которое подсудимый понимал и должен был понимать как реальное сопротивление, направленное на недопущение наступления событий, или подсудимый понимал и мог понимать, что сопротивление Нины носит скорее символический характер. Второй вопрос — почему подсудимый не довел своего намерения до конца? Может быть, у него не хватило сил преодолеть сопротивление потерпевшей, может быть, ему кто-либо помешал или, может быть, он сам добровольно отказался от своего намерения, как это утверждает и притом утверждает в самой категорической форме сам подсудимый.

Начнем со второго вопроса, а именно, почему подсудимый не довел своего намерения до конца? Кто ему в этом помешал? Никто. Мы точно установили, что, когда подсудимый отказался от своего намерения, он поднялся с земли и помог подняться потерпевшей. После того как он помог ей подняться, прошло некоторое время и неожиданно для них подошел милиционер, а до этого на месте происшествия никого не было. Так что предположение о том, что кто-нибудь помешал Кадуеву осуществить свое намерение, совершенно несостоятельно. Думать, что у подсудимого не хватило сил преодолеть сопротивление потерпевшей, просто наивно. Превосходство физических сил у подсудимого против потерпевшей настолько разительно, что оно не поддается сравнению.

В начале своей речи я уделил внимание вопросу физической силы подсудимого. Забегая вперед, можно упомянуть, что, когда его пытались задержать и доставить в милицию, он раскидал пять человек, и только когда подоспел шестой, его удалось доставить в отделение.

Об этом я скажу позже, по ходу событий. Сейчас, забегая вперед, я сказал об этом для того, чтобы оставить всякое сомнение в том, что уж если подсудимый справился с пятью задерживавшими его лицами, то справиться с одной Ниной было значительно легче. Мне кажется, что в этом вопросе не может быть и тени сомнения... Силы у подсудимого хоть отбавляй.

Итак, совершенно исключается, чтобы подсудимый не осуществил своего замысла потому, что у него не хватило сил справиться с Ниной. Нет, нет и еще раз нет. Причина не в этом. Ведь мы же знаем со слов потерпевшей, что Кадуев прекратил свои попытки после того, как опа сказала магические слова: «Я — девушка». Предельно ясно, что он прекратил свои попытки, когда убедился, что Нина действительно не хочет того, чего он так добивался.

Мог ли подсудимый подумать ранее, что потерпевшая сопротивляется не искренне? Мог ли он подумать, что она сопротивляется в силу скромности? Мог ли он подумать, что Нина сопротивляется не потому, что не хочет близости, а потому, что как-то неловко сразу изъявить согласие? Да, подсудимый мог так думать! Он именно так и думал. Об этом он и поведал суду. Он полагал, что Нина сопротивляется потому, что стесняется, что, преодолевая ее сопротивление, он помогает ей предолеть чувство стыдливости. Он считал, что они оба идут к одной цели, но разными путями: он прямым путем — путем инициатора, она — окольным. Пожалуй, иначе он и мыслить не мог.

В самом деле, что должен был бы подумать Олег о Нине, если бы она сразу без сопротивления позволила ему овладеть собой. Вот почему он полагал, что она сопротивляется из чувства стыдливости. А имел ли он какие-нибудь основания думать именно так? Оснований для этого у подсудимого было более чем достаточно. Мы помним, что еще в первой подворотне Нина говорила Олегу, чтобы он ее не обнимал, всячески от него отстранялась. Однако не уходила от него, а продолжала следовать до другой подворотни, там повторялось то же самое, и опять Нина возражала, но не уходила, а шла все дальше и дальше и в парадную, и под дерево, даже не обращая внимания на порванную резинку. Может быть, она не имела возможности уйти? Такая возможность была. Товарищ председательствующий специально интересовался этим вопросом и выяснил, что, если бы Нина хотела уйти от Олега, она бы могла это сделать без каких-либо затруднений. Однако она этого не сделала.

Мог ли считать подсудимый, что и в тех случаях, в подворотне, возражения Нины были притворны? Мог ли он считать, что в подворотне и в парадном она по-настоящему хотела, чтобы он раз и навсегда окончательно прекратил свои притязания, или не имел основания считать, что все ее сопротивление порождено чувством все той же стыдливости. И, наконец, поцелуй Нины, которым она наградила Олега под деревом за несколько секунд до начала рокового события. Ведь этот поцелуй жег уста подсудимого. Он понял его как сигнал к началу активных действий и уж никак не мог расценить его как крайнее выражение протеста!

Мог ли подумать Кадуев, что Нина поцеловала его для того, чтобы этим показать, что она вообще не желает иметь с ним дело? Конечно, нет. Следовательно, сопротивление потерпевшей в конкретных условиях данного дела не имеет никакого значения для юридической его квалификации. А добровольный отказ от выполнения намерения Кадуева полностью исключает его виновность.

Теперь пришло время подвести итоги этой части... Вывод один. Желая вступить в связь с потерпевшей, подсудимый рассчитывал на молчаливое, стыдливое, завуалированное согласие Нины. Кадуев добровольно оставил свое намерение, когда убедился, что Нина не выражает своего согласия.

При этих условиях по обвинению в покушении на изнасилование он должен быть оправдан.

Прав товарищ прокурор, который в своей обвинительной речи резко осудил поведение подсудимого с моральной точки зрения.

Я не могу сочувственно отнестись к тому, что студент Кадуев, сегодня познакомившись на танцах с девушкой, завтра, провожая ее домой, позволяет себе все то, что он допустил.

Такое поведение недостойно советского молодого человека... Однако, бросая подсудимому заслуженный упрек в аморальности его поведения, мы в данном случае не можем поставить знак равенства между понятиями недостойного поведения и поведения преступного. Поведение подсудимого, несомненно, было недостойным. Преступным его поведение, несомненно, не было. Разумеется, что все сказанное защитой относится к обвинению, связанному с покушением на изнасилование, и не имеет никакого отношения к обвинению в хулиганстве и сопротивлению представителям власти, о которых я еще не говорил.

Прежде чем приступить к этой части обвинения, нелишне вспомнить, как получилось, что Кадуев, добровольно отказавшись от того, что ему вменяется как покушение на изнасилование, вдруг оказался задержанным по этому поводу работниками милиции. Казалось бы ясно, что если все кончилось в общем благополучно, то нет необходимости прибегать к содействию работников милиции, однако события сложились не так.

Поэтому я продолжу изложение хода событий и прослежу их до тех пор, пока не захлопнутся двери дежурной комнаты отделения милиции, куда был доставлен Кадуев. Я остановился на том, как Кадуев там, под тенистым деревом, поднялся с земли и помог подняться потерпевшей. Как я уже сказал на этом все могло бы и закончиться. Но случилось иначе.

Когда подсудимый помог потерпевшей подняться с земли, он ударил ее по лицу. По этому поводу сама потерпевшая показала суду так: «Он, Олег, слегка ударил меня, думаю за то, что я ему не отдалась». В ответ на это Нина крикнула, крикнула инстинктивно, бессознательно: «Мама!» Мама появиться, конечно, не могла. Но зато вместо мамы совершенно неожиданно из-за кустов газона показалась внушительная фигура милиционера. Он, стоял тут же поблизости на посту, услышал крик и явился на помощь. Он видит молодую пару. Состояние их туалетов не могло не навести на размышления, и тогда Нина, показывая на подсудимого, сказала: «Он хотел меня изнасиловать». Позже, когда уже обо всем узнала мама, Нина повторила это в своем письменном заявлении.

Товарищ прокурор, анализируя обвинительный материал, сказал, что, если бы не было покушения на изнасилование, если бы не было преступления, зачем же Нина стала бы говорить, что Кадуев хотел ее изнасиловать. Ответ может быть лишь один. Она это сделала потому, что была застигнута в таком состоянии, при котором другое объяснение было бы неизбежно связано для нее с весьма компрометирующим материалом.

Так возникла необходимость доставить Кадуева в отделение милиции. Поскольку Кадуев отказался пойти в милицию, пришлось применить силу. И вот тут у Кадуева силы оказалось столько, что один милиционер справиться не мог, подошел дворник, затем другой милиционер, потом прохожий, затем третий милиционер и еще шофер. Кадуев, сопротивляясь, разбрасывал их, и они отлетали от него.

Свидетель — милиционер Таланов показал, что такого сильного парня, как Кадуев, ему еще за многолетнюю практику встречать не приходилось. Офицер милиции Орлов показал: «Кадуев очень сильный, бороться с ним пришлось минут 30».

Как наивно после рассказа свидетелей звучат строки обвинительного заключения, в которых говорится, что «из-за оказанного Виролайнен сопротивления Кадуев не смог ее изнасиловать». Ни о каком серьезном сопротивлении Виролайнен не могло быть и речи, он просто не заметил бы этого сопротивления...

Следует признать, что в процессе этой борьбы не обошлось и без крепкого слова, и потому я не имею оснований оспаривать обвинения Кадуева в том, что он употреблял нецензурную брань. Факт остается фактом, и я не буду оспаривать правильности квалификации действий Кадуева в этой части как простого хулиганства и сопротивления представителям власти. Но я прошу при определении наказания по этим статьям учесть смягчающие вину обстоятельства. Главное, на что хочется обратить ваше внимание, — это весьма положительные данные о личности подсудимого. Если говорить о Кадуеве, то, за исключением данного дела, говорить о нем можно только хорошее, о чем свидетельствуют комсомольская характеристика и характеристика, выданная ему спортивным обществом, которые я вам представил для приобщения к делу.

Кадуев вырос в семье, заслуживающей всяческого уважения. Мать подсудимого — заслуженный учитель РСФСР.

Я не сказал вам, что подсудимый ранее не судим, что на скамье подсудимых он впервые.

Калуги оступился и должен понести наказание, но его безупречное прошлое дает основание просить о снисхождении к нему.

Суммируя все сказанное, я прошу подсудимого О. М. Ка- дуева оправдать по обвинению в покушении на изнасилование, а по обвинению в хулиганстве и сопротивлении представителям власти назначить ему минимальную меру наказания с учетом уже отбытого им срока предварительного заключения.


* * *


Суд признал Кадуева виновным в предъявленном ему обвинении и приговорил по ст. 15, ч. 2 ст. 117 УК РСФСР к десяти годам лишения свободы, по ч. 1 ст. 206 УК РСФСР к одному году лишения свободы, по ст. 191 УК РСФСР к трем годам лишения свободы, а по совокупности ему было определено десять лет лишения свободы.

Кассационная инстанция отклонила жалобу защитника.

Верховный Суд РСФСР, рассматривавший дело в порядке надзора, исключил из приговора обвинение Кадуева по ст. 15, ч. 2 ст. 117 УК РСФСР, признав наличие у него добровольного отказа от совершения изнасилования. В остальной части обвинения Кадуеву было снижено наказание до фактически отбытых одного года шести месяцев, и он был освобожден из-под стражи.


Убийство в состоянии сильного душевного волнения


Речь адвоката П. И. Кутабы в защиту И. И. Жибутиса


(Коллегия адвокатов Литовской ССР)


Краткое содержание


И. И. Жибутис был предан суду по обвинению в убийстве бывшего мужа своей сестры Л. Гарлы.


Уважаемые товарищи судьи!

Общество и закон облекли вас правом и возложили на вас обязанность вершить судьбы людей. Перед вами человек, который лишил жизни другого человека. Данное преступление очень сложно как по причинам, его породившим, их толкованию, так и по оценке имеющихся доказательств. Без тщательного анализа, оценки внутреннего мира моего подзащитного, состояния его психики в момент убийства, его отношения к людям, поведения в семье и на работе не могут быть сделаны правильные выводы и постановлен справедливый приговор.

Представитель государственного обвинения в своей речи осветил ход совершения этого преступления. Я согласен с мнением прокурора о том, что Гарла погиб от руки подсудимого, но не могу согласиться, что в данном случае имело место умышленное преступление.

Подсудимый Жибутис действительно нанес удары топором потерпевшему. Однако его действия хотя и подпадают под признаки деяния, предусмотренного уголовным законом, но не являются преступлением, поскольку совершены в состоянии необходимой обороны при защите другого лица.

17 ноября, воскресенье. Вечером Жибутис собрался на танцы. Недалеко от его дома веселилась сельская молодежь, слышалась музыка, звучали песни. Уходя из дому, Жибутис ласково простился с матерью и двухлетним ребенком своей сестры.

Вот уже год, как мать растит этого ребенка: сестра Жибутиса, бывшая жена Гарлы, уехала на работу в город. Другого выхода не было: Гарла постоянно пьянствовал, избивал жену и даже угрожал ей убийством. Ей неоднократно приходилось бежать по деревне к матери, искать у брата защиты от разбушевавшегося мужа. А муж размахивал ножом и кричал:

— Всех перережу! Всех!

И даже после того, как жена переселилась к матери, он не прекратил угроз и преследований.

Свидетели показали, что Гарла терроризировал семью и соседей, постоянно запугивал всех. Он почти ежедневно напивался, скатываясь все ниже и ниже в пропасть.

Итак, вечер 17 ноября, 21 час. Темно, тихо, легкий морозец. Издали доносятся веселые звуки аккордеона. Внезапно раздается сильный стук в дверь дома Жибутиса. Его мать, Жибутене, уже уложила внучку и сама задремала. Услышав стук, она встает и подходит к окну. Возле двери стоит Гарла с дубиной в руке.

— Открой, я иду к жене! Я знаю, что она приехала, — кричал Гарла.

Жены его дома не было. Старушку охватил ужас.

— Открой, иначе всех перебью! — угрожал из-за двери Гарла. От ударов кулака и дубины трещат двери. Шум разбудил ребенка. Жибутене бросилась к ребенку:

— Не плачь, деточка, не плачь. Это твой папа, не бойся его, он тебе конфет принес...

Раздался звон стекла, и Жибутене увидела, как в комнату падает окопная рама вместе с брошенной в нее дубиной. Босая, в одной ночной рубашке Жибутене побежала по примороженной земле в ту сторону, откуда слышались звуки аккордеона...

Не прошло и четверти часа, как запыхавшийся Жибутис подбежал к дому. Окно выбито, все двери открыты, сквозняк рвет занавески. Ребенок... Где же ребенок? Замерзшая, задыхающаяся от слез девочка сидела в кроватке. Гарлы не было, остались только следы его злодеяний.

Вспомните, товарищи судьи, рассказ Жибутиса о том, что он увидел в доме после налета Гарлы. «Я бежал изо всех сил. В голове одна мысль: чтобы только он не убил ребенка! Когда я вбежал в комнату и нашел ребенка живым, нервное напряжение спало, волнение прошло. Я осмотрел комнаты. Окно выбито, дверцы шкафа взломаны, одежда разбросана по полу, несколько платьев сестры разорвано. Потом я сел в кухне на табуретку подавленный. Я прибежал домой очень быстро, поэтому прошло еще некоторое время, пока домой вернулась мама. Она была босая, в ночной рубашке, вся в слезах. Забежала на кухню и говорит: «Сыночек, Гарла на соседку Маликенене напал! Она тоже одна дома с маленьким ребенком». Я вскочил, схватил, что попалось под руку, и побежал к дому Маликене...»

И вот тут перед нами встает вопрос: бежал ли Жибутис к дому Маликенене с целью убить Гарлу или им руководило стремление защитить Маликенене и ее ребенка?

Чтобы найти ответ, мы должны обратиться к показаниям Жибутиса. Он говорил: «Когда я вбежал в комнату и нашел ребенка живым, нервное напряжение спало, волнение прошло... Потом я сел в кухне на табуретку...»

Таким образом, при виде страшной картины разгромленных комнат, что явилось кульминационным моментом нервного напряжения, Жибутис не бросился на поиски Гарлы. Для умышленного убийства, совершаемого в состоянии сильного душевного волнения, характерно не только внезапное возникновение преступного умысла, но и моментальное его осуществление.

Между тем Жибутис сел в кухне на табуретку — первое волнение, возбуждение спало, он начал успокаиваться. Следовательно, в тот момент у него не возникло даже мысли об умышленном убийстве.

Вот как сам подсудимый Жибутис описывает свое душевное состояние после того, как мать сообщила о том, что Гарла напал на Маликенене, которая была тоже одна дома с маленьким ребенком: «Меня эти слова просто потрясли. Я вздрогнул, меня затрясло. Мелькнула мысль, что он действительно способен убить. В этом доме был его ребенок, а там чужие. Кроме того, он очень не любил Маликенасов».

На вопрос защиты, почему он взял топор, Жибутис ответил: «Мне много раз приходилось схватываться с Гарлой. Я знал, что голыми руками его не утихомирить. В тот момент я не задумывался над тем, что схватил. На кухне подвернулся под руку топор, я схватил его. Попался бы какой-нибудь другой предмет, я схватил бы его. На пути к усадьбе Маликенасов я даже не отдавал себе отчета в том, что у меня в руке топор...»

Так, из показаний Жибутиса, вполне достоверных, по нашему мнению, вытекает, что у него и в мыслях не было совершить умышленное преступление.

Вы, товарищи судьи, несомненно, заметили, что свои выводы о душевном состоянии Жибутиса я основываю главным образом на его показаниях. Они являются источником доказательств, и у нас нет основания им не верить, ибо в деле ничто их не опровергает.

Усадьба Маликенасов расположена на расстоянии около 150 метров от дома Жибутисов. В этот злополучный вечер Маликенене была дома одна с маленьким ребенком. Муж под вечер ушел и где-то задержался. Женщина забеспокоилась, часто смотрела в окно. Она сразу узнала Гарлу, прошедшего под окнами с дубиною в руке. Вскоре раздался громкий стук в дверь:

— Открывай! Всех убью!

Удары были сильные, дверь едва держалась. Испуганная женщина металась, не зная, что предпринять. Она знала твердо: с Гарлой шутки плохи! Он на все способен.

Она разбудила ребенка, взяла его на руки. Ребенок заплакал. В мыслях хозяйка строила план побега: если ворвется в дверь, выскочу с ребенком в окно. Она стояла возле окна, когда вдруг увидела по другую сторону того же окна Гарлу. Он замахнулся дубиной...

— Спасите! — что есть силы закричала женщина, поняв, что не успеет отскочить от окна до того мгновения, когда посыплются стекла и тяжелая дубина опустится на ее голову.

Однако мгновение это растянулось почему-то до бесконечности. Заглох в маленькой комнатушке ее вопль, а звона бьющегося стекла так и не было слышно, она по-прежнему стояла у окна с ребенком на руках, застывшая в ожидании неизбежного, казалось бы, удара...

Жибутис утверждает, что, подбежав к дому Маликенасов, он увидел Гарлу, идущего от двери дома к окну, кинулся за ним и увидел за окном Маликенене с плачущим ребенком на руках. Затем он услышал крик о помощи. В руке Гарла была видна занесенная для удара дубина. «Я сам не заметил, как подскочил к нему и нанес удар топором... Гарла упал... Топор я бросил здесь же...», — говорил Жибутис.

Свидетель Маликенене показала, что увидела, как Гарла замахнулся дубиной, крикнула — «Спасите»! «После этого, — говорит она, — все стихло.»

На вопрос председательствующего, почему он нанес удар гонором, подсудимый ответил: «Видимо, лишился ума от вида перепуганной женщины с ребенком и от ее крика с призывом о помощи».

Была ли возможность остановить нападение иным путем? И могло ли все это и призыв о помощи повлиять на его душевное состояние так, что он оказался неспособным трезво оценить, как можно противостоять этому нападению?

Нападавший занес дубину для удара. Вся его фигура была хорошо освещена падавшим из окна светом, поза была недвусмысленна. Жибутис ясно видел и перепуганную женщину с плачущим ребенком на руках. Все это ассоциировалось у Жибутиса с многочисленными случаями, когда Гарла нападал на его сестру. В сознании Жибутиса слились воедино два крика: осмысленный, полный угрозы крик Гарлы: «Всех перебью!» и бессильный призыв о помощи этой женщины, обнимающей своего ребенка, ее крик: «Спасите!» Этот крик как раз и явился тем импульсом, который молниеносно побудил подсудимого к действиям в защиту невинных, подвергшихся нападению. В этот момент Жибутис из постороннего наблюдателя превратился в защитника женщины и ребенка, в их спасителя.

Топор опустился на голову Гарлы. Он упал. Увидев лежащего Гарлу, Жибутис испугался и бросился бежать, даже не зная, жив ли еще Гарла или он его убил. Бежал сломя голову и повторял:

— Что я наделал, что я наделал...

До здания апилинкового Совета было около километра. Все это расстояние Жибутис бежал так, что едва ли кто-нибудь мог догнать его. Добежав до Совета, он позвонил в милицию и сообщил:

— Я, Жибутис, убил человека. Приезжайте и арестуйте меня...

Так закончился этот трагический вечер.

Напомнив Вам, товарищи судьи, происшедшее, попытаемся проанализировать имеющиеся в нашем распоряжении доказательства с тем, чтобы получить ответ на следующие вопросы.

1. Был ли Жибутис вправе защищать от нападения другое лицо?

2. Было ли нападение действительно реальным и начавшимся?

3. Можно ли считать, что подсудимый прибегнул к средствам защиты, применение которых явно не вызывалось ни характером, ни опасностью посягательства?

Исчерпывающий ответ на первый вопрос содержится в законе, который устанавливает неприменение мер наказания к лицам хотя и совершившим уголовно наказуемые деяния, но не несущим за них ответственности, если будет признано, что эти действия совершены в состоянии необходимой обороны при защите оборонявшегося или другого лица. Словом, действия Жибутиса были правомерными.

Ответ на второй вопрос вытекает из выслушанных нами в суде показаний свидетеля Маликенене. По ее словам, она, увидев Гарлу, замахнувшегося дубиной, закричала: «Спасите!» Сам же Жибутис рассказал нам, что видел, как Гарла замахнулся дубиной па женщину с ребенком, он подскочил к Гарле и ударил его топором.

Таким образом, реальность начавшегося нападения Гарлы на женщину с ребенком не вызывает сомнений.

Ответ на третий вопрос дает судебная практика, и он содержится в указаниях Верховного Суда СССР о практике применения судами законодательства о необходимой обороне. Практика стоит на той позиции, что при решении вопроса о наличии или отсутствии признаков превышения пределов необходимой обороны нельзя механически исходить из требований соразмерности интенсивности защиты и нападения, а должны учитываться как степень и характер опасности, угрожающей обороняющемуся, так и его силы и возможности по отражению нападения. Необходимо всегда учитывать и то, что в случаях душевного волнения, вызванного нападением, его внезапностью, обороняющийся не всегда в состоянии точно взвесить характер опасности и избрать соразмерные средства защиты, а это, естественно может иногда повлечь и более тяжкие последствия, за которые он не может нести ответственности.

Мог ли мой подзащитный Жибутис в то время в волнении правильно оценить характер и степень опасности совершенного Гарлой нападения? Разумеется, не мог. Мог ли подсудимый Жибутис нанести Гарле удар топором сразу же, когда он к нему подбежал? Несомненно, мог. Почему же он тогда не нанес его? А потому, что у него не было умысла на убийство! Когда мать попросила защитить от Гарлы соседку, Жибутис так разволновался, что машинально схватил первое, что оказалось под рукой. Эго был топор, который случайно оказался на кухне дома Жибутиса возле табуретки, на которой сидел подсудимый, и побежал к дому Маликенене.

Гарла, хотя в данном случае и пострадал больше всех, нападая на Маликенене, совершил общественно опасное посягательство. Момент защиты законных интересов Маликенене совпал с моментом нападения, которое было и реальным, и начавшимся. При таких обстоятельствах убийство Гарлы было совершено в состоянии необходимой обороны, и Жибутис не должен нести ответственность за последствия, возникшие вследствие сильного душевного волнения.

Кто же он, подсудимый Жибутис? Это молодой человек, недавно вернувшийся из Советской Армии. Я представил вам, товарищи судьи, почетные грамоты, которыми Жибутис был награжден во время прохождения службы. Они свидетельствуют о том, что он был отличником боевой и политической подготовки, безупречно выполняя все приказы командиров и начальников. Из характеристики мы видим, что это трудолюбивый, энергичный, инициативный работник, хороший общественник, жизнелюб, человек, отличающийся дружелюбием, всегда готовый прийти па помощь другу или соседу. Он пользовался уважением у руководства колхоза и рядовых колхозников, бережно и с уважением относился к матери и к сестре. А ребенку сестры, который был в то же время и ребенком Гарлы, он как бы заменил отца.

За Жибутиса волновался и переживал здесь переполненный зал, когда прокурор потребовал лишить его свободы на четыре года. Эти люди в основном его соседи. И многие из них, видимо, понимают, что Жибутис защищал и их покой.

Я верю, что Вы, товарищи судьи, всесторонне обсудите все обстоятельства дела, включая и циничные, крайне наглые хулиганские действия Гарлы, вспомните о том, что Гарла подобными действиями на протяжении уже нескольких лет терроризировал соседей, что Жибутис три года защищал семью от распоясавшегося Гарлы, учтете, что для Жибутиса, спокойного Молодого человека, судебный процесс является большим моральным переживанием, убедитесь в полной правдивости и откровенности подсудимого, учтете, что он сам отдал себя в руки правосудия и до мелочей рассказал о совершенном.

Я прошу у вас, товарищи судьи, и жду от вас оправдательного приговора.


* * *


Народный суд признал И. И. Жибутиса виновным в умышленном убийстве, совершенном в состоянии сильного душевного волнения, и осудил его по ст. 107 УК Литовской ССР к одному году исправительных работ без лишения свободы с отбыванием наказания по месту работы осужденного.


Умышленное убийство


Речь адвоката В. И. Поганкина в защиту В. М. Хилкова


(Калининская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание


В. М. Хилков был предан суду по обвинению в преступлении, предусмотренном пп. «б» и «з» ст. 102 УК РСФСР (умышленное убийство из хулиганских побуждений двух или более лии,).

Фабула дела изложена в публикуемой речи, произнесенной в выездной сессии областного суда.


Уважаемые товарищи судьи!

Только что прозвучавшее требование товарища прокурора признать В. М. Хилкова виновным в полном объеме предъявленного обвинения и приговорить к высшей мере наказания — смертной казни — явилось для меня неожиданностью, потому что окончательный вывод обвинения по настоящему делу не только не согласуется с материалами, бывшими предметом судебного исследования, но и противоречит им.

На первый взгляд трудно найти слова в защиту подсудимого.

Кто не ужаснется, выслушав, как нелепо и трагически оборвалась жизнь 17-летнего Саши Суворова. Но в этот момент меня подкрепляет не только сознание необходимости выполнить свой профессиональный долг, но и надежда на то, что я в какой-то мере помогу вам объяснить поведение Хилкова, после чего позволю себе рассчитывать на снисхождение к нему.

Вы, товарищи судьи, с большим вниманием выслушали показания подсудимого, потерпевшего, многочисленных свидетелей, заключение судебно-медицинского эксперта, и на основе этих доказательств можно представить себе совершенное Хилковым преступление таким, каким оно было в действительности.

20 сентября, село Рамешки. Теплый вечер, напоенный прелым запахом опавшей листвы. Компания молодых людей приехала в районный центр на поиски развлечения. В д. Воротилово для 17-летних парней не нашлось подходящего занятия. Хотелось, как сказал свидетель Николай Виноградов, чего-то необыкновенного. Энергия била ключом. Потолкавшись в вестибюле кинотеатра, компания не нашла ничего подходящего для утоления своих интересов. Решено было ехать обратно в деревню.

Собрались у здания типографии в ожидании транспорта. И здесь скучающим, можно сказать, «повезло». Александр Суворов — предводитель сборища, увидел пьяного человека, прислонившегося к забору. Им оказался Хилков.

Незнакомец, еле державшийся на ногах, Суворову явно не понравился. Нужно найти повод для драки. Самое удобное — подойти и спросить закурить, хотя Саша Суворов сам не курил.

Вместе с Суворовым пошел к забору и Александр Звездин — учащийся ГПТУ.

— Слушай, старик, дай закурить.

— Валяйте отсюда, щенки.

— Смотри, ты не очень то, по зубам живо схлопочешь.

Кровь, смешанная с ядом алкоголя, ударила в виски Хилкова, закипела безрассудная злоба, от которой, по собственному признанию подсудимого, дрожь пошла по всему телу.

Рука поползла в карман, а через несколько мгновений в воздухе блеснуло лезвие ножа.

Такова хронология событий злополучного сентябрьского вечера.

Хулиганские действия подростков и явно неоправданная по своей интенсивности ответная реакция на них Хилкова породили нелепую трагедию, оборвавшую человеческую жизнь.

Проникающее ранение в сердце оказалось для Александра Суворова смертельным.

Звездину также был нанесен ножевой удар, к счастью, не очень опасный.

Эти фактические обстоятельства в процессе судебного следствия установлены показаниями подсудимого, свидетелей Березкина, Александра Печуркина и Николая Виноградова.

Сегодня с полным основанием можно сказать о гражданской зрелости и порядочности названных свидетелей, которые оказались на месте трагедии случайно, всего не видели, но их правдивый рассказ пролил свет на не уточненные следствием обстоятельства дела.

Это особенно важно отметить сейчас, так как потерпевший Звездин и его друзья — свидетели Степанов и Еремеев на следствии и в суде давали ложные показания, утверждая, что Хилков совершенно беспричинно пристал к группе ребят и без какого-либо повода применил нож.

Эти показания, положенные в основу обвинения Хилкова, должны быть решительно отвергнуты и не только потому, что они не согласуются с другими приводимыми доказательствами, но и потому, что в этом деле мы столкнулись с редко встречающимся явлением заранее обдуманного лжесвидетельства.

Когда истекающий кровью Саша Суворов лежал на земле и стонал, его дружки — Звездин, Степанов и Еремеев, обезумевшие от страха, спешно придумывали легенду о своей невиновности.

Никто не хотел вести раненого в больницу, чтобы не оказаться в числе свидетелей или в числе лиц, причастных к совершенному преступлению.

Сделали это, как вы знаете, Александр Печуркин и Николай Виноградов, случайно оказавшиеся на месте происшествия. Они же заявили о случившемся в милицию.

Во время следствия и на суде Звездин, Степанов и Еремеев всячески выгораживали себя, сочиняли небылицы, выдавая откровенную ложь за искренние показания.

Вы знаете, что они три раза меняли свои легенды, извращающие обстоятельства дела.

Вначале они заявили, что вообще не знают, при каких обстоятельствах погиб Суворов.

Затем сказали, что Хилков напал на группу ребят с целью ограбления и, требуя деньги, нанес ножевые ранения.

В конце следствия и в суде они утверждали, что Хилков совершил преступление беспричинно.

Лгали они, можно сказать, искусно, порой даже убедительно, однако я считаю, что все-таки истина восторжествовала и сейчас с уверенностью можно сказать, что Хилков совершил убийство Суворова и причинил Звездину легкие телесные повреждения не беспричинно, не из хулиганских побуждений, а в процессе ссоры, конфликтной ситуации, возникшей по инициативе потерпевших.

В связи с этим ошибочность квалификации действий Хилкова по п. «б» ст. 102 УК РСФСР становится очевидной.

Убийство в драке и в ссоре может квалифицироваться по ст. 102 УК РСФСР лишь в том случае, когда по делу установлено, что оно совершено при наличии отягчающих обстоятельств, указанных в законе. При отсутствии таких признаков убийство в драке и ссоре независимо от того, по чьей инициативе оно произошло, должно квалифицироваться по ст. 103 УК РСФСР.

Это дает защите основание просить вас отвергнуть обвинение по по. «б» ст. 102 УК РСФСР, выдвинутое против Хилкова.

В материалах настоящего дела есть заключение судебно- медицинской экспертизы Звездина, из которого усматривается, что последнему в правую подмышечную область нанесено ножевое ранение, отнесенное к разряду легких телесных повреждений, повлекших расстройство здоровья.

Установлено, что это ранение нанес Хилков.

Базируясь на перечисленных фактах, органы следствия считают, что в данном конкретном случае Хилков совершил покушение на убийство Звездина, а с учетом совершенного убийства Суворова его действия квалифицированы по п. «з» ст. 102 УК РСФСР.

Можно ли согласиться с этим?

Думаю, что нельзя.

Покушением на убийство деяние виновного может быть признано лишь в тех случаях, когда оно было непосредственно направлено на лишение жизни другого человека и, следовательно, совершалось с прямым умыслом.

В настоящем же деле нет достаточных данных, которые подтверждали бы умысел Хилкова на лишение жизни потерпевшего Звездина.

Сам Хилков, как вы слышали, показал, что убивать кого- либо не хотел.

Пи потерпевший Звездин, ни допрошенные по делу свидетели не утверждали, что перед нанесением ранения Хилков высказывал угрозы лишить кого-либо жизни.

Локализация ранения и незначительная сила удара, о которых можно судить по размеру и глубине раны, также не устанавливают наличия у Хилкова умысла на лишение жизни Звездина.

При таких обстоятельствах действия Хилкова по данному эпизоду надлежит квалифицировать по фактически наступившим последствиям, т. е. по ч. 1 ст. 112 УК РСФСР.

Убийство же Суворова следует рассматривать как совершенное на почве личных неприязненных отношений, подпадающее под признаки ст. 103 УК РСФСР, предусматривающей ответственность за умышленное убийство без отягчающих обстоятельств.

Бот почему на основе всех имеющихся в деле доказательств я прихожу к твердому убеждению, что действия Хилкова по настоящему делу следует квалифицировать по ст. 103 и ч. 1 ст. 112 УК РСФСР.

Вы призваны, товарищи судьи, разобраться не только в событии преступления, но и в личности человека, его совершившего.

Что представляет собой Хилков, каково его прошлое?

Я не собираюсь говорить об этом много.

Жизнь Хилкова прошла в труде, в добросовестной, безупречной работе. Хилков имеет семью, на его иждивении малолетняя дочь и престарелая мать.

Я не выполнил бы своей задачи до конца, если бы не остановился еще на одном важном обстоятельстве, которое может и должно благоприятно отразиться на судьбе подсудимого.

Я имею в виду не только признание Хилковым своей вины, но и явку с повинной.

Протокол, составленный работниками Рамешковского отдела внутренних дел, подтверждает, что сразу после события преступления Хилков пришел в дежурную часть милиции, рассказал о случившемся и передал нож.

Чистосердечное раскаяние и явка с повинной являются обстоятельствами, смягчающими ответственность Хилкова.

Осознав преступление, Хилков с ужасом оглядывается на происшедшее, клеймит позором совершенное им, и, если вы, товарищи судьи, окажете ему снисхождение, я уверен, что он по-иному воспримет жизнь и оправдает ваше доверие.

Справедливость и гуманность советского суда открывают широкие возможности для осужденного встать на путь исправления.

Я изложил все обстоятельства, которые, на мой взгляд, проливают свет на совершенное Хилковым преступление, и если слова защиты я сумел довести до вашего сознания, то буду считать свою задачу выполненной.

Прошу вас, товарищи судьи, при определении Хилкову меры наказания о максимально возможном снисхождении.


* * *


Суд переквалифицировал действия Хилкова с пп. «б» и «з» ст. 102 УК РСФСР на ст. 103 (умышленное убийство) и ч. 1 ст. 112 УК РСФСР (умышленные легкие телесные повреждения) и приговорил его к десяти годам лишения свободы.

Причинение смерти по неосторожности.


Речь адвоката Л. С. Розенталя в защиту И. Г. Козитиса


(Коллегия адвокатов Латвийской ССР)


Краткое содержание дела


Младший лейтенант милиции И. Г. Козитис обвинялся в причинении смерти по неосторожности (ст. 103 УК Латвийской ССР).

Фабула дела изложена в речи адвоката.

Дело рассматривалось неоднократно.

При первичном рассмотрении дела народный суд признал И. Г. Козитиса виновным и осудил его. Кассационная жалоба адвоката на приговор была отклонена Судебной коллегией Верховного Суда Латвийской ССР.

По жалобе защитника Председатель Верховного Суда Латвийской ССР опротестовал состоявшиеся судебные решения по делу. Протест был удовлетворен, и дело передано на новое судебное рассмотрение.

Публикуемая речь адвоката произнесена при вторичном рассмотрении дела в народном суде.


Уважаемые товарищи судьи!

Бывают случаи, когда в трагическом положении подсудимых перед судом предстают и положительно характеризуемые люди, которые в силу разных обстоятельств совершили преступление. Однако исключительным является положение, когда в этой роли оказывается человек, стремившийся выполнить свой долг.

Обвинение считает, что подсудимый причинил смерть потерпевшему Лиепиньшу по неосторожности. Подсудимый утверждает, что в смерти потерпевшего нет его вины. Защита разделяет эту точку зрения, полагая, что смерть Лиепиньша наступила в результате случая.

Обстоятельства рассматриваемого, очень необычного дела таковы.

Козитис — младший лейтенант милиции был направлен в органы милиции по путевке комсомольской организации завода. За время работы в милиции он характеризовался только положительно.

10 марта в Риге было совершено убийство с особой жестокостью. Во всех отделах внутренних дел города создали оперативные группы для перекрытия въезда в город и выезда из него и для проверки транспорта и пешеходов. Такая группа была создана и в одном из отделов внутренних дел города, в состав которой вошли капитан милиции Зирдзинь, младший лейтенант Козитис, сержант Петерсон и шофер-милиционер. Заместитель начальника отдела проинструктировал оперативную группу, сообщив, что преступник или преступники скрылись на автомобиле «Волга» серого цвета, что преступник — мужчина лет 35—40, ростом 170—175 см, плотного телосложения, одет в куртку, на которой могут быть следы крови. В качестве особой приметы указаны светлые усики. Сообщили также, что в Ригу из Ленинграда следует другой опасный преступник тоже на автомобиле «Волга» серого цвета и что в обоих случаях преступники могут быть вооружены. В связи с этим оперативной группе выдали оружие. Примерно в 19 час. группа прибыла на указанное ей место и приступила к своим обязанностям. Через некоторое время, после проверки нескольких автомобилей, когда уже начинало смеркаться, показалась «Волга» серого цвета, Козитис и Петерсон дали сигнал подъехать к ним, однако автомобиль остановился в метрах 80—100 от них, развернулся и на большой скорости стал удаляться по проселочной дороге. Поскольку марка и цвет автомобиля соответствовали описанным, в которых могли находиться преступники, и лица, сидевшие в машине, явно пытались скрыться от работников милиции, Козитис и Петерсон немедленно приняли решение выяснить, кто в ней находится (капитан Зирдзинь стоял на другой стороне дороги). Вскочив в приданный группе автомобиль, водителем которого был Комков, Козитис и Петерсон стали преследовать отъехавший автомобиль. Они настигли серую «Волгу», когда она остановилась во дворе какого-то хутора. Из автомобиля выскочили трое мужчин, на ходу они стягивали с себя куртки. Это усилило подозрения работников милиции (ведь на куртке убийцы могли быть следы крови). Машина милиции также въехала во двор хутора. Козитис и Петерсон выскочили из нее и крикнули убегавшим «Стой, стрелять буду!» Выпрыгивая, Козитис подвернул ногу (с ним это случалось и раньше, о чем имеются медицинские документы), но, превозмогая боль, он побежал за преследуемыми, которые продолжали бежать, не обращая внимания на предупреждение. Тогда Козитис и Петерсон привели свое оружие в состояние боевой готовности. Двое из преследуемых забежали в дом. Козитис и Петерсон вбежали за ними. Третьего — им оказался Рубертс — задержал шофер-милиционер Комков, с которым Рубертс вступил в драку. Когда двое преследуемых вбежали на кухню дома, то один из них — потерпевший Лиепиньш — обратился к хозяйке хутора Прандис со словами: «Луция, спрячь меня от милиции!» Он забросил за печь свою куртку, сел па стул и притворился спящим. Словесный портрет второго — Социньша — совпадал с сообщенным при инструктировании оперативной группы: он был ростом 172—173 см, плотного телосложения, со светлыми усиками. Подозрения Козитиса и Петерсона, вызванные упорным стремлением задерживаемых избежать встречи с работниками милиции, переросли в уверенность, что это и есть те преступники, которых предстояло обнаружить и задержать. Петерсон спросил у подозреваемых, кому принадлежит машина, в которой они ехали, на что Лиепиньш ответил «моя». Помня, что у преступников может быть оружие, Козитис и Петерсон обязаны были обыскать их и отобрать оружие. Поскольку имелось основание опасаться перестрелки, а в кухне находились женщины и дети, Козитис предложил задержанным выйти на улицу, стать спиной к работникам милиции и заложить руки за голову. Лиепиньш повиновался не сразу, но все же вышел. Социньш после попытки отойти встал на указанное ему место. Рубертс пытался драться с Комковым, но и он был поставлен рядом с Социньшем. Лиепиньш же упорно не повиновался, стоял согнувшись, спиной не поворачивался и держал руки в карманах. I ем временем Петерсон приступил к обыску, положив пистолет в карман; Комков отошел, чтобы убедиться, нет ли в автомобиле еще кого-нибудь, а Козитис обеспечивал безопасность Петерсона, «страхуя его».

Столь подробное изложение событий, предшествовавших выстрелу, которым был смертельно ранен Лиепиньш, необходимо для того, чтобы показать вам, товарищи судьи, что приведение подсудимым оружия в боевую готовность было продиктовано сложившейся ситуацией. При этом он не нарушил каких- либо правил или инструкций.

Поведение не подчинявшихся распоряжению работников милиции лиц создавало у оперативной группы, в том числе у Козитиса, уверенность, что перед ними именно те опасные преступники, которых следовало задержать.

Ведь и после задержания Лиепиньш и Рубертс не повиновались законным требованиям работников милиции во время производства обыска, который был необходим, так как оперативная группа была предупреждена, что преступники могут быть вооружены.

Никто не оспаривает, что у Козитиса были все основания привести оружие в боевую готовность и сохранить ее до того момента, когда работники милиции либо убедятся в отсутствии оружия у задержанных, либо изымут его.

Как же произошел выстрел?

Когда Петерсон закончил обыск Социньша и собирался приступить к обыску следующего задержанного — Рубертса, Лиепиньш внезапно выпрямился, резко вытащил руки из карманов и выбросил их вверх. Тогда Козитис, стоявший примерно в трех метрах от него, естественно, отпрянул и поскользнулся (во дворе был снег и лед). При попытке удержать равновесие его рука скользнула по оружию и непроизвольно задела за спусковой крючок. Последовали два выстрела, которыми Лиепиньш был смертельно ранен. Работники милиции перенесли его в свой автомобиль, доставили немедленно в больницу, а двух других задержанных — в отдел внутренних дел, где потрясенный случившимся Козитис доложил начальству о происшедшем.

Позднее выяснилось, что Лиепиньш, Социньш и Рубертс не имели отношения к убийству. Это были пьяные прогульщики, ранее лишенные водительских прав за вождение транспорта в нетрезвом состоянии. Наряд милиции они приняли за пост автоинспекции и, боясь ответственности, старались уйти от работников милиции, а затем в результате опьянения не повиновались им.

При таких обстоятельствах правильный вывод о виновности или невиновности подсудимого всецело зависит от установления одного фактического обстоятельства: действительно ли Козитис поскользнулся и выстрел произошел непроизвольно, когда подсудимый терял равновесие и старался удержаться на ногах, или же выстрел произошел в результате неправильного обращения с оружием, приведенным в боевую готовность.

Представитель государственного обвинения утверждает, что Козитис виновен в смерти потерпевшего, так как он «из-за неосторожного обращения с оружием случайно нажал на спусковой крючок, отчего произошли два выстрела».

Такое обвинение неконкретно и по существу является объективным вменением, т. е. обвинением только по последствиям, что само по себе недопустимо.

Обвинение утверждает, что Козитис допустил преступную небрежность. Согласно ст. 9 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик преступление, совершенное по преступной небрежности, выражается в действии или бездействии, общественно опасные последствия которых виновный мог и должен был предвидеть.

При этом сами действия должны быть под контролем сознания и воли. В противном случае невозможно и предвидение.

Поэтому при обвинении в преступной небрежности суд должен определить такие осознанные действия виновного, последствия которых возможно было предвидеть. Так, к примеру, осуждая виновного в неосторожном причинении телесных повреждений в результате того, что он толкнул потерпевшего у края лестницы или обрыва или сделал иное неосторожное движение, суд констатирует такие осознанные неосторожные движения и, поскольку они контролируются сознанием и волей, устанавливает возможность их предвидения. Осуждая за причинение смерти или телесных повреждений при нарушении правил безопасности движения, суд обязательно констатирует нарушение конкретных правил, причем такое нарушение, последствия которого виновный должен был предвидеть, когда это предвидение было возможно.

В данном случае в обвинительном заключении не указано па какие-либо осознанные или произвольные действия Козитиса, последствия которых он мог предвидеть. При обвинении в неосторожном обращении с оружием в виде случайного нажатия на спусковой крючок в стороне остается самое главное — то, что выстрел произошел в момент, когда Козитис поскользнулся.

Однако когда этот вопрос исследовался в судебном следствии, то государственный обвинитель свел свою главную задачу к опровержению показаний подсудимого о том, что он при резком движении неповиновавшегося потерпевшего отшатнулся, поскользнулся, из-за чего и произошел непроизвольный выстрел.

Государственный обвинитель считает, что версия Козитиса опровергается заключением эксперта-трасолога и показаниями свидетельницы Прандис.

По мнению прокурора, если эксперт-трасолог определил траекторию полета пуль как параллельную земле, то это значит, что Козитис стоял прямо и спокойно. Таким образом, полагает обвинитель, заключение эксперта опровергает объяснения подсудимого.

На наш взгляд, этот вывод ошибочен.

Но на вопросы защиты в суде эксперт ответил: «Параллельность ствола оружия в момент выстрела не исключает положения стрелявшего, при котором он выпрямился после наклона тела при скольжении». Вывод эксперта о горизонтальном положении оружия на высоте 120 см от земли не исключает возможности, что Козитис мог поскользнуться, выпрямиться в момент выстрела и что до этого ствол оружия мог быть направлен вниз.

Таким образом, заключение эксперта ни в коей мере не опровергло показаний Козитиса.

Что же касается показаний свидетельницы Прандис, то нет никаких оснований использовать их для опровержения пояснений подсудимого. Прандис — знакомая Лиепиньша, именно ее он просил укрыть его от работников милиции. При этом показания Прандис настолько противоречивы, что им не может быть придано значение объективного доказательства.

Так, к примеру, Прандис утверждала, что подсудимый держал оружие, почти упирая его в живот Лиепиньша. Экспертиза же установила это расстояние в 1 м 10 см.

Прандис давала противоречивые показания и о том, кто производил обыск во дворе хутора. В день происшествия она показала, что обыск производил Петерсон («мужчина с пистолетом»), а дней через десять утверждала, что обыск производил Комков («мужчина без пистолета»). Затем она снова говорила, что обыскивал Петерсон, а в конце следствия показывала, что обыскивал Комков.

Во всех же судебных заседаниях Прандис утверждала, что обыскивал Комков. Эти показания опровергаются показаниями Петерсона и Комкова.

На первом же допросе, произведенном, как говорится, по горячим следам, Прандис показала, что на вопрос Козитиса о принадлежности автомашины Лиепиньш якобы ответил «моя», а впоследствии говорила, что Лиепиньш якобы ответил «его», показав на Рубертса. Прандис утверждала, что такой разговор был во дворе хутора, а свидетель Петерсон показал, что он происходил в доме.

Показывая, что Лиепиньш ответил на вопрос Козитиса — «его» и указал на Рубертса, Прандис заявила, что Лиепиньш сделал это правой рукой, не поднимая левой. Но сказанное опровергается заключением судебно-медицинского эксперта, который отметил, что во время ранения у Лиепиньша обе руки не прилегали к туловищу, и во всяком случае левая рука, так как ранение обнаружено в области левой подмышечной мышцы. Это исключалось бы, если левая рука не была бы поднята.

Перечисленные противоречия в показаниях Прандис прокурор объясняет ее испугом. Обвинитель считает, что Прандис все же видела «общую картину». Но если принять на веру, что свидетельница не лжет суду сознательно (а была перепугана настолько, что даже не может сказать, кто производил обыск), то есть ли основания придавать такое значение отсутствию подтверждения в показаниях Прандис тому, что Козитис поскользнулся, т. е. движению, которое длилось секунды? Ведь она могла этого просто не заметить, даже если поверить, что во время выстрелов она стояла на крыльце рядом с Лиепиньшем, что оспаривает Козитис и чего не видели ни Петерсон, ни Комков.

Следовательно, показания Прандис не могут быть признаны достаточными и достоверными, чтобы опровергнуть объяснения Козитиса.

В установлении того обстоятельства, поскользнулся ли Козитис или нет, обвинитель решающее значение придает рапорту Козитиса, написанному в тот же вечер, в котором не указано, что он поскользнулся и потому произошел непроизвольный выстрел.

В деле имеются показания ряда свидетелей, подтвердивших, что Козитис вернулся в отдел внутренних дел крайне взволнованным. Он неоднократно пояснял, что из-за своего душевного состояния, из-за потрясения происшедшим, ему трудно было излагать события в рапорте, поэтому он в конце написал, что из-за сильного волнения не может продолжать писать рапорт. Но данное объяснение о незаконченности рапорта игнорируется, хотя о волнении Козитиса говорят все.

Трое руководящих работников милиции — начальник отдела внутренних дел, его заместитель и старший инспектор Министерства внутренних дел Латвийской ССР — показали, что Козитис еще до написания рапорта говорил им, что он поскользнулся и в результате этого произошел непроизвольный выстрел.

Но обвинитель не верит данным свидетелям, так как они, мол, являются сослуживцами подсудимого. Это неубедительная мотивировка. Прежде всего они уже давно не сослуживцы, так как Козитис ушел из милиции сразу после происшествия и работает на заводе; никакой близости между ним и указанными свидетелями нет и не было в силу различия в звании и разницы в возрасте. Эти лица не заинтересованы выгораживать Козитиса. Поэтому заявление обвинителя о недоверии к приведенным выше показаниям не может быть принято во внимание. Таким образом, материалами дела устанавливается, что Козитис сразу же после происшествия изложил обстоятельства дела именно так, как он показывал все время. Такие показания он дал следователю рано утром на следующий день, указав, что поскользнулся. Следовательно, это не версия, родившаяся позднее, а последовательные показания свидетеля Козитиса, подозреваемого Козитиса, обвиняемого Козитиса и подсудимого Козитиса. А ведь показания обвиняемого и подсудимого, пока они не опровергнуты, также являются доказательством по Делу.

Утверждения обвинителя, что Лиепиньш не создавал реальной опасности для Козитиса, основаны на том, что нам теперь известно о личности задержанных и мотивах их бегства от работников милиции. Сложившуюся тогда ситуацию необходимо оценивать исходя из восприятия обстановки работниками милиции, когда у них были все основания считать задержанных опасными преступниками, у которых может быть оружие. Следовательно, Козитис обязан был обеспечить реальную безопасность производившего обыск Петерсона. Нет сомнений, что ситуация была такой, что любое неожиданное движение подозреваемого должно было заставить работника милиции вздрогнуть, отшатнуться или отпрянуть.

Обвинитель говорит, что Козитис мог предвидеть свое скольжение, так как у него больная нога, а па дворе лежал снег и лед. Но если ранее он утверждал, что Козитис не поскользнулся, то как же понять упрек, что он мог предвидеть это. Не свидетельствует ли это о шаткости позиции обвинения, построенной на утверждении, что подсудимый не поскользнулся?

Разве то, что у подсудимого и ранее подвертывалась нога, или то, что во дворе были снег и лед, давало ему право не выполнять свой долг? И если бы у задержанных оказалось оружие, которым они внезапно воспользовались и убили бы Петерсона, кто-нибудь мог бы оправдать бездействие Козитиса его ссылками на лед и снег или на больную ногу?

По всем изложенным соображениям полагаю, что обвинение необоснованно считает опровергнутыми показания моего подзащитного.

Выстрелы из оружия произошли именно из-за того, что Козитис поскользнулся, т. е. из-за обстоятельства, которое он не мог предвидеть.

Лиепиньш погиб не по вине Козитиса, а в результате случая, обусловленного неправильным поведением потерпевшего и его дружков, роковым совпадением примет одного из задержанных с приметами действительного убийцы и примет автомобиля.

Я прошу оправдать И. Г. Козитиса.


* * *


При повторном рассмотрении дела народный суд вновь осудил И. Г. Козитиса.

По кассационной жалобе адвоката приговор был отменен и дело направлено на новое судебное рассмотрение.

При разбирательстве дела Козитиса в третий раз народный суд направил дело на доследование.

После производства дополнительного расследования дело Козитиса было принято к рассмотрению по первой инстанции Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда Латвийской ССР. Судебная коллегия постановила оправдательный приговор, который не был опротестован.


III. ДЕЛА О ДОЛЖНОСТНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ


Систематическое получение взяток


Речь адвоката, кандидата юридических наук А. Г. Поляка в защиту Д. И. Цаплина


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Группа работников Главного производственного управления, вступив в преступный сговор с работниками подведомственных предприятий и снабженцами некоторых организаций, систематически получала взятки за содействие в незаконном отпуске ряду организаций и хозяйств дефицитных агрегатов и запасных частей без нарядов и вне плана.

В числе привлеченных к ответственности по ч. 2 ст. 169 УК БССР (неоднократное получение взяток ответственным должностным лицом) был начальник управления комплектации одного из белорусских заводов Д. И. Цаплин. Кроме того, ему было предъявлено обвинение по ч. 1 ст. 166 УК БССР (злоупотребление служебным положением).


Уважаемые товарищи судьи!

Защите всегда труднее выступать, если в речи прокурора многие положения, которые защитник хотел выдвинуть, уже правильно разрешены.

Подобное совпадение точек зрения по ряду позиций объясняется тем тщательным, я бы сказал даже скрупулезным, исследованием материалов дела в ходе судебного процесса. Мы, по существу, настолько полно изучили все то, что было предъявлено подсудимым, что оценка ряда материалов дела не может не совпасть как у прокурора, так и у адвоката. Мы понимаем, что в этом тщательном исследовании основная заслуга состава суда.

Я думаю, что не отступлю от истины, если скажу, что при исследовании материалов дела у нас — участников процесса постоянно возникал один и тот же вопрос: в чем причина того, что эти шесть человек, сидящих перед вами на скамье подсудимых, занимавших ранее ответственное положение, пользовавшихся доверием и уважением окружающих товарищей по работе, ни в чем в прошлом не опороченных, стали обвиняемыми и ныне отвечают перед судом.

Ответ на поставленный вопрос, бесспорно, даст возможность правильно оценить роль в этом каждого из сидящих на скамье подсудимых.

Естественно, меня волнует прежде всего первопричина падения моего подзащитного Д. И. Цаплина, чье прошлое настолько безупречно, что не давало никаких оснований подозревать его не только в совершении преступления, но и даже в намерении совершить проступок во вред интересам общества и государства.

Многие годы Д. И. Цаплин работал на этом заводе, пришел сюда 24 года назад молодым техником и прошел путь от рядового работника до руководителя производства. Мы знакомились с материалами дела, слышали здесь заместителя генерального директора и ответственного работника завода, и каждый из них говорил о Цаплине, как об инициативном, энергичном, трудолюбивом работнике, отдававшем все свои силы производству.

Об этом же говорит награждение Цаплина в возрасте 26 лет медалью «За трудовое отличие», награждение его медалью «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина», троекратное награждение его почетными знаками «Победитель социалистического соревнования», многочисленными почетными грамотами и т. д. Вы видели его трудовую книжку— она пестрит поощрениями.

Поэтому с полным правом я могу сказать, что все это было завоевано большим личным трудом, и позволю себе утверждать, что в развитии крупнейшего завода, на котором он работал, не мал личный вклад Дмитрия Йововича Цаплина.

Однако как же все это совместить с его падением, с совершением им тяжкого преступления?

Говорят так: «В беду падают как в пропасть, вдруг, но в преступление сходят по ступеням».

Какие же ступени привели Цаплина к преступлению?

Может быть, легкомыслие, ибо еще Шота Руставели сказал: «Легкомыслен, кто стяжает, жадностью себя черня».

Бесспорно, что в действиях Цаплина, когда он втянулся в орбиту преступления, элементы легкомыслия были, но ссылаться на это при объяснении его преступления было бы весьма наивным.

Тогда, быть может, — жадность, стремление к стяжательству.

Конечно, я не вправе отрицать в действиях Цаплина элементов корыстолюбия, но полагаю, что ни легкомыслие и ни корыстолюбие не были решающими ступенями на пути к преступлению.

Знакомство с Цаплиным на предварительном следствии, беседы с ним у следователя, исследование материалов дела в суде, изучение жизненного пути моего подзащитного дают мне основание утверждать, что решающей ступенью, приведшей Цаплина к преступлению, был недостаток, присущий именно Цаплину, — его честолюбие.

Есть категория людей, для которых самое главное— быть первым. Цаплин всегда хотел быть первым и добивался этого учебой, трудом, упорным, честным, самоотверженным. Все это мы знаем, все это не вызывает сомнений.

Но когда честолюбие Цаплина столкнулось с соблазном достичь первенствующего положения, он не устоял.

Здесь я должен отступить и сказать несколько слов о подсудимом Митяеве.

Памятуя положения адвокатской этики, я ни в коей мере не хочу ухудшать положение Митяева в данном деле. Но я не выполнил бы своего долга защитника, если бы не остановился на его роли в грехопадении Цаплина.

Мы были бы наивными, если бы утверждали, что «митяевщина», как здесь кто-то выразился, появилась на пустом месте, родилась лишь после зачисления Митяева в штат главка.

Причина «митяевщины» в том, что оказание так называемых «услуг», отступления от правил было нередким явлением в главке.

Я далек от того, чтобы обвинять свидетелей Абрахманову и Федюкову в нечестности, но вряд ли они посмели бы печатать письма на чужих бланках и заранее приготовленные резолюции руководителя без его визы, надписывать, наконец, на чужих письмах в качестве адресата свой главк, если бы подобные случаи были бы редки.

Мы слушали здесь ответственных работников главка, которые вынуждены были признать, что отпуск дефицитных агрегатов и запасных частей вне фондов и по письмам имел место, В ходе судебного процесса, обмениваясь мнениями о деле, мы, защитники, вспомнили героя одного из сатирических монологов Аркадия Райкина, говорившего, что без дефицита жить невозможно. По этому принципу и жили некоторые работники главка.

В судебном процессе нет возможности и необходимости обсуждать вопрос о причинах просчета в планировании, рождающего дефицит агрегатов и запасных частей, вызывающего такие недопустимые явления, как простой большого количества машин, по мы совершенно четко можем сказать, что наличие дефицита породило у Митяева уверенность во всемогуществе и вседозволенности, ибо он отчетливо сознавал, что, обладая возможностью, как здесь стыдливо говорили, «оказать техническую помощь», можно получить все, поскольку хозяйственники, которым такая помощь необходима, могут пойти с этой целью на различные нарушения.

И вот, попав в главк, Митяев стал потихоньку использовать свое положение «дефицитных дел мастера» сначала для даровой выпивки, а затем и для пополнения своего кармана. Но для подобных действий нужны были соратники, ибо один в поле не воин.

Сначала по-родственному стал помогать Юркин, затем в преступление был втянут Быков, далее Жариков и, наконец, дело дошло до Цаплина.

У нас нет оснований не верить Цаплину, что его поездки в главк сопровождались подношениями начальству в лице Митяева и что от внимательности приезжающего зависел благоприятный исход его просьб. Конечно, никто на заводе не думал и не предполагал, каким путем достает Цаплин все необходимое для завода.

Ответственный работник завода, весьма осторожный человек, допрошенный в качестве свидетеля, уклонился от ответа на прямой вопрос, что возил Цаплин в качестве подарков, но вынужден был признать, что доставал ему перед поездками различные деликатесы.

Цаплин понимал, что ничего не получишь, если не привезешь чего-либо Митяеву. Митяев же понимал, что Цаплин, знающий всех и вся у себя на заводе и на ряде других предприятий, известный большому кругу потребителей, крайне необходим ему как исполнитель преступных замыслов.

Цаплин нуждался в каких-то денежных средствах при постоянных командировках. Вот почему предложение Митяева о подыскании клиентов и соответствующей за это благодарности было принято Цаплиным без сопротивления, тем более что он понимал, что при подобной ситуации все его вопросы будут решаться без промедления и о нем будут говорить на заводе: «Цаплин — все, без Цаплина — ничего», т. е. в своем деле он будет первым, всегда незаменимым.

Итак, немного легкомыслия, сопряженного с элементами корыстолюбия, а главное, непомерное честолюбие — вот причины падения Цаплина.

Все преступные действия, которые совершались только Митяевым и Митяевым вместе с Цаплиным, не создавали обстановки спокойствия у лиц, преступивших закон.

И каждый из них искал выход — искал по-своему: Митяев, узнав о том, что его преступная деятельность оказалась в поле зрения следственных органов, стал искать возможность вступить в сделку со следствием, найдя для этого подходящего, по его мнению, человека. Вам уже известно, что такая сделка закончилась осуждением мошенника, подстрекавшего Митяева к даче взятки и выманившего у него для этого деньги.

Цаплин же молчал и работал. Не в силах признаться дома и на работе (достаточно вспомнить рассказ заместителя генерального директора о том, как Цаплин стал избегать его после того, как последний задал ему вопрос, не получал ли Цаплин взяток) Цаплин работал. Он не пытался, как делают иные виновные в преступном нарушении предписаний закона, скрыть имеющееся имущество, не снимал денег со сберегательной книжки, не продал автомашину, не перевел дачу на имя тестя. Однако совесть точила его. И когда Цаплин был задержан и предстал перед следователем, то почувствовал облегчение и сразу же, в тот же день, в собственноручном заявлении рассказал все: и о том, что было известно следствию, и о том, о чем оно не располагало никакими сведениями.

Древнеримский философ Сенека говорил: первое условие исправления — сознание своей вины.

Осознав все и рассказав об этом на следствии и в суде, Цаплин доказал, что все хорошее, что у него было в прошлом, осталось, что он честен перед судом, а это значит, что он далеко не неисправимый преступник. Цаплин признал свою вину по большинству эпизодов предъявленного ему обвинения.

Это освобождает меня как его адвоката от обязанности анализировать полностью все обвинение, и я вижу свой долг, чтобы представить вам свои соображения лишь по оспариваемым нами эпизодам.

Так, Цаплину вменено получение совместно с Митяевым и Бакиным 900 руб. от некоего Ибрагимова за отпуск последнему с завода 14 двигателей ЯМЗ.

Цаплин, не отрицавший факта отпуска двигателей, с первого допроса до последнего отрицал получение за это каких-либо денег, какую-либо корыстную заинтересованность.

Обвинение по данному эпизоду строится исключительно на показаниях Митяева, заявившего, что Цаплин познакомил его с Ибрагимовым и затем после отпуска двигателей передал 500 руб.

Налицо оговор, и мне предстоит ответить на вопрос, почему здесь Митяев оговаривает Цаплина, хотя в ряде других эпизодов они действовали совместно.

В судебной практике встречаются случаи, когда обвиняемый, давая те или иные показания, даже в основе своей правдивые, смешивает правду с неправдой, чтобы создать у следствия и суда картину чистосердечного признания и тем самым облегчить свою участь.

Митяев принадлежит к такого рода обвиняемым.

Мы уже имели возможность убедиться, как он пытался оговорить покойного Бакина, обвинить его в злоупотреблении служебным положением.

Таково же происхождение эпизода с Ибрагимовым. Действительно Цаплин познакомил Ибрагимова с Митяевым. У Митяева сразу же возникла мысль, что раз знакомство произошло по инициативе Цаплина, значит он причастен к этой взятке, значит можно попытаться сбросить с себя часть вмененных взяток.

Однако у нас есть доказательство, которое начисто опровергает оговор Цаплина. Речь идет о показаниях Подковина. Это довольно любопытная личность. Кредо этого человека — за все нужно платить. И его показания, естественно, будут положены в основу осуждения Цаплина по эпизоду с Хайдаровым.

Однако Подковин, который говорит о виновности Цаплина в получении взятки от Хайдарова, категорически отрицает подобный эпизод с Ибрагимовым. Подковин заявил в суде, что Ибрагимов, делившийся с ним всеми подробностями дачи взяток, говорил, что Цаплину денег никогда не платил. Наоборот, будучи в гостях у Цаплина, Ибрагимов предложил последнему его отблагодарить, на что Цаплин ответил категорическим отказом.

Каких-либо причин выгораживать Цаплина у Подковина нет, наоборот, он признает свою осведомленность о передаче Ибрагимовым за эти двигатели денег Митяеву, однако утверждает, что в данном случае Цаплин действовал бескорыстно.

Исследуя все преступные эпизоды отпуска агрегатов за взятки, мы установили, что в течение двух лет после эпизода с Ибрагимовым Митяев за деньги способствовал ряду лиц в получении агрегатов и запчастей с завода Цаплина, не привлекая к этому Цаплина и не вступая с ним в преступные отношения. Отсюда вытекает, что, пока Митяев не счел Цаплина созревшим для преступной связи, он с ним преступлений не совершал.

Оговор Цаплина Митяевым по данному эпизоду не вызывает у нас сомнений, и поэтому эпизод с Ибрагимовым должен быть исключен из обвинения Цаплина.

Есть еще один эпизод обвинения, который защита Цаплина не может признать.

Речь идет о получении им взятки в сумме 50 руб., вернее о получении им от Чирока 50 л вина домашней выработки.

Факты, положенные в основу этого эпизода, следствие узнало от самого Цаплина, из его письменного заявления, написанного сразу же после задержания. Здесь он рассказал о том, что в ряде случаев отпускал двигатели ЯМЗ по собственной инициативе, в том числе и представителю молдавского колхоза Чироку.

Из материалов дела, из показаний Чирока и Цаплина видно, что у них сложились добрые отношения, не основанные на каких-либо корыстных расчетах. Цаплин был даже приглашен Чироком на свою свадьбу в Молдавию и поехал вместе с женой. И по молдавским обычаям, где на свадьбе одаривают не только жениха и невесту, но и наиболее уважаемых гостей, отец жениха перед отъездом Цаплина преподнес ему бочонок с 15 л вина домашней выработки. В другой раз Чирок, будучи в Минске, привез Цаплину еще вина своего изготовления.

Чирок показывал, что Цаплин не хотел брать вино, но Чирок оставил бочонок в гараже у Цаплина.

И вот эти прокисшие 25 литров, находящиеся в гараже Цаплина, о которых он написал, рассказывая о всех эпизодах отпуска запчастей, вменяют ему в качестве взятки, в то же время прекратив уголовное преследование в отношении Чирока за дачу якобы взятки.

Полагаю, что этот эпизод подлежит исключению из обвинения Цаплина.

Есть еще эпизод, связанный с обвинением Цаплина в получении взятки от Органова в сумме 200 руб. Заранее оговорюсь, что для Цаплина признание или отрицание данного эпизода не имеет никакого значения, так как у Цаплина и без того грехов немало.

Цаплин первоначально признавал этот эпизод, а потом отказался от него в суде. Это — единственный случай, когда Цаплин вступает в некоторое противоречие со своими показаниями, данными на предварительном следствии.

Он пояснил здесь, что о 200 руб. узнал в процессе следствия, когда о них ему сказали Митяев и Органов. Затем, после ознакомления с материалами дела, говорит Цаплин, я еще раз восстановил в памяти все и пришел к выводу, что такого эпизода не было.

Органова судили раньше в народном суде, и, как следует из протокола судебного заседания народного суда, он заявил, что Цаплину 200 руб. не давал. Митяев показал, что о даче взятки Органовым он узнал со слов Юркина. Сам Юркин говорил об этом в суде весьма предположительно.

Защита полагает, что прямых доказательств виновности Цаплина по этому эпизоду обвинением не добыто, а при наличии сомнений в достоверности обвинения мы должны руководствоваться непреложным принципом — всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. Поэтому прошу исключить данный эпизод из обвинения Цаплина.

Все остальные эпизоды обвинения и Цаплиным, и защитой признаются полностью.

Хотелось бы обратить ваше внимание на эпизод, связанный с отпуском двигателей Кутаисской автобазе. Рассказывая о нем, мой подзащитный употребил выражение— «унтер-офицерская вдова сама себя высекла». Дело в том, что от представителя из Кутаиси Цаплин получил взятку — 700 руб., из которых 350 руб. тотчас же отдал Митяеву.

Однако двигатели по независящим от Цаплина причинам к кутаисцам не попали. Цаплину пришлось возвратить полученные им 700 руб., все из своего кармана, так как Митяев не посчитал нужным вернуть Цаплину полученные им 350 руб.

Этот эпизод подтверждает высказанную нами мысль, что главным в союзе Цаплина с Митяевым было не корыстолюбие, а желание Цаплина всегда беспрепятственно решать все вопросы в главке.

Ведь если бы их союз строился лишь на корыстной основе, то вряд ли после присвоения Митяевым денег Цаплина последний стал бы поддерживать с Митяевым отношения. А тут, несмотря ни на что, все осталось по-прежнему.

Прокурор, говоря о материальном возмещении ущерба, указал, что с Цаплина следует взыскать 4205 руб. личного неосновательного обогащения.

Поскольку эпизоды с Ибрагимовым, Чироком и Органовым мы считаем подлежащими исключению из обвинения, то полагаем необходимым снизить взыскание с Цаплина до 3055 руб.

Несколько слов об обвинении по ч. 1 ст. 166 УК БССР. Обвинение полагает, что Цаплин принял участие в сокрытии от снабженческих органов большого количества остродефицитных деталей и агрегатов и незаконно отпускал их, что должно быть квалифицировано как злоупотребление служебным положением.

Однако нет ни одного случая, чтобы Цаплин что-либо скрывал от снабженческих органов. Обо всем в установленном порядке докладывалось в главк и другие снабженческие организации. Отпуск запчастей производился на основании писем главка или по его разрешению на реализацию некомплектных изделий.

Таким образом, злоупотребления служебным положением не было. В тех случаях, когда отпуск производился за взятки, то эти действия квалифицированы по ч. 2 ст. 169 УК БССР и дополнительной квалификации по ст. 166 УК БССР не требуют.

Однако для лица, находящегося на скамье подсудимых, самым главным является то наказание, которое определит ему суд.

Я уже говорил о Цаплине, о причинах, приведших его на скамью подсудимых, об его прошлом, трудовых заслугах и повторять все это не имеет смысла.

Хочу лишь напомнить вам, что и органы следствия сочли возможным указать в обвинительном заключении, что Цаплин активно способствовал следствию в раскрытии и расследовании настоящего дела. Это должно быть принято судом во внимание как обстоятельство, смягчающее его ответственность.

Позволю себе напомнить, что Цаплин тяжело болен, на его иждивении находятся престарелая мать и серьезно больной сын — подросток, он был опорой большой семьи.

Не повторяя все ранее сказанное, прошу применить к Д. И. Цаплину ст. 43 УК РСФСР, снизив ему наказание до максимально возможных пределов.


* * *


Суд признал действия Д. И. Цаплина подпадающими под признаки ч. 2 ст. 169 УК БССР, поглотив этой статьей обвинение по ч. 1 ст. 166 УК БССР.

Суд исключил из обвинения эпизод с Ибрагимовым за недоказанностью и приговорил Цаплина по ч. 2 ст. 169 УК БССР к 11 годам лишения свободы с лишением права занимать в течение трех лет должности, связанные с выполнением организационно-распорядительных или административно-хозяйственных обязанностей, с взысканием 3555 руб.

Приговор был обжалован защитой.

При кассационном рассмотрении дела Судебная коллегия Верховного Суда РСФСР исключила из приговора эпизод с Чироком и снизила Д. И. Цаплину наказание до восьми лет лишения свободы.


Дело о врачебной халатности


Речь адвоката Л. М. Шеховцевой в защиту И. М. Лемберг


(Крымская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Заведующая терапевтическим отделением районной больницы И. М. Лемберг была предана суду по обвинению в халатном отношении к исполнению служебных обязанностей (ст. 167 УК УССР) и оставлении тяжелобольной без медицинской помощи (ч. 2 ст. 113 УК УССР), в результате чего во время несвоевременно проведенной операции больная скончалась на операционном столе.

Такое же обвинение было предъявлено главному врачу больницы эндокринологу Б. В. Гнеденко.


Скончалась женщина — мать четырех детей. Трагический характер этой смерти для ее родных и близких усугублялся тем, что она умерла в больнице. Понятно их горе, и никто не вправе упрекнуть в том, что они обратились в Министерство здравоохранения с жалобой на работников больницы. Но, как справедливо отметил прокурор, не эмоции, а только беспристрастность и стремление постичь истину должны руководить судом при рассмотрении дела двух врачей, из которых один —специалист с большим стажем и опытом работы, врач высокой квалификации, а второй — врач молодой, но грамотный, добросовестный, чуткий.

Больная Кузьменко умерла на операционном столе. Что же явилось причиной ее смерти и главный вопрос — виновен ли кто-либо в ее смерти, и если виновен, то кто именно?

Больная поступила в хирургическое отделение, из него была отправлена в терапевтическое отделение, где врачи-терапевты лечили ее от терапевтического заболевания, и лечение это, по заключению компетентных экспертов, было правильным; смерть наступила от хирургического заболевания, своевременно не распознанного хирургом, а обвинение предъявлено терапевтам.

В чем же их вина?

Следует вспомнить, кто из врачей был причастен к лечению больной и чьи неправильные действия находятся в причинной связи с наступившим результатом — смертью больной, ибо только при этом условии вообще возможна уголовная ответственность.

Прежде всего важно установить, имелись ли в действиях врачей упущения или врачебные ошибки. Рассмотрим эти понятия.

Не может быть спора о том, что медицинский работник, как и любой другой специалист, несет уголовную ответственность на общих основаниях, т. е. за виновное причинение общественно опасных последствий в сфере своей профессиональной деятельности, но неблагоприятный исход лечения, смерть человека в процессе оказания ему медицинской помощи сами по себе не дают оснований для признания действий врача противоправными.

Основным критерием оценки действий врача не может являться исход лечения; им служат только положения медицинской науки. Поэтому противоправным может быть признано такое врачебное профессиональное действие, причинившее общественно опасные последствия, которое не соответствует правилам и методам, применяемым в медицине, знание и применение которых для данного специалиста и в конкретном случае обязательны.

В современной судебно-медицинской литературе врачебные упущения трактуются как ненадлежащее выполнение лицом медицинского персонала своих служебных обязанностей вследствие недобросовестного, небрежного к ним отношения. Врачебная ошибка — это неправильные действия при наличии добросовестного отношения к своим обязанностям.

Из определения этих понятий ясно, что врачебные ошибки ненаказуемы, тогда как упущения, безусловно, наказуемы.

Итак, кто же из врачей больницы имел прикосновенность к лечению больной Кузьменко. Из материалов дела явствует, что это были врачи Пригода, Новик, Гнеденко и Лемберг.

Проанализируем отношение каждого из них к выполнению своих профессиональных обязанностей в данном случае.

Заведующий хирургическим отделением Пригода совершил ряд упущений при обследовании поступившей к нему в отделение больной. Они определены компетентной экспертной комиссией. Однако его упущения, как и действия других врачей, согласно заключению экспертов, не находятся в причинной связи со смертью больной Кузьменко.

Действия врача-инфекциониста Новик, оказавшей больной медицинскую помощь и передавшей ее Лемберг, безупречны. Врач-эндокринолог Гнеденко, приняв больную от Лемберг, правильно поставила диагноз конкурирующего заболевания — сахарный диабет, прекоматозное состояние и согласно заключению комиссионной судебно-медицинской экспертизы совершенно правильно назначила лечение этого заболевания.

И, наконец, каковы действия заведующей терапевтическим отделением врача-терапевта Лемберг?

Она приняла от врача Новик больную Кузьменко в приемном покое, ознакомилась с заключением хирурга Пригоды, написанным на обороте направления: «Данных за хирургическое заболевание нет. Данные на острый гастрит, не исключается отравление ядохимикатами», с заключением врача-инфекциониста Новик, исключившей острое инфекционное заболевание, с данными лабораторных исследований и приступила к обследованию больной.

Поскольку состояние больной было тяжелым (рвота, общая слабость), Лемберг тут же оказала ей необходимую помощь. Наблюдаемая ею клиника не укладывалась в предварительно поставленный ею диагноз: «панкреатит, острый гастрит», и поэтому, переводя больную в отделение, она продолжала ее наблюдать, не уходя от больной, хотя рабочее время уже истекло. В 18 час. в отделение- пришли главный врач Гнеденко— эндокринолог и акушер-гинеколог Львов.

Терапевт Лемберг предложила провести консилиум, так как больная оставалась для нее неясной.

При осмотре Гнеденко обратила внимание на гипотонию глазных яблок больной, на то, что больная апатична, адинамична, сонлива, отвечает односложно. Из анамнеза было видно, что жалуется на общую слабость, жажду, тошноту, боли в подложечной области, сонливость. Заподозрив сахарный диабет, Гнеденко назначила лабораторные исследования крови и мочи и, сказав, что останется с больной, предложила Лемберг пойти домой пообедать и отдохнуть.

Примерно через два часа Гнеденко позвонила Лемберг и сообщила, что лабораторные исследования подтвердили ее диагноз, что у Кузьменко сахарный диабет в тяжелой форме, прекоматозное состояние. Гнеденко сказала, что переводит больную в свою палату и всю ночь будет наблюдать ее, поэтому Лемберг может ни ночью, ни на следующий день, в воскресенье, в больницу не приходить.

Вспомните, товарищи судьи, показания Лемберг об этом: «Я обрадовалась, — говорит она, — что наконец-то поставлен точный диагноз и больная находится в надежных руках хорошего специалиста».

В воскресенье Лемберг в больницу не приходила, так как тяжелых больных у нее не было, а за Кузьменко наблюдала Гнеденко.

В понедельник Лемберг с восьми часов утра находилась в поликлинике, где проводила семинар. О том, что в это утро, в шесть часов, Гнеденко выехала в Кировоград на совещание, ей не было известно.

Из показаний свидетелей — медсестер Овечкиной и Бугровой — усматривается, что ей об этом сообщили только около 16 часов, когда она, придя из поликлиники, заканчивала обход своих больных. Узнав, что Гнеденко в тот день не смогла осмотреть Кузьменко и просила сделать это Лемберг, последняя тут же отправилась в палату эндокринных больных. Осмотрев больную и заметив, что живот у нее несколько вздут, Лемберг расспросила больную и выяснила, что у нее не было стула и не отходят газы. Лемберг сразу же попросила медсестру вызвать Пригоду. Так как в хирургическом отделении Пригоды не оказалось, то по просьбе медсестры пришел ординатор хирургического отделения Шайтаненко. Однако последний больную не осмотрел. В обвинительном заключении по этому поводу сказано, что «Лемберг, заподозрив у Кузьменко кишечную непроходимость и признав необходимой консультацию хирурга, пригласила Шайтаненко, но, поссорившись с ним, не допустила, чтобы он проконсультировал больную».

Я не буду ссылаться на пояснения Лемберг по этому поводу и даже на показания медсестры — свидетеля Овечкиной, пригласившей Шайтаненко и присутствовавшей в ординаторской во время разговора врачей до тех пор, пока Шайтаненко не выставил ее за дверь. Я сошлюсь только на показания Шайтаненко: «Я сам не знаю, почему поступил так, почему начал ссориться и упрекать Лемберг за этот вызов. Врач осматривает больного и консультирует врача, вызвавшего его, и поэтому Лемберг после такого моего поведения могла не доверить мне осмотреть больную», — показывает Шайтаненко.

Далее в обвинительном заключении сказано, что, «когда Шайтаненко ушел, Лемберг не вызвала на консультацию другого хирурга». Вы, товарищи судьи, убедились, что это не соответствует действительности. Свидетель Шайтаненко показал, что при нем Лемберг послала медсестру разыскивать Пригоду; это же подтвердила и свидетель Овечкина.

Не ожидая, пока будет разыскан Пригода, Лемберг, поставив диагноз «динамическая кишечная непроходимость», приступила к оказанию помощи. Больной была поставлена сифонная клизма. Лишь убедившись, что после этой манипуляции состояние больной значительно улучшилось (она успокоилась, порозовела, попросила есть), Лемберг пошла на полчаса домой, еще раз приказав медсестре принять меры к розыску Пригоды.

Квартира Лемберг находится в пяти минутах ходьбы от больницы. По дороге Лемберг зашла в гараж, в бухгалтерию и, не найдя Пригоды, пошла домой. Из дома она позвонила в больницу.

Медсестра Овечкина показывает, что Лемберг позвонила минут через 10—15 после своего ухода. В это время в больницу уже пришла только что вернувшаяся из Кировограда Гнеденко и осматривала больную. Овечкина по телефону ответила Лемберг: «Возле больной Клавдия Андреевна. Состояние больной удовлетворительное, и поэтому Клавдия Андреевна сняла назначенную вами консультацию хирурга. Клавдия Андреевна сказала, что вам не нужно приходить».

Утром, на следующий день, примерно в 9 час., медсестра сообщила Лемберг, что Кузьменко плохо. Открылась рвота. Лемберг тут же пошла в палату и по характеру рвотных масс поставила диагноз: механическая кишечная непроходимость. Об этом она сразу же сообщила Гнеденко, которая немедленно вызвала Пригоду. Кузьменко перевели в хирургическое отделение с диагнозом «механическая кишечная непроходимость». В 16 час. больной начали делать операцию.

Я изложил все, что относится к действиям Лемберг.

Прошу вас, товарищи судьи, обратить внимание на то, что при служебном расследовании факта смерти больной Кузьменко Лемберг ни в чем не признали виновной, о чем свидетельствует приказ по Кировоградскому облздравотделу. Не нашли упущений в ее действиях и на патологоанатомической конференции, посвященной этому случаю, где профессионально грамотно была оценена врачебная деятельность всех перечисленных врачей.

Лемберг же обвиняется в «ненадлежащем выполнении своих служебных обязанностей вследствие небрежного к ним отношения».

Какие же служебные обязанности она ненадлежаще выполняла? Круг обязанностей Лемберг очерчен Положением о заведующем отделением; только действуя в этих пределах, она и может рассматриваться как должностное лицо. При выполнении же ею как врачом профессиональной врачебной деятельности, т. е. при лечении больного, она не является должностным лицом и не может быть субъектом должностного преступления. При оказании непосредственной медицинской помощи все лица медицинского персонала не выступают в качестве носителей административно-хозяйственных или организационно-распорядительных функций.

В пунктах же предъявленного Лемберг обвинения смешано то, что относилось к роду ее деятельности как заведующей терапевтическим отделением, и то, что относилось к непосредственно лечебной ее деятельности как врача-терапевта, где она должностным лицом уже не являлась.

Рассмотрим эти пункты обвинения.

Лемберг обвиняется в том, что не потребовала от врачей Пригоды и Новик, чтобы они записали в историю болезни результаты осмотра больной Кузьменко до ее осмотра Лемберг.

Действительно, Лемберг этого не сделала. Но для квалификации этого бездействия как халатности необходимо, чтобы именно таким бездействием (или ненадлежащим выполнением ею своих обязанностей) были вызваны вредные последствия, т. е. чтобы вред был причинно обусловлен этим бездействием и чтобы причинная связь была необходимой.

Можно ли в данном случае считать, что отсутствие в истории болезни записи об осмотре больной врачами Пригодой и Новик явилось причиной смерти больной, причиной неточности или неполноты диагноза? Нет. Записи об осмотре, хотя и краткие, на оборотной стороне направления Мошоринской больницы сделаны были, и категорический вывод хирурга Пригоды об отсутствии хирургической патологии обусловил то, что даже опытнейший врач — Гнеденко не искала более хирургического заболевания и всю наблюдаемую ею клинику болезни отнесла к сахарному диабету, который в тяжелых случаях, по заключению судебно-медицинских экспертов, может дать картину «острого живота».

Лемберг обвиняется в том, что запись о результатах первого осмотра ею больной Кузьменко она сделала несвоевременно: не в приемном покое, а в отделении после перевода туда больной уже перед ее осмотром эндокринологом Гнеденко.

Вспомним, товарищи судьи, в каком состоянии Лемберг приняла больную: она извивалась от боли в животе, в промежутках между приступами рвоты засыпала на кушетке, сердечная деятельность была слабой.

Можно ли представить себе, что врач, наблюдая такую картину, прежде всего будет записывать в историю болезни свои наблюдения, а затем, если успеет, окажет помощь! Врачебной этикой диктуется другое: врач обязан сначала оказать помощь, а затем произвести необходимые записи.

Министерством здравоохранения СССР установлен 12-часовой срок, в течение которого врач должен зафиксировать в истории болезни данные своего осмотра. Лемберг уложилась в 7з часть этого срока.

По данному факту следственные органы пришли к выводу, изложенному в обвинительном заключении и поддержанному обвинителем в суде, о том, что «такое небрежное ведение истории болезни затрудняло полное обследование и лечение больной». В вопросе о причинной связи между действием или бездействием врача и наступившим результатом первое слово должно принадлежать судебно-медицинской экспертизе. В рассматриваемом случае заключением экспертов категорически отрицается такая связь. Поэтому я с полным основанием утверждаю, что вывод, сделанный государственным обвинителем, совершенно несостоятелен.

Лемберг обвиняется в непринятии мер с 29 июня по 1 июля к более тщательному врачебному наблюдению за Кузьменко. «Кузьменко с утра 29 июня до середины дня 1 июля еще с неустановленным тогда точным диагнозом была осмотрена лишь вечером 30 июня врачами только одного профиля — терапевтами Лемберг и Гнеденко», — сказано в обвинительном заключении.

Какие же следовало принять меры Лемберг?

Ей было известно, что лечащий врач Гнеденко перевела больную в свою палату, больная выведена из прекоматозного состояния, лечащий врач — специалист высокой квалификации — наблюдает ее, и Лемберг считала с полным к тому основанием наблюдение за больной достаточным.

С вечера 28 июня для Лемберг больная Кузьменко уже не была неясной; она не могла не верить мнению более опытного и квалифицированного врача. Лемберг была убеждена в правильности как поставленного диагноза врачом Гнеденко, так и проводимого ею лечения, и у нее не было ни оснований, ни права контролировать Гнеденко.

Лемберг поставлено в вину то, что она, дважды — 28 и 30 июня, назначив консультацию хирурга, не приняла практических мер, чтобы выполнить назначение.

В этой части обвинение построено без учета реальных обстоятельств, а потому неосновательно.

28 июня, после первого осмотра больной, имея заключение хирурга об отсутствии хирургической патологии брюшной полости, Лемберг поставила свой предположительный, предварительный диагноз, в точности которого не была уверена, и поэтому в истории болезни записала — назначить консультацию хирурга в динамике, т. е. она не назначала немедленную консультацию хирурга, заключение которого на тот день уже имелось, но назначала наблюдение хирургом больной в периодике. Лемберг в этом была права, она интуитивно чувствовала необходимость хирургического наблюдения за больной. Но обвинение ставит ей в вину то, что 28 июня Лемберг не выполнила своего назначения, не добилась немедленной консультации хирурга. Где же логика? С одной стороны, следствие и обвинение доверяют заключению хирурга Пригоды, данному в тот же день, а с другой — обвиняют Гнеденко и Лемберг в том, что они слепо доверились этому же заключению.

30 июня, осматривая Кузьменко, Лемберг действовала прежде всего как врач, а не как заведующая отделением. Она пригласила на консультацию хирурга.

Не по ее вине эта консультация не состоялась. Шайтаненко признал, что в безобразном инциденте доведения до слез Лемберг в ординаторской терапевтического отделения виновен он. После этого она действительно могла не доверять ему. Но в принципе она не отказалась от консультации хирурга, и Шайтаненко и Овечкина подтвердили, что Лемберг принимала меры к тому, чтобы организовать ее.

Решение моей подзащитной вызвать Пригоду, который обследовал больную при поступлении и мог заметить происшедшие в ее состоянии изменения, было тактически правильным и профессионально грамотным. Не ее вина, что в тот момент заведующего хирургическим отделением Пригоды не оказалось на рабочем месте, а вслед за этим осмотревшая больную Гнеденко сняла это назначение. И опять-таки Лемберг не могла не поверить мнению более опытного специалиста.

По заключению судебно-медицинской экспертизы, кишечная непроходимость у Кузьменко при наличии второго тяжелого конкурирующего заболевания — сахарного диабета прекоматозного состояния протекала атипично, в стертой форме, что крайне затрудняло ее диагностику. Этого нельзя забывать при оценке действий Лемберг.

Итак, консультация хирурга 30 июня не состоялась. Но Лемберг обвиняют также в оставлении больной без помощи. Ведь сифонная клизма — реальная и необходимая в таком случае помощь, — утверждают судебно-медицинские эксперты.

Лемберг обвиняется в «оставлении больной без врачебного наблюдения, неоказании практически требуемой помощи по выявлению и устранению имевшегося у больной острого хирургического заболевания — кишечной непроходимости, чем больная была поставлена в опасное для жизни положение, в результате чего произведенная 1 июля операция оказалась несвоевременной и наступила смерть».

Что означает «оставление без врачебного наблюдения»? Из показаний медсестры Овечкиной, санитарки Газюк, бывшей больной Нериш явствует, что Лемберг не оставляла больную, не отходила от нее, и лишь после сифонной клизмы, убедившись, что состояние больной значительно улучшилось, она решила после десятичасового рабочего дня на полчаса отлучиться, чтобы разыскать Пригоду и зайти домой, оставив возле больной медсестру.

Через 10—15 минут после ухода Лемберг позвонила в отделение с целью узнать, не явился ли Пригода и каково состояние больной.

Такая форма врачебного наблюдения (запросы по телефону) допускается Положением о заведующем отделением.

Наконец, нигде не установлено, что врачебное наблюдение заключается в безотлучном нахождении врача у постели больного?! А по-видимому, именно такой смысл в это понятие вкладывает обвинение.

В больницу 30 июня вечером Лемберг не вернулась потому, что возле больной уже находилась Гнеденко, и медсестра Овечкина сообщила об этом Лемберг, а также о том, что назначенная консультация хирурга главным врачом снята. То, что Гнеденко вернулась и осматривает больную, успокоило мою подзащитную, она знала, что больная находится в надежных руках.

Возможно ли при таких обстоятельствах говорить о заведомом знании врачом того, что невыполнение ее назначения может повлечь тяжкие последствия? А ведь только при этом условии наступает ответственность как по ст. 113, так и по ст. 167 УК УССР.

И, наконец, это ли повлекло летальный исход операции?

Эксперты утверждают, что больная поступила в больницу с кишечной непроходимостью, при которой только немедленная операция обеспечивала благоприятный исход. Однако они говорят, что, если бы даже непроходимость была распознана у больной при поступлении, оперировать ее в тот день было невозможно, так как в прекоматозном состоянии оперативное вмешательство влечет смерть в 100% случаев. Поэтому больную надо было немедленно выводить из прекоматозного состояния, которое при несвоевременном принятии срочных мер через 12 часов заканчивается смертью больного. И в то же время сутки, затраченные на спасение жизни больной — на выведение ее из прекоматозного состояния, делали неблагоприятным прогноз последующей операции, ибо спустя 12 часов после начала непроходимости начинается некроз кишечника, перитонит, который нередко заканчивается смертью.

Тяжелейший случай, когда с горечью говорят: «Медицина бессильна...» Два тяжелых конкурирующих заболевания, одно из которых затрудняло диагностику другого, лечение одного из которых исключало лечение другого.

После выведения больной из прекоматозного состояния исход операции был уже сомнительным, и каждый день, каждый час уменьшали шансы на спасение жизни больной. Из этих дней лишь 29 июня, по заключению экспертов, давало наибольшие шансы на успех оперативного лечения.

В тот день Лемберг не наблюдала больную. Но, справедливости ради, следует отметить, что и Гнеденко, наблюдавшая тогда больную, при стертой, атипичной картине заболевания, располагая к тому же данным накануне заключением хирурга, при самом добросовестном отношении к делу не имела возможности диагностировать кишечную непроходимость.

Следовательно, производство операции 29 июня было возможно только при условии правильной постановки диагноза врачом-хирургом в момент поступления больной 28 июня.

Подозрение на кишечную непроходимость возникло у Лемберг 30 июня, т. е. тогда, когда шансы на спасение жизни больной были крайне малы. Поэтому эксперты не находят необходимой причинной связи между неосуществлением ее назначения консультации хирурга в тот день и смертью больной: при оперативном вмешательстве вечером 30 июня прогноз был таким же неблагоприятным, как и 1 июля.

Тщательный анализ доказательств по делу убеждает в том, что: во-первых, действия Лемберг по оказанию лечебной помощи больной Кузьменко были правильны, она действовала вполне добросовестно; во-вторых, ее отказ от своего первоначального мнения о консультации хирурга объясняется доверием к мнению не только главного врача, но и старшего товарища, врача более высокой квалификации и с большим опытом, т. е. является не чем иным, как ненаказуемой врачебной ошибкой, если считать, что она как заведующая отделением вправе была контролировать действия главного и в данном случае лечащего врача; в-третьих, ее действия, даже ее врачебная ошибка, если она имела место 30 июня, не находятся в причинной связи с наступившим результатом, т. е. не являются безусловной и непосредственной причиной смерти больной, что непреложно установлено судебно-медицинской экспертизой.

Казалось бы, зачем ломать копья, зачем все это я доказываю. Ведь государственный обвинитель просил об условной мере наказания Лемберг. Но что значит для врача неправильная оценка его деятельности, что значит для него осуждение за небрежное лечение, приведшее к смерти, что значит, наконец, чистота и незапятнанность врачебной репутации человека в белом халате, которому люди доверяют свою жизнь и здоровье! Любое наказание для Лемберг будет тяжким, ибо оно незаслуженно.

От вас, товарищи судьи, зависит дальнейшая судьба молодого врача, молодой женщины, матери. Она много перенесла, много выстрадала. От вас зависит, будет ли она работать творчески, с верой в свои силы. Она с доверием ждет вашего приговора. Я прошу ее оправдать.


* * *


Народный суд вынес оправдательный приговор.


IV. ДЕЛО О ПОДДЕЛКЕ ДОКУМЕНТОВ


Речь адвоката В. Л. Эрмана в защиту И. Г. Михайлова


(Московская городская коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


И. Г. Михайлов — бывший заместитель директора по административно-хозяйственной части научно-исследовательского института был предан суду по обвинению в том, что в феврале 1971 года он подделал свой личный листок по учету кадров и одновременно дубликат трудовой книжки, выданной 9 февраля 1971 г., внес ложные сведения об образовании и работе, что дало ему возможность быть назначенным инженером производственного отдела строительного треста, т. е. совершил преступление, предусмотренное ч. 1 ст. 196 УК РСФСР, и в ноябре 1973 года подделал записи о работе и поощрениях в трудовой книжке, выданной 12 августа 1960 г., что способствовало дальнейшему продвижению по службе — он был назначен заместителем директора института. Эти действия были квалифицированы по ч. 2 ст. 196 УК РСФСР.


Уважаемые товарищи судьи!

Настоящее дело при его кажущейся простоте вместе с тем является примером того, как важна правильная оценка и точная квалификация действий обвиняемого.

Михайлов подлежит освобождению от уголовного наказания.

Рассмотрим каждый из предъявленных Михайлову эпизодов обвинения.

И. Г. Михайлов обвиняется в том, что подделал личный листок по учету кадров, т. е. совершил преступление, предусмотренное ч. 1 ст. 196 УК РСФСР.

Но диспозиция ч. 1 ст. 196 УК РСФСР предусматривает уголовную ответственность за подделку удостоверения или иного выдаваемого государственным учреждением, предприятием или общественной организацией документа, предоставляющего права или освобождающего от обязанностей, в целях использования такого документа самим подделывателем...

Данная норма не подлежит расширительному толкованию. Следовательно, если документ исходит не от государственного учреждения, а от частного лица, то субъект, подделавший такой документ, не несет ответственности по ч. 1 ст. 196 УК РСФСР.

Личный листок по учету кадров гражданин заполняет и представляет от своего имени. Внесение неверных сведений в анкету по изложенным соображениям не образует состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 196 УК РСФСР, и обвинение в этой части предъявлено Михайлову ошибочно.

Михайлов признает факты подделки записей в трудовой книжке и ее дубликате.

Для правовой оценки действий Михайлова прежде всего нужно определить, как квалифицировать подделку нескольких записей в одном документе — одной трудовой книжкой в одно время.

Такие действия квалифицируются по ч. 1 ст. 196 УК РСФСР, которая предусматривает ответственность за подделку документа, независимо от количества сведений, подделанных в нем.

Для настоящего дела это чрезвычайно важно, ибо только в зависимости от количества подделанных документов может быть решен вопрос — должен ли быть Михайлов подвергнут уголовному наказанию или нет.

Я утверждаю, что не должен.

И. Г. Михайлов обвиняется в том, что подделку документов он совершал систематически, т. е. по ч. 2 ст. 196 УК РСФСР.

Необходимо установить, какое количество поддельных документов имеет в виду законодатель, предусматривая уголовную ответственность за систематическую подделку по ч. 2 ст. 196 УК РСФСР. Если мы обратимся к Особенной части Уголовного кодекса РСФСР, то увидим, что законодатель разделяет преступные действия, совершенные более чем один раз, на повторные и систематические.

В Общей части Уголовного кодекса не поясняется, в каких случаях следует считать, что преступления совершены повторно, а в каких — систематически.

Очевидно, законодатель исходил из того, что для понимания этих терминов достаточно знания русского языка.

Синонимом слова «повторный» в нашем языке являются слова «вторичный», «второй».

Систематическими являются преступные действия, совершенные более двух раз.

Теория и практика стоят на такой же точке зрения.

Так, в сборнике «Вопросы уголовного права и процесса в практике Верховных Судов СССР и РСФСР» (М., 1971 г.) приводится следующее определение: «Совершение преступления во второй раз следует понимать как повторное, а под систематичностью понимается совершение трех и более преступлений» (с. 107).

Какие же преступные действия совершил Михайлов?

Из анализа закона, о котором я говорил в начале выступления, следует, что представление анкеты с неверными данными о работе и образовании не образует состава преступления, предусмотренного ст. 196 УК РСФСР, и что подделка нескольких записей в трудовой книжке является подделкой одного документа.

Следовательно, Михайлов виновен в подделке двух трудовых книжек — дубликата, выданного ему 9 февраля 1971 г., и книжки, выданной 12 августа 1960 г., т. е. в подделке двух документов.

Эти обстоятельства признаны Михайловым и подтверждены в судебном заседании.

Но подделка двух документов в разное время образует состав преступления, предусмотренный ч. 1 ст. 196 УК РСФСР, а не ч. 2 ст. 196 УК РСФСР, так как нет систематичности, т. е. трех или более подделанных документов.

Максимальное наказание по ч. 1 ст. 196 УК РСФСР — лишение свободы на срок до двух лет.

Согласно ч. 2 ст. 48 УК РСФСР лицо не может быть привлечено к уголовной ответственности, если истекли три года со дня совершения им преступления, за которое может быть назначено лишение свободы на срок не свыше двух лет.

Указанный срок давности привлечения к уголовной ответственности исчисляется со дня совершения преступления и до возбуждения уголовного дела.

Михайлов согласно формуле обвинения совершил подделки в трудовой книжке и ее дубликате соответственно в ноябре 1973 года и в феврале 1971 года.

Постановление о возбуждении уголовного дела за эти подделки было вынесено лишь 14 февраля 1978 г.

При квалификации его действий по ч. 1 ст. 196 УК РСФСР срок давности истек в ноябре 1976 года.

Согласно ст. 5 УПК РСФСР суд, установив в стадии судебного разбирательства истечение срока давности привлечения к уголовной ответственности, доводит разбирательство до конца и, признав вину доказанной, постановляет обвинительный приговор с освобождением виновного от наказания.

Обратившись с такой просьбой к суду, я мог бы и закончить свою речь в защиту Михайлова, но полагаю, что необходимо сказать о нем и его работе.

Действия Михайлова заслуживают серьезного осуждения. Он снят с должности заместителя директора института.

Нельзя не учитывать и следующее.

Очень давно, будучи молодым человеком, Михайлов совершил правонарушение и был осужден. Он стыдился своей судимости, считал, что она мешает ему жить, работать, учиться. Решив скрыть давнюю судимость, он подделал записи в трудовых книжках.

Конечно, Михайлов не должен был скрывать свою судимость путем подделки документа, которая обязательно будет раскрыта, а искупить это своей работой и честной жизнью.

И действительно, своей работой Михайлов старался искупить содеянное им. В строительном тресте, где он работал на должности рядового инженера, Михайлов проявил себя с хорошей стороны, был назначен начальником строительно-монтажного управления.

Работая заместителем директора научно-исследовательского института, Михайлов, как указано в его характеристике, проявил хорошие организаторские способности, в короткий срок добился завершения строительства производственного корпуса, его оборудования и введения в эксплуатацию, провел большую работу по укреплению материально-технической базы института и благоустройству территории.

Положительно характеризуется Михайлов и по месту жительства.

Отсутствие высшего образования, как видно из характеристик и показаний в суде директора института, не отражалось на качестве работы Михайлова.

Он тяжело пережил следствие и суд по настоящему делу, раскаялся и чистосердечно признался в совершенном. (У него семья — жена и маленький ребенок.)

Обстоятельства, связанные с личностью и работой И. Г. Михайлова, не могут повлиять на правовую оценку его действий, но, как и в каждом уголовном деле, должны учитываться судом.

Прошу народный суд переквалифицировать действия Михайлова на ч. 1 ст. 196 УК РСФСР и в соответствии со ст. 48 УК и ст. 5 УПК РСФСР освободить его от наказания.


* * *


Народный суд согласился с доводами защитника — признал И. Г. Михайлова виновным по ч. 1 ст. 196 УК РСФСР и освободил его от наказания.


V. НАРУШЕНИЕ ПРАВИЛ БЕЗОПАСНОСТИ ДВИЖЕНИЯ


Смерть в реанимобиле


Речь адвоката Л. И. Стерника в защиту И. И. Никифорова


(Московская областная коллегия адвокатов)


Краткое содержание дела


Водитель автобазы «скорая помощь» И. И. Никифоров был предан суду по обвинению в нарушении безопасности движения, повлекшем за собой смерть потерпевшего (ч. 2 ст. 211 УК РСФСР). Он обвинялся в том, что, управляя реанимобилем марки «Мерседес», выехал на перекресток на запрещающий сигнал светофора, что привело к столкновению с бензовозом ЗИЛ-130, которым управлял шофер Пронин.

В реанимобиле находилась больная Степанова, ее родная сестра и врач Вилков. Сестра больной и врач получили телесные повреждения, а больная скончалась.

Стоимость причиненного автобазе повреждением реанимобиля ущерба была определена в сумме 6500 руб.

После исследования материалов дела в судебном заседании дело по ходатайству защитника было направлено для производства дополнительного расследования.

При доследовании к уголовной ответственности помимо Никифорова был привлечен водитель бензовоза Пронин. Оба водителя обвинялись уже по ч. 1 ст. 211 УК РСФСР, т. е. в нарушении правил безопасности движения и эксплуатации транспорта, повлекшем за собой причинение телесных повреждений и существенный материальный ущерб.

Публикуемая речь была произнесена адвокатом Л. Н. Стерником при вторичном слушании дела в народном суде.


Уважаемые товарищи судьи!

В прошлом никогда не судимый шофер реанимобиля «Мерседес» автобазы «скорая помощь» И. И. Никифоров вторично оказался на скамье подсудимых.

В первом судебном заседании он один обвинялся по ч. 2 ст. 211 Уголовного кодекса РСФСР в том, что, управляя реанимобилем, выехал на перекресток на красный сигнал светофора, что привело к столкновению с бензовозом ЗИЛ-130, за рулем которого был водитель Пронин.

При столкновении скончалась престарелая тяжелобольная Степанова, которую срочно транспортировали в больницу. Врач и сестра Степановой получили телесные повреждения, автобазе повреждением реанимобиля причинен ущерб в сумме 6500 руб.

И тогда в судебном заседании при всестороннем и тщательном исследовании материалов дела с участием судебно-медицинского и автотехнического экспертов защита доказывала, что водителем бензовоза было допущено нарушение правил дорожного движения, а смерть потерпевшей могла наступить еще и до аварии. Суд решил направить дело для производства дополнительного расследования.

При дополнительном расследовании было установлено, что шофер бензовоза Пронин перед началом движения во встречном реанимобилю направлении перед левым поворотом не убедился, что своим маневром не создает помехи для движения, не уступил дорогу реанимобилю, подававшему звуковые и световые сигналы, чем нарушил ст. 13 Правил дорожного движения27. Все это находится в прямой причинной связи с аварией. По заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть потерпевшей могла наступить до аварии, в результате ее заболевания — острой сердечной недостаточности.

27 С 1 июня 1980 г. введены новые Правила дорожного движения.

Установлено также, что ущерб от повреждения машины с учетом остаточной стоимости уцелевших деталей составляет 2900 руб.

Действия Пронина квалифицированы по ч. 1 ст. 211 УК РСФСР. По этой же статье, но уже по ч. 1 опять предан суду Никифоров.

Он обвиняется в нарушении ст. 13 Правил дорожного движения, т. е. в выезде на перекресток на запрещающий красный сигнал светофора, хотя он мог, как считает следствие, и должен был предвидеть, что стоявший во встречном направлении бензовоз тронется с места и будет делать левый поворот, пересекая путь движения реанимобилю.

Профессия шофера нелегка, а ответственность очень велика.

Установлено, что автомобиль при скорости 50 км/час за одну секунду преодолевает расстояние в 14 м, а для полной остановки автомобиля на сухом асфальте требуется 29 м. Нетрудно подсчитать, что иногда роковые 14 см, недостающие шоферу для предотвращения столкновения, автомобиль проходит за 1/100 секунды.

Работа шофера на автомобиле «скорая помощь» особенно сложна. От скорости, с которой машина доставит больного в стационар, зачастую зависит его жизнь.

Реанимобиль «Мерседес» направляется в исключительных случаях, когда необходима транспортировка больного в особых условиях, с использованием в пути специальных технических средств для предотвращения самого тяжелого исхода.

Никифоров, водитель с большим стажем и опытом работы на «скорой помощи», спешил доставить находившуюся в тяжелом состоянии старую женщину в больницу. Врач торопил его, просил ехать быстрее, и он включил звуковой и световой сигналы.

Подъезжая к перекрестку, Никифоров отчетливо видел, как за разделительной полосой во встречном направлении на линии «стоп» стоит ЗИЛ-130.

Несмотря на красный сигнал светофора, перекресток для движения «скорой помощи» был свободен.

Статья 13 Правил дорожного движения предоставляет право водителю специального транспорта, выполняющему срочное задание, отступать от действующих правил и следовать на запрещающий сигнал при условии обеспечения безопасности движения. Поэтому Никифоров продолжал движение.

На перекрестке, когда между бензовозом и реанимобилем расстояние было меньше остановочного пути, бензовоз вдруг тронулся, начал движение, пересекая путь движущемуся реанимобилю.

В результате произошло столкновение.

Я позволю себе утверждать, что в соответствии со ст. 13 Правил дорожного движения водитель бензовоза Пронин не имел права возобновлять движение, так как видел, что к перекрестку с включенными сигналами приближается автомобиль, оборудованный спецсигналами.

Обвинение исходит из того, что оба водителя допустили нарушение Правил движения. Никифоров следовал на запрещающий сигнал и не обеспечил безопасность движения, а Пронин не пропустил реанимобиль.

Однако детальное изучение обстоятельств происшедшего приводит к бесспорному выводу, что в действиях Никифорова не усматривается нарушение Правил.

Подъезжая к перекрестку, проезд по которому был свободным, он видел стоящий бензовоз на линии «стоп».

Исходя из Правил дорожного движения, он обоснованно мог и должен был полагать, что водитель бензовоза также будет соблюдать предусмотренный порядок и пропустит его машину, пользующуюся преимущественным правом проезда. Он не мог и не должен был предвидеть возможность грубого нарушения Правил дорожного движения водителем Прониным.

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР подчеркивается, что водитель не должен исходить из возможности грубого нарушения Правил дорожного движения водителями.

Если такие требования предъявлять водителям, то движение вообще станет невозможным.

По заключению автотехнической экспертизы, для полной остановки реанимобиля при скорости его движения 50 км/час требовалось в данных дорожных условиях расстояние 29 м, а бензовоз, как установлено по делу, начал пересекать реанимобилю путь движения когда расстояние было 10—15 м, т. е. вдвое меньше остановочного пути. Следовательно, Никифоров не нарушил ст. 13 Правил дорожного движения, так как не мог и не должен был предвидеть, что Промин будет грубо нарушать эти Правила.

Несостоятельность обвинения Никифорова становится очевидной, если обратиться к ст. 9 Уголовного кодекса РСФСР, исключающей ответственность при невозможности предвидеть общественно опасные последствия своих действий.

В мою задачу не входит обвинение подсудимого Пронина, но, защищая Никифорова, я обязан указать, что в силу ст. 13 Правил дорожного движения именно он должен был пропустить реанимобиль, приближающийся к перекрестку. О том, что водитель выполнял неотложное служебное задание, оповещали участников движения специальные звуковые и световые сигналы.

Пронин начал движение, когда до реанимобиля расстояние было 10—15 м, т. е. менее остановочного пути, и поставил тем самым водителя реанимобиля в условия, когда он был лишен возможности путем торможения предотвратить столкновение.

Пронин мог и должен был предвидеть, что создает неизбежную аварийную ситуацию. Он даже не подумал о том, что всякий водитель должен уступить дорогу «скорой помощи».

Пронин говорит, что не видел реанимобиль и не видел и не слышал его сигналы.

Эти утверждения опровергаются как проведенным следственным экспериментом, когда при работающем двигателе и закрытых дверях кабины участники эксперимента услышали сигнал сирены на расстоянии около 100 м, так и показаниями свидетелей-очевидцев происшествия.

Все свидетели, за исключением шофера такси Лавочкиной, утверждали, что реанимобиль был виден на расстоянии более 100 м, а звуковой сигнал был слышен до появления машины.

Свидетель Ванина очень образно передала, как светился маячок на крыше: «он сверкал как электросварка...»

Свидетель Малина показала, что, придя домой (а дом находится в 300 м от места аварии), соседи рассказывали ей, что, находясь в квартире, слышали очень сильный сигнал сирены. Свидетели также показали, что бензовоз начал пересекать путь движения реанимобилю, когда он был от места столкновения в 10—15 м.

Но в суде появился свидетель, чьи показания находятся в противоречии с показаниями других свидетелей. Речь идет о Лавочкиной. Она якобы не заметила маячка на реанимобиле, не слышала сигнала, а увидела машину Никифорова в 50 м от места аварии. Лавочкина путанно и неуверенно давала объяснения.

В показаниях свидетеля Живина мы находим причину такого поведения свидетельницы. Он видел и слышал, как водитель бензовоза в испуге твердил сочувствовавшей ему Лавочкиной: «Правда, ведь сирена не была включена, правда, ведь маячок не горел».

И вот теперь Лавочкина дает обеляющие Пронина показания.

При первом рассмотрении дела у суда возникли сомнения в обвинении И. И. Никифорова по ч. 2 ст. 211 Уголовного кодекса РСФСР и он указал об этом при возвращении дела на дополнительное расследование.

Теперь вам представлен простейший вид обвинения — столкнулись две машины, следовательно, оба водителя виновны. Это типичный образец чуждого нашему закону объективного вменения.

Правонарушение действительно имело место и не должно оставаться безнаказанным, но вину одного нельзя разделить на двоих только потому, что столкнулись два автомобиля. Факт аварии не есть свидетельство виновности.

Тщательный анализ материалов дела дает мне право утверждать о несостоятельности обвинения Никифорова.

Доверием народа вы наделены правом решать судьбы людей, виновных наказывать, а невиновных оправдывать.

Располагая таким высоким доверием, вы лишены права на ошибку, чреватую тяжелыми последствиями для гражданина, его семьи, коллектива, где он работает, и правосудия в целом.

Только оправдательный приговор даст возможность старому солдату, ветерану Великой Отечественной войны, шоферу реанимобиля И. И. Никифорову продолжать свое нелегкое, но благородное дело по оказанию скорой и экстренной помощи людям.

Я прошу оправдать И. И. Никифорова.


* * *


Народный суд вынес Никифорову оправдательный приговор.